Глава 12

Глава 12

Граф

За день до свадьбы Василисы

— Я не понимаю, зачем ехать лично, я мог отправить в больницу парней, — недоумевает друг, он не любит, когда нарушают его планы, особенно когда их нарушаю я. — Уверен, что мне не стоит ехать с тобой?

— Мне не пять лет, Аид, я вполне могу обойтись без няньки, и с каких пор мои решения подлежат обсуждению?

Он не отвечает и только заигравшие на скулах желваки выдают недовольство происходящим.

— Лучше скажи, какого лешего ты все еще здесь, когда должен быть на полпути в столицу?

— Рейс в пять вечера, — пожимает плечами на мой удивленный взгляд.

— Чем тебя не устроила машина? — усмехаюсь.

— Предпочитаю передвигаться с комфортом, — он отвечает как ни в чем не бывало. Клоун. — Насчет Барского…

— Не сейчас, расскажешь завтра, я прилечу вечером. Мне пора.

Он не спорит, кивает только. Информация о женихе Василисы сейчас не столь важна. Свадьбы не будет — это факт. В том, что Аид сделает все как надо я не сомневаюсь. Все разговоры вполне терпят до завтра.

Попрощавшись с другом и отдав последние указания, на что Аид кривится и закатывает глаза, мол, не дурак, все сам знаю, я отправляюсь в больницу.

Аид прав, мне совершенно незачем ехать туда лично, но бредовое чувство долга не дает мне выжидать в стороне. Парни у меня далеко не глупые, переговорить с врачами и организовать транспортировку пациентки из одной клиники в другую они способны и без меня, и по всем законам логики, в условиях моего статуса, именно они должны этим заниматься, но я отчего-то считаю необходимым поговорить с матерью Лисы лично.

В отделении онкологии я ориентируюсь быстро. Найти лечащего врача женщины также удается без труда.

— Я не могу раскрывать информацию о пациентах, — пожилой мужчина садится напротив, смотрит на меня серьезно, подозрительно даже, с опаской косится на парней, непременно сопровождающих меня на каждом шагу, и сейчас стоящих за моей спиной, вынуждая нервничать врача, потому что Аид все-таки параноик.

Однако стоит отдать доктору должное, не прогибается мужик, хоть и боится, на уровне интуиции чувствует опасность. У врачей она вообще неплохо развита, интуиция. И к ним я всегда относился уважительно, а после того, что мне пришлось пережить — и вовсе.

— Вы меня не поняли, у меня уже есть вся необходимая информация и о диагнозе мне известно, о прогнозах в целом тоже.

— Но как же, — удивляется он, — откуда, это…

— Давайте обойдемся без ненужных подробностей, — перебиваю его, — я знаю, что ей нужно дорогостоящее лечение, вы рекомендовали ее дочери центр в столице.

— Простите, а кем вы, собственно, приходитесь пациентке?

— Я знакомый ее дочери, но это к делу отношения не имеет, меня интересует, что нужно для того, чтобы как можно скорее перевезти пациентку отсюда в центр и насколько компетентны специалисты в этой клинике.

Мужчина некоторое время сверлит меня все тем же подозрительным взглядом, а потом вздохнув, откидывается на спину стула и сдается.

— Организовать ее транспортировку я могу в течение нескольких часов, дело только в материальной стороне вопроса. Один из ведущих специалистов этой клиники мой бывший однокурсник, за его компетентность я ручаюсь головой, они готовы принять Ирину Николаевну, но не могут, пока деньги не поступят на счет. К сожалению, квот не хватает и…

— Деньги не проблема, но меня интересует, не лучше ли организовать лечение за границей? Германия, Израиль?

— Я бы не рекомендовал, — мужчина делает паузу, словно подбирая слова, — понимаете, лечение за границей требует определенных затрат, прежде всего времени, которое потребуется на сбор документов, их перевод, потом нужно ждать подтверждение, виза опять же, сопровождение. Это может затянуться на несколько недель. Да и у нас уже давно не девяностые, мы успешно лечим онкологические заболевания, в нашем отделении пока нет подходящих условий, но в столице они есть. И организовать мы сможем все в разы быстрее.

— Вы уверенны? В случае чего ответственность ляжет на вас и спрашивать я буду тоже с вас.

— Побойтесь Бога, молодой человек, — он подбирается, хмурит седые брови, — я тридцать пять лет отдал своей профессии и работал только за зарплату, ваши намеки неуместны. Если вас интересует, получаю ли я долю, нет не получаю. Я вполне доволен тем, что у меня есть, если бы нужно было больше, я бы не работал здесь больше четверти века.

Я киваю и усмехаюсь про себя. Надо же, а я ведь даже не делал открытых намеков.

— Если вы действительно собираетесь помочь, то на вашем месте я бы не медлил, — заключает он под конец.

