Глава 11

Глава 11

Василиса

Я смотрю на огромного монстра, дышащего мне в лицо и в уголках глаз выступают слезы. Потому что это все, это конец. Мамочки. Идиотка неуклюжая. Я понимаю, что кричать и звать на помощь бесполезно, стоит мне только шевельнуться, издать звук и зверь меня загрызет. Я знаю, наслышана о том, как они вгрызаются в горло, сцепив намертво мощные челюсти и ничто не сможет оторвать их от жертвы. Монстр не двигается практически, только скалится и принюхивается, а я замираю, забывая даже дышать и стараясь успокоиться, угомонить бешенное сердцебиение и почти теряю сознание, когда слышу голос.

— Реми место.

Зверь тотчас же делает шаг назад и развернувшись, удаляется. А я не могу встать, не могу пошевелиться, вообще ничего не могу. И мне не приходится этого делать, кто-то подхватывает меня на руки и прижимает к себе. И только сейчас я понимаю, что этот кошмар закончился, что я жива и цела. Облегчение обрушивается на меня взрывной волной, я начинаю рыдать громко и дрожать всем телом.

— Что ж ты такая непослушная, Василиса, — я узнаю голос Графа и понимаю, что именно он сейчас несет меня на руках. Инстинктивно цепляюсь пальцами за лацканы его пиджака, словно если отпущу, он исчезнет, а я снова вернусь туда, на землю, к этому черному исчадию ада, порождению преисподней.

Он вносит меня в дом и вверх по лестнице, в комнате кладет меня на кровать и включает свет.

— Я ведь предупреждал, — произносит он.

Я молчу, меня трясет, мне холодно и хочется укутаться во что-то теплое, спрятаться ото всех, и в первую очередь от этого холодного, мертвого взгляда. Я дрожу так, что зуб на зуб не попадает, слезы катятся по щекам, потому что то, что я сейчас пережила — это вообще за гранью.

— Надеюсь, больше ты не станешь глупить.

— Я говорила, что сбегу, и я сбегу, я не останусь здесь, — мне больно и страшно, но я стараюсь держаться. Он опускает взгляд на мои руки, мои ладони в свои, качает головой и идет в ванну. Возвращается спустя пару минут с аптечкой.

— Кажется, скоро это станет традицией, — он осторожно поворачивает мою левую ладонь и я, дернув руку, начинаю шипеть, потому что запястье простреливает острой болью. Мужчина, конечно, это замечает. — Завтра тебя отвезут в больницу.

— Со мной все нормально.

— Лиса.

— Ты не понимаешь да? Мне плевать, плевать на твои приказы, плевать на твое зазнавшееся эго, я не знаю, почему все так тебя боятся, почему никто не препятствовал, когда твои люди утащили меня со свадьбы, но я не боюсь. Мне нечего терять, ясно тебе, ты все уничтожил. И я сбегу, сегодня у меня почти получилось…

— Ты не представляешь, о чем говоришь, девочка, — он перебивает меня внезапно, — ты ведь даже не думала, когда соглашалась на эту свадьбу, не так ли? И сегодня, судя по всему, не использовала мозги по назначению. Твои эмоции не позволяют тебе рационально мыслить. А что касается твоего побега, серьезно? Ты правда думаешь, что я настолько глуп, а моя охрана — дебилы?

— Что?

Я не сразу понимаю смысл его слов. Он смотрит на меня, ждет, пока я осознаю и я осознаю. Сволочь! Какая же сволочь! Я толкаю его в грудь, несмотря на боль в запястье, бью со всей силы, так, что самой больно. Он с самого начала знал, все знал, а я была марионеткой в руках кукловода. Я с самого начала была в ловушке, подопытный кролик, думающий, что он обманул, обхитрил сумасшедшего ученого, а на самом деле ставший очередным безумным экспериментом.

— Ты…да ты…я могла повредить себе что-нибудь, твой пес мог загрызть меня.

— Реми бы тебя не тронул. И на будущее, Лиса, здесь по всюду камеры, кроме этой спальни, и это только потому, что я все еще добрый, если ты продолжишь выкидывать подобные финты, я добрым быть перестану. Это был урок, Лиса, надеюсь, ты его усвоила.

— Ты монстр, боже, какой же ты монстр, — я кричу, глотаю слезы, а он просто разворачивается и уходит.

