Глава 4

Глава 4

Василиса

Не знаю, сколько стою перед закрытыми дверями уже ставшего родным клуба. Словно жду, что они вот-вот откроются и мне сообщат о досадной ошибке. Быть может, даже извинятся. Но нет. Ничего не происходит и на смену злости приходит отчаяние и дикая усталость. И в голове ни одной путной мысли. Поверить не могу, что он просто выставил меня, даже не дослушав. Обвинил черт знает в чем и опустил ниже плинтуса, добивая своими грязными намеками.

Не собиралась я руки распускать, само как-то вышло. А потом взявшийся из ниоткуда брюнет и взгляд его бешенный, умей он им испепелять, от меня бы горстка пепла осталась, не более. Его слова до сих пор звоном в ушах отдаются. И понимаю, что все могло закончиться гораздо хуже, для меня хуже, только не легче от этого ни разу.

Домой добираюсь в полубессознательном состоянии, только чувствую, как слезы по щекам катятся. Вхожу в маленькую прихожую нашей малогабаритной однушки. Заперев дверь, скатываюсь по ней на холодный пол и наконец отпускаю себя, позволяя себе разрыдаться. Побыть слабой, пока никто не видит и не слышит. Потому что больно, так больно и страшно, что выть хочется. И никто не придет на помощь, никто не решит твои проблемы, потому что это не гребанная сказка, а ты не сказочная принцесса, Лиса. Это реальность. Жестокая, не терпящая слабых, реальность.

Жизнь, которая в очередной раз тебя поимела, потому что нет в ней места слабым и обездоленным, они где-то там, на окраине, проживают свой век, пока сильные одним взмахом руки решают судьбы тех, до кого им в общем-то и дела нет. Как нет дела этим хозяевам жизни, до какой-то танцовщицы, каких десятки, свистни и прибегут. И плевать, что у этой танцовщицы мать больна и лечение вообще-то денег требует.

Плевать, что какой-то там танцовщице жрать, порой, нечего, потому что экономия должна быть экономной. И еще больше плевать, что невиновата ни в чем эта танцовщица и уволили ее незаслуженно. Плевать. Плевать. Плевать.

Да провались ты пропадом и клуб твой туда же, чтобы ни следа, ни единого упоминания не осталось. Ненавижу. Как же я всех их ненавижу.

Долбанные вершители судеб. И нет никакого бумеранга на самом деле, не существует он, а если и существует, то предназначен он исключительно для слабых. И сейчас я об одном только жалею. Жалею, что не расцарапала в кровь эту наглую, самодовольную физиономию. Сволочь!

Когда моя маленькая истерика наконец стихает, я поднимаюсь на ноги и бреду в душ. Все, Лиса. Это всего лишь еще один плохой день, будет лучше, обязательно будет. Нужно только продержаться, потерпеть. Найти работу, еще одну. Может две. А дальше…дальше видно будет. Нужно держаться, ни ради себя, ради мамы. Потому что она уже сдалась, а тебе, Лиса, сдаваться нельзя, иначе все эти старания были в пустую. На увольнении жизнь не заканчивается, этот клуб не единственный в городе. А если не клуб, то что-нибудь еще подвернется. Да хоть бы и грузчиком. Лишь бы платили.

Теплый душ возвращает былой настрой. Нужно лишь пережить эти сложности и шагать дальше, с гордо поднятой головой. Я не сломалась в тот день, когда маме сообщили о диагнозе, не сломалась, когда случился рецидив. И сейчас не сломаюсь. Потому что нет никого роднее у меня в этом мире, и лучше умирать от усталости, валясь с ног, чем потерять единственного близкого человека в этом огромном мире. В мире, в котором ты никому не нужен.

После душа позволяю себе немного вздремнуть и когда мой четкий сон нарушает громкий звон будильника, чувствую себя так, словно меня танком переехали, а потому еще бульдозером раскатали по поверхности, чтобы наверняка. Отметаю желание поваляться в постели, потому что там, на другом конце города, в белой, тоскливой палате лежит мой самый родной человечек.

