Глава 28. Человек из цельного куска

— Вот надо оно тебе, — смеялась Анна, когда Юра стоял перед ней на одном колене в Севкабель Порту больше пяти лет назад. Финский залив кидался на берег, с веранды итальянского ресторана играла глухая скрипка, ветер спутывал ей волосы, а он смотрел на нее снизу вверх, щурясь и улыбаясь от августовского солнца и ее хихиканья. Они приехали из Ульяновска на выходные, но после института мечтали переехать в Питер насовсем. И вот, в последние часы перед обратным поездом, Юра решил официально заверить эти мечты, как твердое намерение.

— Это самый странный ответ на предложение руки и сердца, — ответил он, смеясь.

— Прости, я растерялась. Конечно, я согласна!

А дальше все, как обычно: он поднялся, она бросилась ему на шею, и они целовались, и прохожие поздравляли их, и он обнимал ее за талию сзади, и они вместе провожали закат над заливом.

— Ань, – сказал Юра позже, когда они пили шампанское все на той же веранде под ту же итальянскую музыку, которая сделала его предложение еще романтичнее. — Неужели ты не понимаешь, как я счастлив с тобой?

Она смущенно улыбалась, рисуя бокалом невидимый круг в воздухе.

— Понимаю, конечно, Юр. И я с тобой очень счастлива, что за вопросы?

Юра принял серьезный вид.

— Просто это твое «надо оно тебе»…

— Да я же пошутила, — она свела брови домиком и погладила его по плечу.

— Ты часто так шутишь. И со мной, и с друзьями… «Как он меня терпит», «Бедный Юра», «Скоро он поймет, куда вляпался». Почему ты думаешь, что с тобой что-то не так?

Анна тоже перестала улыбаться. Она действительно часто так отшучивалась, будто извинялась за свое существование. Перед собой, перед Юрой, перед всем миром. И главное — никогда не делала это намеренно, со скрытыми смыслами. Эти слова вылетали автоматически, будто просто были частью ее самоощущения, которое она и сама до конца не осознавала.

— Ань, ты самая чудесная девушка из всех, что я встречал, — продолжал он. — Я и не верил, что встречу такую, как ты. Я думал, такие девушки только в кино бывают.

Анна снова улыбнулась.

— Ты вгоняешь меня в краску.

— Я просто хочу, чтобы ты знала, как ты дорога мне. И я не вижу ни одной причины, почему я мог бы пожалеть о своем выборе.

Анна еще немного помолчала, подбирая слова.

— А я никогда не думала, что меня может полюбить такой, как ты, — наконец, сказала она. — Ты такой…завершенный. Ты как будто сделан целиком из одного куска, понимаешь?

— Куска чего, прости? — усмехнулся Юра озадаченно.

— Не знаю, — она нахмурилась. — Дерева, железа, камня. А я себя чувствую, как лоскутное одеяло. Из обрывков и обрезков разного цвета и размера. Я еще сама не знаю, кто я и что от себя ожидать. И мне страшно разочаровать тебя. Потому что я тоже очень тебя люблю и не хочу, чтобы ты страдал.

Она посмотрела на него, и Юра увидел, как в ее глазах стояли слезы. Он ничего не ответил, только обнял ее, прижав голову к своей груди, и нежно провел рукой по волосам.

— Я не знаю, что ты там о себе надумала. Но обещаю, что буду любить каждый твой лоскуток, даже из самой застиранной и грубой ткани, которую только можно найти в сарае у Дианы Викторовны.

Анна засмеялась и вытерла ладонью слезу со щеки.

— Смелое заявление. Учитывая, как твоя мама любит хранить даже самый бесполезный хлам.

Юра приподнял ее лицо за подбородок и поцеловал в губы.

— И пожалуйста, никогда не сравнивай себя ни с хламом, ни с одеялом, ни с другими сомнительными предметами. Кусками бы чего мы с тобой ни были, скоро мы станем одним цельным куском. И я надеюсь, его ничто не разрушит.

В тот день Юра ошибся. А вот Анна была права в одном — он действительно был «сделан из цельного куска». Со всей своей искренностью и простодушием, которые люди часто утрачивают, проходя через жестокие уроки судьбы – он ухитрялся сохранять устойчивость, силу и верность собственным убеждениям. О таких, как он, говорят «парень с крепким позвоночником». И в буквальном, физиологическом смысле это тоже было правдой. Коренастое телосложение, природная выносливость и хороший аппетит давались ему без усилий, которые обычно требуются мужчинам старше тридцати пяти. И какой бы сложный период не происходил в жизни Юры — он всегда засыпал в то же мгновение, как касался головой подушки, и просыпался без будильника ровно через семь часов. Он почти не видел снов, и его никогда не мучили ни кошмары, ни бессонница.

Потому сон, который он увидел ночью после просмотра «Примы Вороновой» с Дашей, всерьез его взволновал. И не только само появление сна, но и его почти физическая реалистичность и, особенно, — его содержание.

***

Он шёл быстро, стараясь не запачкать сапоги о размокшую мостовую. В воздухе пахло дождем и конским навозом, в щелях между камнями стояла мутная вода. Лошади тянули кареты лениво, с паром из ноздрей; где-то впереди ругался извозчик, задевая кнутом чужое колесо.