Он оставляет после себя невидимый шлейф отчаяния и безнадежности ситуации, а я смотрю на закрытую дверь и понимаю: какими бы изощренными ни были мои потуги, этот человек всегда будет на шаг впереди. Глупая, Лиса, ты ведь никогда не была дурой, так в какой момент ты променяла холодный, расчётливый ум и твердость характера на повышенную эмоциональность и беспросветную тупость? Когда безмозглость и скудоумие успели стать твоими неизменными спутниками?

В ушах все еще звенят жесткие, бьющие наотмашь слова Графа. Урок. Это был просто урок. Он ждал, предвидел каждый мой шаг, наблюдал за моими метаниями, глядя в экран и тихо ожидая, пока я совершу ошибку, точно зная, что не разочарую. И я не разочаровываю. Жестоко. Он мог просто остановить меня, но не стал. Позволил мне испытать весь тот ужас, что испытывают жертвы, угодившие в пасть хищника, в качестве закуски. Кем надо быть, чтобы проворачивать подобные вещи, кем надо быть, чтобы так учить?

Понимаю, что теперь уже мало, что могу изменить, что от меня ничего не зависит и все, абсолютно все в руках этого непростого человека. И только от него зависит, каким будет мое завтра и наступит ли оно вообще. И, если бы от этого зависела только моя жизнь, все было бы не так плачевно, но мама, она ведь там, совсем одна. Господи, да я даже не знаю, в порядке ли она.

Из глаз самопроизвольно брызжут слезы, я не помню, как и зачем встаю и иду к двери, как преодолеваю темный коридор и лестницу. В доме тихо и темно, лишь тусклый свет уличных фонарей, проникающий сквозь не зашторенные окна кухни, освещает пространство вокруг. Я даже не знаю, зачем спустилась, зачем покинула «свою» комнату и только у той самой лестницы, ведущей вниз, туда, где находится такой же пленник, как и я, — брат по несчастью, останавливаюсь и осознаю, что нахожусь в запретной для меня зоне.

И надо бы уносить ноги, пока мое вторжение еще остается незамеченным, надо, и я даже собираюсь развернуться и уйти, ругая себя за собственную дурость и не понимая, в какой момент ноги сами понесли меня в эту сторону, когда снизу доносятся приглушенные, еле слышные голоса. Один из них знакомый — твердый, холодный, второй — сиплый, охрипший. Видно, дверь в камеру пленника открыта, но мне так и не удается уловить суть разговора. И вопреки собственным желаниям, вопреки здравому смыслу, вместо того, чтобы уйти, я делаю шаг вперед, еще один и так пока не оказываюсь в непосредственной близости от двери в камеру, распахнутой настежь. Не знаю, чем руководствуюсь, наверное, подсознательно стремлюсь убедиться в своей правоте, в том, что первое впечатление об этом человеке меня не обмануло.

— Пить, — доносится до моих ушей. Это совершенно точно узник, прикованный к кровати. В сознание врывается недавно обнаруженная мной картина — бледный, избитый мужчина в бессознательном состоянии. Что за зверем нужно быть, чтобы сотворить такое с человеком? Что нужно сделать, чтобы с тобой такое сотворили?

— Хватит, врач сказал понемногу, — это Аид. Усмехаюсь, верный пес всегда рядом с хозяином.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осмыслить брошенную им фразу. Врача? Зачем вызывать врача тому, кого вы лично превратили в кровавое месиво? Чтобы помучить? Добиться окончательного результата? Меня мутит от одной лишь мысли о том, что бедняге придется пережить все это снова, а потом оглушающей волной накатывает ужас, а подсознание услужливо рисует неприглядные картинки, всплывающие перед глазами плотным полотном. Ты можешь быть следующей, Лиса. Достаточно лишь разозлить этого монстра. Ноги перестают слушаться, при этом намертво врастая в пол, ступни становятся тяжелыми, словно к каждой из них привязали груз весом в несколько килограммов.

— Продолжай, — голос Графа, все тот же спокойный, ледяной тон, от которого каждый раз мурашки по телу.

— Нечего продолжать, — сипит пленник, — меня избили и закопали… живьем, очнулся я здесь.

— За что?

— Неважно.