Собравшись и перекусив наскоро сварганенной яичницей, покидаю квартиру и быстро сбегаю по лестнице. Примерно через час стою у входа в палату мамы, не решаясь войти. Потому что знаю, что там увижу. И мне будет больно, как это бывает всегда, когда я прихожу ее навестить. Она сгорает на глазах, тает, словно снег, встретившийся с теплыми лучами солнца. Больше нет тех сияющих жизнью, светящихся глаз, нет тех пухлых розовых щек, на которых то и дело появлялись до ужаса милые ямочки, нет той счастливой улыбки, вселявшей надежду даже в самые плохие дни. Ничего нет. На смену им пришли осунувшийся вид, потухший взгляд и обтянутые бледной кожей острые скулы.

Вдохнув в легкие побольше воздуха, нажимаю на ручку и открываю дверь. Мама лежит с закрытыми глазами и, кажется, не замечает моего появления. Бледная и совершенно замученная бесконечными процедурами, которые, кажется, делают только хуже. Смотрю на нее и первая мысль: «она снова похудела». Неудивительно, если каждый прием пищи вызывает у нее тошноту, а порой и рвоту.

— Привет, — произношу тихо, словно боюсь разбудить. Мама едва заметно вздрагивает и разлепляет тяжелые веки, а я смотрю на темные круги под глазами, на обветренные и потрескавшиеся губы, на тонкие, покрытые гематомами руки, на которых от постоянных капельниц уже живого места не осталось, и у меня сердце до размеров крохотной песчинки сжимается. Не могу я на нее такую смотреть, это тяжело, больно. И от понимания, что изменить ничего не могу, еще больнее становится. Так, что дыхание спирает и грудная клетка горит.

— Привет, — отвечает мама и делает попытку улыбнуться, правда, получается совсем плохо. Беру стоящий неподалеку стул, ставлю его возле кровати и сажусь напротив мамы.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — стандартный ответ. Всегда один и тот же. Моя мамочка она такая, никогда не жалуется и не сетует на судьбу. Только вот сдается раньше времени. — Как твои дела? — спрашивает едва слышно, внимательно вглядываясь в мое лицо. А я сейчас понимаю, что дура я беспросветная. Потому что следы заметать надо и опухшие от слез глаза очень многое могут сказать. И нужно было замазать, привести себя в порядок прежде, чем появляться на глаза матери. Она же как сканер, все видит, а что не видит — чувствует.

— Все хорошо, мам, — пытаюсь держаться, но голос дрожит, и я с треском проваливаю свой собственный спектакль.

— Лиса, ты почему плакала? — мама зрит в корень, а я в очередной раз мысленно себя отчитываю. Дура. Дура. Дура.

— Я не плакала, просто устала и…

— Зачем ты мне врешь, — перебивает меня и мне становится стыдно. Опускаю взгляд на руки, которые не знаю куда деть.

— Мам, все нормально. Я хочу с тобой поговорить, и ты должна меня услышать.

— Нет, — отрезает мама прежде, чем я вообще успеваю что-либо сказать.

— Что…

— Я знаю, что ты сейчас скажешь. Нет, Лиса, мы не будем продавать квартиру, я не оставлю свою дочь без жилья, забудь об этом.

— Но… — смотрю на нее с открытым ртом. Я ведь даже сказать ничего не успела, да что там, я даже подумать толком не успела. Да, однажды я уже предлагала такой вариант развития событий. Мама наотрез отказалась. Аргумент был тот же.

Квартира принадлежит ей, без ее согласия ее не продать.

— Лиса, даже не начинай. Я тебе в прошлый раз все сказала.

— Мам, тебе нужна операция в столице, а лучше за границей, у нас нет таких денег, у нас…это выход, понимаешь, ты будешь жить, а квартира…да черт с ней, я заработаю, слышишь.

— Нет, Лиса. Теперь ты меня послушай, мы не будем ничего продавать и ты, — она смотрит на меня внимательно, пригвождая взглядом к месту, — ты прекратишь работать на износ и вернешься в университет. Я не хочу, чтобы моя единственная дочь тратила свою жизнь в пустую, корячась на десяти работах. Я хочу, чтобы ты жила нормальной жизнью, чтобы у тебя было жилье, друзья, молодой человек, в конце концов. Я умираю, Лиса, операция ничего не гарантирует…

— Не говори так, — перебиваю ее, потому что не хочу это слушать, не хочу, чтобы она себя хоронила. Как она не понимает, что без нее мне все это не нужно. Я просто не смогу без нее. Не могу ничего с собой поделать, слезы сами катятся с глаз и падают на руки. Ничтожество. Слабая, какая же ты жалкая, Лиса.