Юра был в дореволюционном Петербурге, но, как это обычно бывает во сне, его это не удивляло. Словно так и должно было быть. Юра знал, что ему нужно было выполнить какое-то поручение и найти нужную вывеску, но что именно он искал — вспомнить не мог.

Он поправил воротник и свернул с Литейного в сторону узкой улицы, где мастерские и бакалейные лавки плотно жались друг к другу. В одном из окон висел тёмно-синий отрез, и Юра понял, что ему нужно именно сюда.

— Эй, служивый!

Он сначала не обернулся. Мало ли кого окликают.

— Да ты, в пальто!

К нему приближался человек с перекошенным лицом и влажными, мутными глазами. От него пахло дешёвой водкой и табаком.

— Монеты не сыщется? — пьяница преградил дорогу. — На четвертинку не хватает.

— Пропусти, мужик, я спешу, — коротко ответил Юра и попытался обойти его.

Тот схватил его за воротник.

— Гляжу, при господах состоишь. Сукно-то добротное. Дай посмотрю.

Мужик дернул Юру за полу пальто резким рывком.

— Оставь, говорю! — крикнул Юра, пытаясь освободиться.

Пьяный толкнул его в грудь. Нога скользнула по мокрому камню, и земля ушла из-под ног. Юра упал спиной на мостовую. Воздух выбило из лёгких.

В следующую секунду над ним выросла темная лошадиная морда с влажными ноздрями. Копыто зависло так близко, что он увидел грязь, застрявшую в подкове.

— Тпру! — закричал кучер.

Карета остановилась резко, с хрипом упряжи.

— А ну пошли вон, — крикнул кучер. — Нашли, где колошматиться.

Пьяница в лице кучера нашел новую мишень для своего неприкаянного гнева. Юра же ответить не успел — едва он успел подняться на ноги, его окликнул знакомый голос.

— Николай?

Он не сомневался ни секунды, что это было его имя. Из кареты вышел высокий стройный дворянин, и Юра сразу же узнал в нем своего хозяина, Алексея Михайловича. О том, что он был когда-то историком Юрой из двадцать первого века, он не вспоминал. Отряхиваясь, он подошел к барину.

— Николай, что тут происходит? — спросил тот, оглядывая его с ног до головы.

— Да я к портному выехал, а этот… — Николай махнул рукой в сторону пьяницы, которого уже оттаскивал кучер.

Он хотел добавить что-то ещё, но посмотрел в карету и замер. Внутри сидела девушка. Он не знал, кто она и где он ее раньше видел, но был уверен, что они встречались сотни раз. Всего несколько мгновений ему понадобилось, чтобы увидеть в мягкой линии губ и васильковых глазах женщину, которую он любил. Разум вздрагивал беспорядочными вспышками, не желая понимать, как это возможно. Но язык был быстрее мысли, и он произнес, будто бы не сам:

— Анна? Это ты?

Барин резко повернулся.

— Николай, ты головой приложился? Как ты разговариваешь? Это Екатерина Павловна. Моя невеста.

Девушка смотрела на него странно. Не оскорблённо, не надменно — скорее растерянно.

— Почему вы так меня назвали?

В ее голосе сквозила тревога и что-то похожее на надежду, будто она сама не была уверена в своём имени. Вдруг она закатила глаза, как в припадке, откинулась на сидение, и тень от шторы скрыла ее лицо.

Вяземский вскочил внутрь.

— Катя, вам дурно?

Николай остался стоять на мостовой, ощущая, как под ногами снова становятся твёрдыми камни, как будто ничего необычного не произошло.

Дверца закрылась, карета поехала дальше, вскоре скрывшись за поворотом. Шум города отзывался в голове эхом и гудением, лица и фасады расплывались, и улица затягивалась туманом. Вдруг он почувствовал запах дыма, и осмотрелся вокруг в поисках источника. Огня не было видно, но по телу прошлась волна жара, будто пламя охватило его с головы до ног.

Юра проснулся. Сердце бешено колотилось, а кожа все еще горела, как при высокой температуре. Рядом спала Даша, повернувшись к стене. Юра вытер испарину со лба и облегченно выдохнул. Пошел на кухню, чтобы выпить стакан воды, и прокручивал в голове подробности странного сновидения. Настолько реального, что на груди до сих пор ощущался удар пьяницы.

И лицо Анны в карете.

«Моя невеста Екатерина», — сказал барин.

Его лица Юра не помнил, но было несложно догадаться, кто это был. Также несложно, как связать этот сон с просмотром фильма про Вяземского и Воронову на ночь. Да и со всеми событиями последних недель.

И Юра бы, возможно, так и сделал. Счел этот сон не более чем отпечатком воображения, ожидаемым следствием чрезмерного погружения в другую эпоху и чужие судьбы.

Но Юра не мог прийти к таким выводам по одной причине: он был сделан из цельного куска. Дерева, металла, камня или чего-то еще. Тревожных снов, от которых пылает кожа, а на лбу выступает испарина — он не видел с подросткового возраста. А если и видел сны, то никогда они не были проработанными настолько детально: от фактуры камня на мостовой до запаха дыма перед пробуждением.

Что уж говорить, что и запах дыма во сне точно не мог быть совпадением.