— Хорошо, — киваю, — сейчас вы расскажете моим людям все подробности, свяжетесь с клиникой, в общем сделаете все, что нужно от вас, а я бы, с вашего позволения, хотел поговорить непосредственно с Ириной Николаевной. Не подскажите, где ее палата?

— Она лежит этажом выше, по лестнице и налево по коридору, крайняя дверь справа, но женщина не очень общительна, будьте к этому готовы, — предупреждает доктор.

Я снова киваю и поднимаюсь со своего места.

— Сделаете все, что скажет Борис Антонович, — обращаюсь к своей охране, и снова оборачиваюсь к врачу, — сколько потребуется времени, чтобы утрясти формальности, при условии, что я плачу по двойному тарифу, за срочность?

— Несколько часов, я думаю.

— Значит я могу быть уверен, что завтра ее будут ждать в клинике?

Он медлит некоторое время, а потом кивает. Прощаюсь и делаю шаг в сторону двери, когда передо мной вырастает Паша.

— Босс, вы…

— Я буду этажом выше, — обрываю его на полуслове.

— Аид меня прикончит, босс, я с вами пойду, — упорствует он. Я, порой, удивляюсь даже и в очередной раз задаюсь вопросом: кто тут главный?

— Там в палате больная женщина, как ты думаешь она отреагирует на появление двух незнакомых мужчин? Ничего со мной за двадцать минут не случится, здесь не облажайтесь.

Он больше не возражает, но явно недоволен, боится. Я бы на его месте тоже боялся. Когда тебе потенциально светит встреча на ринге с ходячей машиной смерти.

— Не сдам я вас, Паш, — произношу и иду к выходу.

Палату женщины я нахожу быстро. К моему удивлению, она одноместная, и в очередной раз у меня в груди неприятно колет. Вряд ли она здесь по доброте персонала, значит Василиса постаралась.

Тут же вспоминаю, как выставил ее за дверь. Тогда мне казалось, что мои выводы верны и решения, следующие за ними — тоже. Я и сейчас не уверен, что был не прав, но по после ознакомления с полученной информацией засомневался. Будет у нас время все обсудить.

В палату вхожу без стука, чем пугаю сидящую на кровати женщину. Она вздрагивает и поднимает на меня взгляд.

— Вы кто? — срывается с ее губ.

— Я друг вашей дочери, — никому ведь не будет хуже, если я немного совру, — добрый день.

— Лиса? Что с ней? Я ведь говорила, знала…

— Ирина Николаевна, — прерываю женщину, — успокойтесь, с вашей дочерью все хорошо. Я здесь по другому поводу.

Я прохожу дальше, беру стул и сажусь напротив женщины. Выглядит она замученной и уставшей. Женщина смотрит на меня непонимающе, а я, тем временем, продолжаю:

— Я здесь, чтобы обеспечить ваше дальнейшее лечение. Вы, наверняка, обсуждали с вашим врачом лечение в столичной клинике, завтра вас будут там ждать.

Брови женщины лезут наверх, глаза расширяются, она открывает рот, двигает губами, но все никак не может подобрать слова. Вполне нормальная реакция для человека, который ждет приговора, а ему говорят, что последний откладывается. Так я думаю ровно до следующей секунды.

— У нас нет таких денег, как бы там ни было, даже работа в столице не обеспечила бы Лисе такой заработок. И просто так такие деньги тоже никто не дает. Что вам нужно от моей дочери? — признаться, она застает меня врасплох. Я даже не сразу нахожусь, что ответить.

— Вас не должны волновать причины моего поступка, от вас требуются только согласие и подпись, — мне кажется, я говорю достаточно твердо, чтобы понять: спорить со мной не нужно. Обычно одного раза достаточно, но это не тот случай.

— Нет, — в очередной раз удивляет меня женщина. — Нам ничего не нужно, оставьте мою дочь в покое, я не стану ничего подписывать и никуда не поеду.

Серьезно? Я знаю, что такое каждый день ждать смерти, смириться с ней практически, сам прошел через это, и, если бы не Аид, может уже и утащила бы меня старуха. Я полгода овощем пролежал, а он меня с ложечки кормил, жить заставлял, собой рисковал. Я выжил, на упрямстве и желании отомстить. Но несмотря на свое прошлое, сейчас я чувствую, как по убывающей, постепенно заканчивается мое терпение. Я молча смотрю на женщину, пытаясь ее понять.

— У вас ведь есть квартира, — вспоминаю, прокручивая в голове личное дело Василисы. — Почему вы не продали ее, когда понадобились деньги? — задаю вполне закономерный вопрос.

Женщина снова вперяется в меня взглядом, в нем всплывает сначала удивление, а потом злость.

— Я не собираюсь оставлять свою единственную дочь без крыши над головой, и вас, молодой человек, это никак не касается.