— Давай условимся на будущее, Азазель, если я о чем-то спрашиваю — ты отвечаешь, без лишних умозаключений. Я могу вернуть тебя обратно, твоя смерть — дело времени, филантропия и альтруизм — это не про меня. Рассказывай, или мои ребята вернут тебя туда, где нашли.

На последних словах я понимаю, что пора сматывать удочки, обдумывать буду потом. Я разворачиваюсь, едва перебирая ногами и по закону подлости цепляюсь носком за непонятно откуда взявшийся на полу предмет. Удержаться на ногах мне, к счастью, удается, но несдержанный писк, сорвавшийся с губ, выдает меня с потрохами. Глупо бежать, конспирация с треском провалена. Я слышу тяжелые шаги за спиной и сгорбившись, вжимаю голову в плечи, словно это поможет остаться незамеченной.

— У тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, да?

Оборачиваюсь, двое мужчин стоят напротив меня и сверлят взглядами.

— Продолжай, — бросает Граф Аиду, а сам делает шаг ко мне. — Пойдем.

И я иду, не спорю, не пытаюсь сопротивляться. Ноги сами несут меня вслед за мужчиной, а страх отчего-то отступает, отпуская меня, разжимая душащие объятия. Чувствую какое-то странное, необъяснимое облегчение, не до конца понимая, что именно послужило причиной подобным изменениям в моем сознании. То ли услышанное и непричастность Графа к состоянию пленника, который и не пленник вовсе, то ли абсолютно спокойная реакция на мое появление. Но что-то явно изменилось, словно невидимые оковы спали.

— Много успела услышать? — мужчина останавливается посреди кухни, до которой шел, не оборачиваясь, прекрасно зная, что пойду следом.

— Не… — прокашливаюсь, пытаясь избавиться от кома, вставшего поперек горла. — Нет. Что теперь? Избавишься от меня?

Он усмехается, взгляд как будто теплеет, странный метаморфоз, непривычный, пугающий даже. А потом он поворачивается к стоящей позади него столешнице, наливает воду в стакан и протягивает мне.

— Пей.

Я беру послушно стакан, делаю глоток, не спуская глаз с мужчины.

— Нет, Лиса, я не стану от тебя избавляться, — отвечает на мой вопрос и добавляет: — пока.

И на «пока» я давлюсь водой, а он вздыхает шумно и качает головой.

— Ты слишком впечатлительная, Лиса, эмоциональная, не умение сдерживать минутные порывы однажды может сыграть с тобой злую шутку.

Он говорит, а я улавливаю едва заметную нотку горечи в голосе, словно он знает, о чем говорит. Взгляд мужчины снова меняется, опять приходит пустота в глубине голубых глаз и какой-то, практически неуловимый, отблеск боли. Или я вижу то, что хочу видеть? Что с ним случилось, люди не превращаются в ледяные глыбы без причин. О чем ты, Лиса, он похитил тебя, силой увел с собственной свадьбы, запер в своей непреступной крепости, натыканной камерами и охраняемой тремя огромными, клыкастыми чудовищами, не позволяя быть там, где ты должна быть. Какое тебе дело до его состояния?

— Ты…— я запинаюсь, подбирая слова, — да что ты обо мне знаешь? Тебя когда-нибудь похищали с собственной свадьбы, от которой зависела жизнь самого родного тебе человека, единственного близкого? Тебя запирали против воли в чужом доме, преподавая жестокие уроки? Удерживали насильно там, где тебя не должно быть? Ты когда-нибудь считал каждую копейку, голодая днями напролет, потому что каждая из них на счету? Тебя гнали с работы, приносящей хороший доход и удерживающей наплаву, за чужие грехи, при этом втоптав в грязь? Или может тебе приходилось терять любимого человека, смотреть, как он умирает и понимать, что ты ни черта сделать не можешь? Так что ты знаешь, о моей эмоциональности? Ты ни черта не знаешь, — я говорю на удивление спокойно, монотонно, голос не срывается даже тогда, когда слезы душат, не позволяя продохнуть.

