Глава 5

Глава 5

Василиса

Улыбнувшись охраннику вымученной улыбкой, я двигаюсь в сторону лифтов. Если бы не сложившаяся ситуация и не поджимающие сроки, я бы ни за что сюда не пришла. Только в жизни не всегда все происходит так, как хочется нам, не всегда она играет радужными красками, бывает так, что все краски вокруг тускнеют, и ты тонешь в болоте, дергаешься, силясь выплыть, вырваться, ухватиться за тоненькую веточку, а она ускользает от тебя каждый раз, стоит только приблизиться.

Вот и я сейчас тону, тону в болоте из безысходности и отчаяния, вынужденная идти на поклон к тем, кто вышвырнул нас из родного дома и чувствуя себя при этом так, будто меня на помост для смертной казни ведут, а я не сопротивляюсь даже.

Лифт издает характерный звук, извещающий о прибытии и его двери раздвигаются, выпуская наружу немногочисленных пассажиров. Вхожу внутрь и взгляд непроизвольно цепляется за отражение в зеркале. Благо, в лифте я одна. Смотрю на себя и не узнаю просто, в ярком освещении светодиодных ламп мой, и без того непривлекательный облик, сейчас выглядит еще печальнее.

И когда я успела превратиться из вполне себе симпатичной девчонки в то, что сейчас отражалось в зеркале? Уставшая, осунувшаяся с красными опухшими глазами и синими на пол лица кругами. Да, Лиса, браво, в свои неполные двадцать ты мечта производителей косметики.

Когда лифт останавливается на нужном этаже, меня охватывает дрожь. Стоило, наверное, заготовить речь, прежде чем приходить. Мне всегда было сложно просить, не привыкла я этого делать, мне было проще самой, но отчаянные ситуации требуют отчаянных мер, так ведь? Выхожу из лифта, когда двери в очередной раз раздвигаются, и попадаю прямиком в приемную. Я уже здесь бывала, давно, в прошлом, когда еще папа был жив и все это принадлежало ему.

Правда, с тех пор здесь многое изменилось. Нет больше тех живых обоев на стенах, удобного, мягкого и приятного на ощупь огромного дивана, нет целой дюжины горшков с самыми разнообразными растениями, которые так любила папина секретарь, нет того уюта, что чувствовался стоило только оказаться в этом месте. На смену ему пришли голые белые стены, маленький кожаный диван в углу и стеклянный стол с сидящей за ним платиновой блондиночкой, что-то увлеченно и торопливо печатающей на клавиатуре.

— Хмм, добрый день, — обращаю на себя внимание блондиночки, которая, оторвавшись от экрана монитора, переводит на меня взгляд, совершенно не стесняясь разглядывая и не скрывая презрительной ухмылки. — Мне к Игорю Павловичу.

— Проходите, Вас уже ждут, — она даже не уточняет кто я, бросив короткую фразу, девушка демонстративно отворачивается и снова утыкается в монитор.

А я, набрав в легкие побольше воздуха, двигаюсь вперед, к двери, порог которой обещала себе не переступать. Подхожу ближе, нажимаю на ручку и открываю дверь. Дядя Игорь сразу же поднимает голову и, усмехнувшись, откидывается на спинку огромного кресла. Сколько мы не виделись? Почти десять лет? Я бы рада еще столько же его не видеть. Он постарел и довольно сильно изменился. В сидящем за столом, тучном мужчине, с порозовевшими щеками и отчетливо выделяющимся вторым подбородком, я с трудом узнаю когда-то вполне симпатичного, пусть и немного худощавого, брата моего отца.

— Неожиданный визит, — выдает, не удосужившись даже поприветствовать. В голосе издевка, в глазах презрение. Мне не привыкать, другого отношения к себе я и не помню.

— Здравствуйте, — отвечаю, закрывая за собой дверь, но продолжаю стоять у порога. Пройти дальше и присесть мне предлагать не собираются, а мне и не нужно, на расстоянии оно как-то лучше соображается.

— С чем пожаловала? — интересуется, продолжая сверлить меня взглядом. — Дай угадаю, денег просить? — попадает в цель, а я сжимаю кулаки до боли и зубы стискиваю так, что, кажется, они вот-вот крошиться начнут. Ничего, Лиса, иногда гордость можно, и даже нужно засунуть в задницу.

— Я…мне больше не к кому обратиться, — произношу, с трудом сдерживая порыв позорно разреветься перед мужчиной. Да и не подействует это на него, только разозлит, а мне нужно, чтобы выслушал. — Мама больна и…

— А я тут причем? — перебивает и приподнявшись, расстегивает пуговицы на, судя по всему, сковывающем движения пиджаке. Оно и неудивительно, интересно, как он еще не затрещал по швам, ну явно же маловат.

— Я хочу попросить в долг, — продолжаю, игнорируя его ехидною усмешку. — Я бы не пришла, если бы был другой выход, — говорю, а сама морщусь от боли, даже не заметила, как на нервах начала заламывать собственные пальцы. Я ненавидела унижаться, ненавидела просить о помощи, но разве у меня был выбор? Нет. Его не было. Мне его не дали.

— И как ты будешь возвращать? — спрашивает с издевкой, вижу, что ему нравится его преимущественное положение, нравится чувствовать собственное превосходство и пользоваться им на полную катушку. Он наслаждается тем, что сейчас я стою перед ним — загнанная в угол, наслаждается понимаем, что от него зависит мое шаткое положение.