В ее словах есть логика, если бы не одно «но».

— То есть вас не смущает, что ваша дочь хватается за любую работу, чтобы обеспечить вам лечение, в то время как вы всеми силами ему противитесь?

— Да как вы смеете, — женщина возмущенно вскидывает руки и подается ближе. — Я столько раз просила ее перестать, начать жить для себя, — она всхлипывает, по щекам катятся слезы, но меня они не трогают, — эта операция и лечение не гарантируют мне выздоровление, я не хочу, чтобы моя дочь оказалась на улице.

— Вы прекрасно знаете, что она не остановится, но продолжаете гнуть свою линию, — говорю, пожалуй, слишком жестко и, наверное, это даже жестоко по отношению к больному человеку, но такая вещь как совесть, давно перестала меня беспокоить. — Ваше упрямство могло вылиться в огромную ошибку, которую ваша дочь бы непременно совершила, и все еще может совершить, если я не вмешаюсь.

— Что…— женщина прикрывает рот рукой, смотрит на меня наполненным ужасом взглядом, а я продолжаю:

— Вы сделаете все, что от вас потребуется, с завтрашнего дня вы начнете лечение, — я поднимаюсь со своего стула, заканчивая разговор.

— Вы…

— Если нет, то я позволю вашей дочери продать свою свободу и заключить весьма сомнительную сделку. Свою помощь я предлагаю один раз, у вас будет несколько часов, чтобы принять решение.

Ответа не дожидаюсь, разворачиваюсь и выхожу из палаты, под ошарашенный взгляд женщины. Захлопываю дверь, оставляя ее одну, будучи уверенным в том, что она сделает правильный выбор. Люди всегда его делают, если подтолкнуть в нужном направлении.

Настоящее время

— Ты с ней чересчур суров, брат, — Аид подходит как раз в тот момент, когда я выхожу из палаты Березиной. Оставляю мать и дочь наедине, давая возможность поговорить и осознать.

— Она должна научиться мыслить хладнокровно и держать эмоции в узде. В этот раз мы успели, в следующий ей может не повезти.

— Она всего лишь девочка, у которой болеет мать, — напоминает друг, а я и сам прекрасно помню.

Как помню другую, ту, что точно также пошла на поводу у страхов и эмоций, ту, за которой следом пошел я, и мы оба жестоко расплатились за необдуманный порыв. Теперь она лежит в сырой земле, в могиле, на кладбище, куда я порой прихожу и почти вою от той остаточной боли, что все еще терзает мою давно почерневшую душу. Там, под могильной плитой, глубоко в земле я похоронил и себя, прошлого себя.

— И это не освобождает ее от ответственности за собственные поступки, мне ли тебе объяснять, куда это все может привести.

— Все же это было жестоко, — не соглашается он. — Ты мог просто с ней поговорить, а не пугать до смерти и натравливать Рэми.

— Я не натравливал на нее пса, и ты не хуже меня это знаешь, к чему это мозгое…— торможу себя, понимая, что перехожу черту. Вздыхаю, позволяя себе успокоиться.

— Не кипятись, — Аид примирительно поднимает руки, — и перестань на нее давить, ты пугаешь ее, в этот раз ты перешел черту. Не нужно ее ломать.

— Может сам воспользуешься своим советом? — не выдерживаю, а не хотел ведь, не мое это дело. — Не хочешь объяснить, что в твоей квартире делает подружка Лисы?

— Откуда…

— Считаешь я слепой? Или, может, глухой? Карим? — делаю ударение на его имени, которым, кроме моей сестренки, его давно уже никто не зовет.

Я прекрасно слышал девочку в тот злополучный день, хоть и отошел на приличное расстояние. Она явно не обозналась, она его узнала.

— Это не имеет отношения к делу, — он начинает злиться.

— Как и мои методы. Я не всегда буду рядом, Лиса должна научиться думать головой, а не бросаться во все тяжкие.

Я и сам понимаю, что перегнул. Понял в тот момент, когда увидел блестящие в свете фонарей, полные слез глаза и выражение дичайшего ужаса, застывшее на лице девушки, когда нес ее, вцепившуюся мертвой хваткой в лацканы моего пиджака. Я не ставил перед собой цель сломать девочку, лишь хотел преподать урок.

Ее неумение сдерживать эмоции, и пагубная привычка бросаться в омут с головой, однажды могут сыграть с ней злую шутку. Побег мог бы закончиться трагедией, не знай я наперед каждый шаг. Нужно быть слишком наивным, чтобы полагать, что девчонка успокоится. Аид не одобрял моих методов, как и камеры в комнате. Конечно, я слукавил, в моем доме видеонаблюдение ведется круглосуточно и отовсюду, но ей это знать необязательно. В конце концов это для ее же пользы.