Погруженная в собственную боль, я не сразу замечаю, что мужчина напрягся, изменился в лице. Плотно сжатые челюсти и играющие на скулах желваки кричат, что надо сматываться, что вот-вот последует взрыв. По виду Графа понимаю, что, видимо, окончательно перешла черту и сейчас грянет гром. Я делаю шаг назад, словно это поможет, если не остановить взрыв, то хотя бы оказаться подальше от ударной волны. Но вопреки мои ожиданиям, мужчина только шумно вдыхает воздух и произносит тихо:

— Иди наверх, Лиса, сейчас я не в том состоянии, чтобы вести конструктивный диалог. О твоей матери и ее состоянии мы поговорим завтра, если не будешь чудить.

— Что? — я не двигаюсь с места, ошарашенная его словами. То есть он знал? Он все это время знал и продолжал держать меня здесь?

— Завтра, Лиса, все завтра. Иди я сказал, — на последнем слове он повышает голос, — иначе я передумаю.

Я колеблюсь, все еще пытаясь осознать его слова. Мама, мамочка. Во что же я тебя втянула?

— Иди, — рявкает мужчина уже не сдерживаясь, и я срываюсь с места, бегу в комнату и запираю за собой дверь. Некоторое время стою посреди спальни, желание вернуться и потребовать объяснений рвется наружу, но я беру себя в руки. В этот раз беру и просто опускаюсь на жесткий ковер, вновь и вновь прокручивая в голове последний диалог. Вопросов становится все больше и ни на один из них я не нахожу ответа. Завтра, он сказал завтра. В голове полная неразбериха, но какая-то необъяснимая искорка надежды, зарождается где-то глубоко внутри. Завтра. В глазах внезапно мутнеет, комната вокруг начинает кружиться, теряя очертания, тело становится ватным, и я уже практически теряю сознание, когда где-то на его задворках мелькает мысль, что в стакане была не просто вода.

Тук. Тук. Тук.

Удар, еще удар.

Я морщусь, во рту полная засуха, а со стороны доносится неприятный звук, и я не сразу понимаю, что это всего лишь стук в дверь. Приподнимаюсь и обнаруживаю, что лежала на полу. Тело неприятно ломит, словно не на полу спала, а в сундуке. Как я вообще умудрилась заснуть на ковре? Моргаю несколько раз, силясь вспомнить события вчерашнего вечера. Вода! Настойчивый стук в дверь прерывает мой мозговой штурм и, поднявшись с огромны усилием, я бреду к двери.

— Доброе утро, — на пороге стоит Аид.

— Я бы не сказала.

— Вас ждут внизу, у вас пять минут, — проигнорировав мои слова, он разворачивается и удаляется, а я глупо пялюсь ему в спину. А потом на меня внезапно обрушиваются воспоминания и Аид отходит на второй план.

ОН обещал объяснить.

Мне требуется не более двух минут на гигиенические процедуры, о том, чтобы переодеться я не думаю, вылетаю в коридор и мчусь к лестнице и вниз.

— Быстро, — произносит сидящий за кухонным столом Граф, окидывая меня скептическим взглядом. Вид у меня так себе, да. Сама знаю. Да и плевать. — Доброе утро, сядь позавтракай.

Я хочу возразить, открываю рот, но тут же его закрываю, прекрасно помня о последствиях. Сцепив зубы, прохожу и сажусь на стул, никак не реагируя на донесшийся со стороны несдержанный смешок. Только голову поворачиваю, и злобно смотрю на Аида, которому ситуация отчего-то показалась смешной. Граф все это никак не комментирует, молча поглощая яичницу. Впихиваю в себя завтрак, так быстро, словно от этого зависит моя жизнь.

— Пищу желательно прожевывать, а не просто глотать.

— Ты сказал, что мы поговорим о…

— Я не страдаю провалами в памяти, Василиса. Ты закончила?

Я киваю, опустив взгляд.

— Тогда поехали, — произносит он и прежде, чем я успеваю вставить хоть слово, поднимается с места и быстрым шагом выходит из кухни. Очнувшись, я подскакиваю и бегу за ним, нагоняю уже у самого выхода.

Во дворе нас ожидает кортеж из трех «танков».

— Куда…

— Увидишь, — Граф не позволяет мне договорить и открывает передо мной дверь. Я не сопротивляюсь, просто зная, что это ничего не решит. Молча забираюсь на заднее сидение, Граф садится рядом.

