Глава 4. Дым и лаванда

У дверей архива курил круглый мужчина в куртке цвета капиллярной крови. Дымящийся флаг Японии, раскаленная бомба с подожжённым фитилем. Ветер трепал рыжие волосы, в стакан без крышки капал дождь, руки покраснели и обветрились от холода. Но ему это не мешало. Безусловное умиротворение. Прочная внутренняя опора, непоколебимая основательность. Этот человек будто стоял здесь, чтобы напоминать сотрудникам архива, что за пределами зыбких коридоров прошлого есть монолитная реальность.

В архиве настоящее рассыпалось, стоило переступить порог. Там душила тугая тишина, будто где-то репетировали музыку, которую никто не слышал. Свет в лампах дрожал, пуская по стенам и столам нервную рябь. Уже неделю Анну мучили кошмары, от чего здесь ее не покидало ощущение, будто мир вокруг — продолжение затянувшегося сна.

Анна провела рукой по крышке серого ящика. Бумага под пальцами была сухая, но от прикосновения отозвалась теплом. Она наклонилась ближе — запах лаванды ударил остро, как спирт в царапине.

Анна надела перчатки и принялась за работу.

«Ты думаешь, прошлое неподвижно, как старый дом. Но это ложь. Оно живет, двигается, ищет выход. Движется так быстро, что я уже не понимаю, где я и кто я. Я чувствую лишь приближение опасности. И знаю, что должна предупредить. Время, стены, лица – они будто бы безграничны, они везде. Но в то же время сдавливают меня. Возможно меня вообще нет»

— Что за чушь…

Она не понимала ни смысла, ни адресата этих строк, но почему-то от них внутри все заледенело. Кого и о чем Екатерина пыталась предупредить?

Она вспомнила о письме, в котором в прошлый раз будто бы была дописана новая строка. В тот день она списала увиденное на истощенную кошмарами психику и усталость. Но теперь взгляд вновь скользнул по коробке с уже обработанными конвертами. Ей хотелось открыть письмо еще раз, убедиться, что с ним все в порядке, что это всего лишь ее воображение. Но не знала, что успокоило бы ее: то, что эти слова все еще написаны, или наоборот — если их нет и никогда не было?

Анна откинулась на стуле и вновь посмотрела на коробку. Смотрела долго и вдумчиво, взвешивая что-то.

— Черт, что за глупость, — наконец сказала она и резким движением подвинула коробку к себе.

Она узнала конверт сразу, хоть он и мало чем отличался от остальных: бумага, истончившаяся на сгибах, пятна старых чернил. Но один край был чуть тронут огнем — будто кто-то подносил к нему спичку и тут же одернул, передумав сжигать. Анна открыла конверт и пробежала глазами по тексту. Последняя строчка была на месте, но будто звучала иначе:

«Он всегда приходит прежде, чем случится непоправимое…

Я снова чувствую дым»

— Дым?

Анна нахмурилась, вспоминая дословно, что было написано в прошлый раз. По спине скользнул холод. Она вздрогнула, и воздух за спиной изменился — будто кто-то резко переставил мебель. Не шаг, не скрип — просто присутствие, как спад давления перед грозой.

— Вам не холодно, Анна Львовна?

Анна обернулась.

Полозов стоял рядом — так близко, что ей пришлось отступить на полшага. Без пальто, в темном свитере, который подчёркивал прямую линию плеч. Ей показалось, что по его щеке скользнула тонкая полоска воды, будто он только что шагнул под навес с дождливой улицы. Моргнула — и след исчез, как шальная тень.

— Все в порядке. Не услышала, как вы вошли, — сказала Анна слишком быстро.

— Я давно здесь.

Звук его голоса эхом обнял стены кабинета, будто в этом «давно» упакована вечность. От него пахло сухой древесиной, холодным железом и дождем — запах старого театра, оставшегося без зрителей.

— Вы продолжаете работать с Вороновой, — сказал он, не спрашивая.

— Да. Сегодня… — она замялась, — сегодня почему-то тяжело.

Он не ответил сразу — просто провёл взглядом по её лицу.

— Сны? — наконец спросил он тихо.

Анна кивнула, едва заметно. Признание неожиданно облегчило дыхание.

— Это нормально, здесь такое случается, — сказал Полозов. — Архивы достают из нас то, что прячем глубже всего.

Интонация не была ни мягкой, ни сочувственной. Холодная, хирургическая констатация.

— Нормально? Нормально, когда… — она запнулась, прикусила слово. — Когда тебе каждую ночь снится пожар и кажется, будто ты сама в нем горишь?

Полозов слегка наклонил голову. Он слушал ее внимательно, но еще внимательнее — смотрел. Наблюдал за движением ее губ, ловил искры эмоций в глазах.