— Только от тебя зависит, будешь ли ты рядом.

— Не говори ерунды, — пресекаю очередной намек.

— Однажды тебе придется перестать жить прошлым…

— Хватит я сказал. Ты переходишь границы, Аид, эта тема закрыта и…

— Кхмм…простите.

Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Лисой.

— Давно ты тут стоишь? — спрашиваю, пожалуй, слишком резко. Девчонка в общем-то не виновата, просто попала под горячую руку.

— Нет, — мотает головой и опускает взгляд, — я только вышла. Я не хотела мешать, мама устала и ей нужно соблюдать режим, — она оправдывается, вновь заставляя меня почувствовать себя мудаком. Я даже не помню, когда в последний раз вспоминал о наличии совести.

— Все нормально? — интересуюсь уже мягче, хватит с нее пока стрессов, я и так достаточно заставил ее понервничать. С другой стороны, мой урок дал свои плоды, и довольно быстро.

Она не отвечает, только поднимает на меня заплаканные, покрасневшие глаза и прежде, чем я успеваю сообразить и отреагировать, бросается ко мне, обнимает за шею и утыкается носом в мою грудь. Ее действия настолько неожиданны, настолько нелогичны, что вопреки всем доводам рассудка, я позволяю ей, обнимаю в ответ, обхватывая тонкую фигурку, осторожно, почти невесомо. И то, что чувствую при этом мне совсем не нравится, это тепло, разливающееся в груди, оно лишнее, чужеродное.

— Я подожду в машине.

Надо же, я успел позабыть, что Аид все еще находился за моей спиной. Я никак не комментирую его поступок, он ведь и шагу мне ступить без охраны не дает, бесится каждый раз, когда я игнорирую его «приказы», а тут.

— Спасибо, — меня отвлекает тихий всхлип. Лиса все сильнее жмется ко мне, теперь уже вцепившись в рубашку тонкими пальцами, и заливая ее слезами.

А потом она поднимает глаза и мне хочется выругаться, впервые за долгое время позволить себе «не фильтровать базар», как сказал бы мой зять, чтоб его. Потому что то, что я вижу в ее взгляде, мне тоже совершенно не нравится. Не надо, девочка, не смотри так, не нужно этой нежности, и благодарности не нужно, я далеко не принц и лучше тебе понять это сейчас.

— Я…спасибо тебе, я даже не знаю…— она запинается, слезы катятся по порозовевшим щекам и что-то внутри меня ломается, какая-то невидимая струна натягивается, выкручивая внутренности. Не должно быть так, слишком долго я глушил в себе даже малейший намек на хоть какие-то человеческие эмоции и лучше бы она по-прежнему смотрела на меня с лютой ненавистью. Откуда только взялась на мою голову.

— Нам пора, — усилием воли возвращаю себе контроль и расцепив объятия, отрываю девчонку от себя, вопреки иррациональному желанию прижать к себе, успокоить, защитить. С трудом вдыхаю воздух, насквозь пропитавшийся ею.

— Да, — она опускает глаза, кажется, даже краснеет, стыдясь своих действий, но вместо того, чтобы развернуться и двинуться к выходу внезапно кладет теплые ладошки на мои плечи, приподнимается на носочки и прижимается губами к моей щеке в нескольких миллиметрах от губ. Наверное, это становится последней каплей, потому что в следующий момент у меня срывает стоп-кран. Осознав неуместность своего поступка, Лиса дергается, отстраняется, поздно. Рывком тяну ее на себя, зарываюсь пальцами в густую темную шевелюру и впиваюсь болезненным поцелуем в ее губы. Она теряется под моим напором, а я не могу, понимаю, что не должен, но ни черта не могу остановиться, целую ее, словно одержимый и шумно выдохнув, она сдается, позволяет мне делать то, о чем я буду жалеть. Мы оба будем.

Я никого не целовал с тех пор, как погибла Лера. И сейчас этот взрыв, этот тайфун противоречивых эмоций сносил все на своем пути, я не должен был, и мерзкое чувство, словно предаю память той, которую любил больше всего на свете разрывают меня на части, а я все равно не могу отпустить девочку, дрожащую в моих руках, робко и неумело отвечающую на поцелуй, словно в первый раз.

И вопреки чувству вины, я не хочу отпускать Лису, не могу просто, только сильнее прижимаю к себе, все яростнее терзая ее губы. Злюсь на нее, на себя, на свою несдержанность. Зачем, зачем ты, девочка, появилась в моей жизни, это ведь ни черта ничем хорошим не закончится.

— Молодые люди, у нас здесь не дом свиданий.

Я прекращаю поцелую и все еще шумно дыша, прижимаюсь своим лбом к ее.

— Иди в машину, — произношу, когда удается вернуть потерянное самообладание. — Иди, — повторяю настойчивее.