Весь путь мы едем в полной тишине. Никто из нас не пытается заговорить. Мне до зуда хочется забросать его вопросами, но вспоминая наши немногочисленные диалоги, я рассуждаю, что лучше мне помолчать. Он не отнекивался, не пытался юлить и взять свои слова обратно, а потому и я решаю подождать. Какая-то, едва уловимая, искорка доверия проскальзывает в сознание. Глупо, особенно в свете последних событий, еще вчера я пыталась влезть на крышу и сбежать от этого человека, а сегодня мне хочется ему поверить. К тому моменту, когда машина достигает пункта назначения, я успеваю известись и накрутить себя до чертиков, окончательно теряясь в догадках, но, когда автомобиль притормаживает, а я машинально бросаю взгляд на окно, мое сердце делает кульбит и останавливается на мгновение. Я узнаю здание, которое тысячи раз видела на глянцевой брошюре. Я разглядывала его часами, вчитывалась в каждую строчку на бумаге, каждый вечер, перед сном. Это практически стало традицией. Глубоко внутри рождается догадка, от чего сердце заходится в бешенном ритме и удары гулом отдаются в ушах.

— Ты меня слушаешь? — слышу сквозь шум в ушах.

— Я…

— Пойдем, — не дожидаясь, пока ко мне вернется способность складывать слова в предложения, Граф выходит из машины, придерживая для меня дверь.

Я все еще не верю, отгоняю радостные мысли, страшась разочароваться, боясь, что все разрушиться, как карточный домик. Молча следую за мужчиной, периодически оборачиваясь и косясь на его охрану. Сегодня они почему-то изменили своему привычному виду и вместо белых костюмов, на них красовались черные. Граф, не произнося ни слова, проводит меня по коридорам, вверх по лестнице, игнорируя лифт, на третий этаж, где останавливается у самой дальней двери.

— Входи, — командует он, открывая дверь, а я пошевелиться не могу больше, тело отказывает, ноги не двигаются, я до последнего боюсь увидеть там не то, что ожидаю больше всего. — Лиса, — уже настойчивее, выводя меня из ступора.

Я делаю шаг внутрь, палата встречает меня тишиной, внутри никого нет и я растеряно оглядываюсь и оборачиваюсь к Графу. Нет, ну нет, это ведь не очередной урок послушания? Я ведь все сделала, как он сказал, я… Чувствую, что вот-вот на глазах выступят слезы. Господи, когда я превратилась в такую плаксу? Смотрю на мужчину, ищу в его взгляде хоть намек на объяснение, а он только кивает куда-то вперед. Проследив за его взглядом, натыкаюсь на окно, присматриваюсь и сквозь неплотные шторы мне удается разглядеть силуэт за окном.

— Иди, — разрешает мужчина и подталкивает меня к вперед, сам же не двигается с места. И я, наконец придя в себя, срываюсь и лечу вперед, только теперь заметив дверь, ведущую на террасу. Открываю ее с такой силой, что он с грохотом бьется о косяк.

Мама вздрагивает и поворачивается, а меня ноги держать перестают, все, на что меня хватает — подойти ближе и упасть на колени, рядом с ней, вцепляясь мертвой хваткой в ее халат, словно если отпущу, она исчезнет. Я больше не пытаюсь сдерживать слезы, утыкаюсь носом в колени мамочки и начинаю рыдать навзрыд.

— Лиса, доченька, ну что ты, — мама гладит меня по голове, успокаивает, а сама всхлипывает. Поднимаю голову и встречаюсь с ней взглядом. Она выглядит все такой же уставшей, но лицо, кажется, преобразилось, нет в его выражении той удрученности, отсутствия желания жить. — Ты прости меня, доча.

— За что? — всхлипываю, не понимая, к чему это она. — Как ты здесь оказалась?

Не знаю, зачем спрашиваю, все и так понятно. Он привез. Но как, не силой же тащил? Она наотрез отказывалась от лечения, она жить отказывалась и ни за что бы не доверилась незнакомому человеку, не пошла бы с ним против воли.

Мама, словно почувствовав, что за нами наблюдают, оборачивается и смотрит сквозь окно. Какое-то время они с Графом сверлят друг друга взглядами, но мужчина не спешит двигаться, просто стоит, словно к месту пригвожденный.

— Он…как он тебя уговорил? — прерываю гляделки.

— Некоторые могут быть весьма убедительными, — мама снова поворачивается ко мне, я продолжаю смотреть на человека, который, кажется, спас ей жизнь.