— Я работаю, буду возвращаться частями, могу работать на вас, я…

— Да что ты там можешь, — рявкает внезапно. — Все, что ты можешь — раздвигать ноги, как и твоя никчемная мать…

— Да как вы…

— Как я смею? — снова не дает мне договорить, поднимается, выходит из-за стола и направляется в мою сторону, пронизывая меня острым, как иглы, взглядом. А мне хочется попятиться, отступить, только некуда и я вжимаюсь спиной в дверь. — Как у тебя хватило наглости сюда заявиться? — рычит, нависая надо мной, глаза бешенные, ноздри вздымаются при каждом шумном вдохе.

— Я… — мне становится страшно, чувствую себя беспомощной букашкой, которую вот-вот прихлопнут мухобойкой.

Одна, в замкнутом пространстве с человеком, который меня ненавидит. Он же раздавит тебя, Лиса, и глазом не моргнет. И чем я думала, когда шла сюда. Что он сжалится? Поможет? Почему? Потому что вроде как семья? И становится ясно, зачем он пропустил меня, — просто захотел поиздеваться, почувствовать себя вершителем судеб. Мало ему было того дня, когда он выставил нас на улицу, когда отнял дом, по праву принадлежащий мне и маме.

— Думаешь, я не в курсе, чем ты промышляешь? Видел я, как ты работаешь и где, ноги перед мужиками за отдельную плату раздвигаешь, такая же шлюха, как и твоя мать.

Мне хочется ударить его, зарядить по самое не хочу, но я вовремя вспоминаю о своем необдуманном порыве сегодняшним утром, когда ударила хозяина клуба, и бешенные глаза его прихвостня, когда тот выводил меня из кабинета, но, если там все обошлось относительно без потерь, то здесь все могло закончиться иначе. А потому я беру себя в руки и только произношу в ответ:

— Моя мать не шлюха, а вы — вор, и мы оба прекрасно это знаем.

Он смотрит на меня, во взгляде ни единого намека на страх или сожаление. Он знает, что доказательств у меня нет, а пустые слова и обвинения никто даже слушать не станет. Кто он и кто я.

— Если бы не твоя мать, мой брат бы сейчас был счастливо женат на женщине нашего круга, на той, которая подходила ему по всем параметрам, а вместо этого наша семья понесла потери. Ты и твоя мать нам дорого обошлись. Вовка, идиот, на смазливую мордашку позарился и куда его это привело.

— Мой отец любил мать, ясно вам, он…

— Он любил трахать шлюх, пока одна из них не залетела и не воспроизвела на свет вторую. А теперь пошла вон отсюда, — он толкает дверь позади меня и грубо выталкивает меня в приемную. Я не противлюсь, мне и самой противно здесь находиться. Сволочь. Ненавижу. Развернувшись, пролетаю мимо разглядывающей меня с интересом секретарши и бегу в сторону лестницы. Сердце колотится так, что ему едва хватает места в грудной клетке, а я продолжаю двигаться прочь из этого здания, не замечая льющихся по щекам слез. Ударная волна безысходности и собственного бессилия обрушивается на меня в тот момент, когда я покидаю здание и оказываюсь посреди оживленной улицы. Я просто падаю на стоящую неподалеку скамейку и зарываюсь лицом в ладони. Мною овладевает неконтролируемая истерика, громкие всхлипы доносятся до идущих мимо прохожих, а мне плевать, пусть смотрят, они все равно не поймут. Никто не поймет. Господи, ну за что, за что ты так со мной. Мамочка, я не смогу, просто не смогу смотреть, как она сгорает с каждым днем, как все быстрее из нее уходит жизнь.

— Девушка, — кто-то касается моего плеча и теребит довольно грубо. Звонкий женский голос немного приводит меня в чувства. — Эй, с вами все в порядке?

Поднимаю глаза, стираю ладонями непрекращающиеся слезы и вижу перед собой миловидную блондинку в нежно-голубом, развивающемся на ветру платье. Не успеваю ничего сказать, как она, улыбнувшись, присаживается рядом со мной.

— Может вам помощь нужна? — спрашивает, а я, видимо от переизбытка чувств, вываливаю на нее, — совершенно незнакомую девицу, все, что со мной произошло.

И про увольнение, и про умирающую мать. Рыдаю при этом так громко, что вообще не ясно, как девушка умудряется меня понять. Она кивает, говорит что-то подбадривающее, а мне внезапно становится легче. Глупо, конечно, рассказывать о своих проблемах человеку, которого впервые в жизни видишь, с другой же стороны, вряд ли мы когда-нибудь еще встретимся, а если встретимся, то и не узнаем друг друга, скорее всего.

— Меня, кстати, Оля зовут, — произносит она, когда я заканчиваю свой душещипательный монолог и практически успокаиваюсь. — А ты?

— Я Лиса, можно Вася, — пожимаю плечам.

— Ситуация у тебя сложная, конечно, помочь деньгами не смогу, но ты ведь танцуешь? Правильно я поняла? — спрашивает оживившись, а я киваю.

— У меня подружка в клубе официанткой работает, сегодня позвонила, говорит, им как раз танцовщицы нужны, набор у них внезапный, платят отлично, я туда не раз прорваться пыталась и все никак, а тут удача, может ты со мной пойдешь, глядишь и тебя возьмут?

Наверное, будь я в более вменяемом состоянии, в мозгу бы что-то щелкнуло, но в тот момент шестеренки находились в состоянии абсолютного покоя, и я была не в том состоянии, чтобы сопоставить факты.