— Не беспокойтесь, Анна Львовна, — сказал он. — Это всего лишь сны. Многие через это проходят, не придавайте им избыточного значения.

Анна сжала конверт сильнее. Бумага хрустнула в пальцах.

— Есть ощущение, что эти письма… — Анна вдохнула, пытаясь подобрать слово. — Пишут прямо сейчас.

Он поднял брови чуть-чуть — почти неуловимо.

— Вероятно, вы просто слишком долго читаете этот текст. Привыкли к лексике. Молодые историки часто теряют границы между прошлым и настоящим.

— Дело не в лексике… — она хотела сказать ему о дописанных строках, но поняла, что все равно не сможет ничего доказать. — Вы чувствуете запах?

Она протянула Полозову конверт. Он не взял его. Только чуть склонил голову, продолжая смотреть ей в глаза.

В ту же секунду в воздухе что-то щёлкнуло — лампа над столом вспыхнула и мигнула. Анна резко повернула голову: свет дрожал, как пламя свечи в сквозняке.

Она снова посмотрела на письмо — и ей на миг показалось, что чернила сверкнули влажным блеском. Текст не изменился, но Анна заметила неосторожную линию в углу листа, будто перо сорвалось с руки.

Полозов не отводил взгляда.

— Я чувствую только запах вашего парфюма.

— А лаванда? —спросила она.

Он улыбнулся.

— Точно. А я все голову ломал, что это за ноты. Лаванда. Необычный выбор.

Их взгляды столкнулись, как два лезвия. Полозов медленно выпрямился.

— Может быть, вас волнует что-то еще?

Анна сжала губы, сдерживая исповедь во всем, что ее сейчас по-настоящему волнует.

— Все в порядке, спасибо, — а это она сказала вслух. — Возможно, я правда все принимаю слишком близко к сердцу.

Полозов улыбнулся, и Анна почувствовала в груди жаркую вспышку. В его улыбке было что-то близкое, теплое, но она не успела понять, что именно.

— Скажите, Анна Львовна, — произнёс он, будто продолжая деловой разговор, — вы давно в экспертизе?

— Достаточно, — коротко ответила она.

— Вам нравится?

Вопрос прозвучал слишком личным. Анна прищурилась.

— Простите?

— Архивы, пыль, чужие истории. Это же не про вас.

Анна усмехнулась.

— Вы сейчас шутите?

— Нет.

Он смотрел спокойно, но в глазах его едва заметно сверкнула искра. Анна не понимала, что она значит. Провокация, игра, интерес? Ей вновь показалось, что она видела этот взгляд раньше, но она все еще не могла вспомнить, где и когда.

— Я историк, — ответила она. — Потому что наблюдать мне интереснее, чем участвовать.

— Не верю.

Это было сказано мягко, почти лениво.

— Вы меня совсем не знаете.

— Не нужно знать вас, чтобы это видеть, — ответил он.

— Что именно?

Он чуть наклонил голову.

— Вы из тех женщин, на которых все смотрят, когда они заходят в комнату. И замолкают, когда говорите вы.

Анна коротко и сухо рассмеялась.

— Это не так.

— Просто вы этого о себе еще не знаете. Но скоро поймете.

Анна не сразу нашлась с ответом. Сперва ей хотелось возразить, но что-то внутри очень хотело согласиться.

— Любите говорить загадками?

— Просто хорошо разбираюсь в людях, — ответил он легко.

Она опустила взгляд на письма, стараясь вернуть себе контроль.

— И что же ещё вы «видите»?

Он помедлил, будто взвешивая.

— Вы выбрали архив не потому, что вам интересно прошлое. А потому что боитесь познакомиться с собой настоящей.

Её пальцы замерли, а сердце забилось быстрее.

— А вы часто так разговариваете с малознакомыми женщинами? — спросила она, стараясь вернуть лёгкий тон.

— Нет.

— Почему же со мной решили попробовать?

Его взгляд потеплел едва заметно.

— Испытываю досаду, когда люди так безжалостно лгут сами себе.

Анна усмехнулась.

— Вы пытаетесь мне льстить?

— Я не выношу лести, — сказал он спокойно.

И именно в этой уверенности было что-то обезоруживающее. Она почувствовала, как сердце бьётся чуть быстрее. Слишком быстро для деловой беседы.

— Продолжайте, — сказал он. — Вы ближе, чем думаете.

И ушёл так же тихо, как появился — скользя через дверь, не издав ни звука.

Анна осталась стоять. Пульс бился под кожей, как пойманная птица. Она подняла ворот стальной рубашки к лицу и вдохнула. Она никогда не пользовалась парфюмом.