— Я говорю, как есть, Лисичка, и не надо плакать. Лиса, так бывает, люди умирают, хватит уже, просто дай мне умереть спокойно. Живи своей жизнью, у тебя все впереди, не надо гробить себя, тратя время и силы на больную мать.

— Мам…

— Все, Лис, я устала, ты иди домой, я хочу поспать.

— Мам.

— Иди, Лиса, — произносит тихо, закрывает глаза и отворачивается, давая понять, что разговор окончен.

Сжимаю кулаки, стискиваю зубы, чтобы не закричать от собственного бессилия. Ну как. Ну почему она не хочет бороться за свою жизнь? Ей ведь только нужно захотеть жить.

Мама больше ничего не говорит, глаза по-прежнему закрыты и мнее ничего не остается, как выполнить ее пожелание. Поднимаюсь, пообещав мысленно, что мы обязательно продолжим этот разговор и выхожу из палаты. Погруженная в собственные переживания, не замечаю идущего на встречу лечащего врача мамы и, конечно, грубо на него налетаю.

— Простите, — произношу прежде, чем осознаю, с кем столкнулась.

— Здравствуйте, Василиса Владимировна, хорошо, что я вас встретил, — торопливо говорит седовласый, пожилой мужчина. Нахмуренные брови и опечаленный вид не предвещают ничего хорошего. Он даже еще ничего не говорит, а я уже понимаю, что сейчас он сообщит мне об очередном ухудшении состояния мамы.

— Ей становится хуже? — спрашиваю, уже зная ответ на вопрос.

— Видите ли в чем дело, Василиса, в прошлый раз мы удалили опухоль, к сожалению, это только на время отдалило процесс. Консервативное лечение, как я уже говорил, нецелесообразно, состояние вашей мамы ухудшается. Я настаиваю на повторной операции, мы можем провести ее у нас, но лучше, если все-таки вы свяжетесь с клиникой, которую я вам советовал. У них колоссальный опыт и…

— Я вас поняла, я свяжусь с ними в ближайшее время. Простите, мне нужно идти.

Понимаю, что поступаю невежливо и, по-хорошему, нужно расспросить его подробнее, узнать, сколько у меня есть времени, каковы прогнозы, задать кучу правильных вопросов, которые, почему-то, сейчас повылетали из головы, но вместо этого я просто обхожу мужчину и бреду по длинному коридору к выходу. Время. У меня больше нет времени. И денег нет. Той смешной суммы, что мне удалось скопить явно не хватит на операцию, последующую терапию и реабилитацию в частной столичной клинике. А государственные…у них своих столичных пациентов хватает, найти бы для всех место. Выхожу из здания, поднимая глаза на затянувшееся тучами серое небо и в очередной раз не могу сдержать слезы. В голове хаотично летают мысли, вопросы, ответы. Но нет ни одного правильного. Подхожу к обветшалой, видавшей лучшие дни лавочке, и падаю на нее обессилено. И думаю, думаю, думаю, прокручивая в голове варианты. Ругаю себя за глупую принципиальность. Может не была бы такой гордой, глядишь, уже бы набрала нужную сумму, а то и…

А потом в голову приходит совершенно абсурдная идея. Я зареклась просить у тех, кто всегда нас ненавидел. Но сейчас, когда на кону стоит жизнь мамы, я готова умолять их о помощи. Потому что нет у меня выбора, кроме как сейчас идти на поклон к семье отца и просить их спасти мою маму.

Подрываюсь с места, ноги сами несут меня в сторону остановки и уже через полчаса я стою в центре города, напротив высокого здания, в котором находится офис, когда-то принадлежавший моему отцу, а теперь…теперь он принадлежит этим гиенам, к которым я обещала себе не обращаться, и сейчас нарушаю данное самой себе слово.

В здание мне просто так войти, естественно, не позволяют. Останавливают у входа, а потом пристально следят, пока набирают номер нужной приемной. А я только сейчас понимаю, каким глупым и опрометчивым был мой порыв. Здесь меня никто не ждет и нужно было ловить дядьку вечером, у дома. Моего бывшего дома, который теперь принадлежит брату отца.

Уже собираюсь развернуться и покинуть холл, когда, к моему удивлению, мне выдают пропуск и позволяют пройти.