Глава 5. Черноплодка

За три года в Петербурге Анна так и не привыкла, что билеты в общественном транспорте надо сохранять до конца поездки. В ее родном городе автобусов не было — только междугородний маршрут в областной центр. Там все было просто: заплатила водителю, смяла билет и бросила на дно сумки. В Петербурге из-за этой привычки Анна часто раздражала контролеров, пока искала в куче мусора нужную бумажку.

— Девушка, билетик, — раздалось сверху.

Рядом выросла приземистая фигура в багровой жилетке «Горэлектротранса» с черными пружинами вместо волос. Анна автоматически погрузила руку в сумку, вглубь рыхлого археологического слоя из чеков и фантиков. Привычным извиняющимся взглядом она смотрела на контролершу, но в этот раз грозные глаза Цербера вмиг наполнились благоговением на грани восторга.

— Вы… — мечтательно то ли спросила, то ли предположила контролерша.

— Я? — переспросила Анна.

— Представляете, только вчера взяли с супругом билеты на «Эолову арфу».

В подтверждение своего изумления (хоть и неясно, по какому поводу) она положила распахнутую ладонь на грудь, и Анна заметила крупные кольца с янтарем и яшмой, изящными и очевидно недешевыми. Да и сами пальцы были белыми едва тронутые возрастом, будто женщина не работала ни дня в своей жизни.

– Я вас поздравляю, — выдавила Анна с недоумением.

По крыше что-то громыхнуло, свет в салоне погас и через секунду загорелся вновь. Трамвай остановился.

— Приехали! — послышалось из кабины водителя.

Анна посмотрела в окно – ее остановка. Удачно. Снова повернулась к контролерше, чтобы продолжить беседу, но та уже растворилась в толпе пассажиров.

— С ума все что ли посходили сегодня, — проговорила Анна и вышла из трамвая.

Возле дома грелся белый фургончик с помятой дверью – светлое пятно в сумрачной тьме двора с блеклыми фонарями. Вокруг расхаживала соседка Василиса, поколачивая по шинам грязным ботинком. Все соседи знали: если потянуть ее за шиворот серой куртки, обязательно прочитаешь какую-нибудь дорогую надпись. Анна общалась с ней почти каждый день, но до сих пор не знала, кем она работала и почему, при очевидной состоятельности, Василиса ездит на битом фургончике. Она производила впечатление человека, у которого все идет по плану. Это так притягивало и утешало, что никому не было интересно, что это за план.

— Слышишь, стучит? — Василиса наклонилась к капоту, прислушиваясь к двигателю. Она никогда не здоровалась с Анной, просто начинала разговор с середины.

— Я ничего в этом не понимаю, — ответила Анна, для приличия тоже чуть склонившись над машиной.

— Да кто тут понимает. Проще в автосервисе раскладушку поставить.

Она распрямилась и широко улыбнулась Анне.

— Ну ты чего, Анют? Смурная какая-то.

— Плохо сплю, — Анна пожала плечами.

Василиса наклонила голову и прищурилась.

— Мне тут первая свекровь зелья своего наварила, из черноплодки. Сыновья у нее поганые получаются, зато наливки варит волшебные. Стопочка на ночь — и сплю, как младенец.

Василиса улыбнулась еще шире, льдистые голубые глаза сверкнули искрами, прядь светлых волос упала на лицо из небрежного пучка на макушке. Потрясающей красоты женщина, алмаз в алюминиевой оправе.

— Спасибо, может зайду сегодня, — Анна устало улыбнулась в ответ.

Василиса присмотрелась еще пристальнее.

— Не, мать. У тебя лицо в цвет моей куртки. Надо краски нагнать. Садись.

Она открыла пассажирскую дверь. Анна удивилась, как легко подчинилась. Будто белый фургон и горечь черноплодной рябины — единственное, что способно вернуть себя в чувство.

Василиса достала из кузова полуторалитровую пластиковую бутылку с фиолетовой-черной жидкостью.

— Пей, прям из горла. Не бойся, она не крепкая.

Анна открутила крышку, вдохнула.

— Я тут с Юрой в подъезде столкнулась, — сказала Василиса.

— Мы Юрой мы просто дружим, — ответила Анна, предугадывая вопросы. — Он просто приезжал…помочь. Мне было нехорошо.

— Ну да, дружите. Что-то мне подсказывает, что он так не думает.

Обе женщины усмехнулись. Анна повела пальцем по крышке на бутылки, будто наматывая мысль на палец – то ли подбирала слова, то ли обдумывала, стоит ли вообще что-то говорить.

— Я так хотела, чтобы он меня отпустил, — наконец, заговорила она. — А теперь, когда он это сделал, мне стало страшно.

— Тебе просто надо другого мужика найти. Есть кто на примете?

Бутылка хрустнула в руках Анны.

— Ну ты еще спроси, нравится ли мне кто-нибудь в школе, – сказала она с доброй усмешкой.

Они засмеялись.

— Ой, ладно, — Василиса махнула рукой. — Клещами из тебя ничего не вытащишь. Не хочешь — не говори. Пей давай и домой отсыпаться.

Анна сделала глоток. Наливка действительно была хороша — терпкая, сладкая, чуть вяжущая. Вкус был знакомым, как бабушкино варенье летом в деревне, как воспоминание о запеканке из школьной столовой. Только вот откуда она знала именно этот вкус — вспомнить не могла. Она отхлебнула еще глоток, побольше. Наливка обожгла горло.

— Хороша, скажи?

Анна кивнула и ощутила, как кровь подступила к щекам. Воздух стал густой, как горячий сироп. Лобовое стекло дрогнуло, и Анна увидела отражение. Не свое. Высокий пучок, украшенный нитью жемчуга. Узкое лицо. Белая талькованная кожа.

В нос ударил запах гари, салон затянуло дымом. Анна машинально схватила ручку двери и тут же одернула — пластик был раскаленным, на грани плавления, как ручка сковороды в духовке.

— Аня, ты чего? —Василиса взяла ее за плечо.

Анна обернулась и дым рассеялся. Запаха не было. В лобовом стекле не было видно отражения. Только грязный снег, освещенный фарами. Василиса потянулась к пассажирской двери и потрогала ручку.

— Ты белку что ли поймала?

Анна механически кивнула.

— Давно не пила. Говорят, с таблетками мешать нельзя.

— Какими таблетками?

— Да любыми.

Василиса моргнула, Анна моргнула в ответ. Ни один мускул на их лицах не дрогнул.

— Я пойду. Спасибо, Вась. Мне правда полегчало.

— Давай, иди. Заходи, если что, — Василиса сглотнула и ничего не смогла больше сказать.

Анна вышла из фургона, холодный воздух ударил в лицо. Она пошла к дому, стараясь сохранить твердый шаг, но ноги с трудом слушались. В глазах щипало то ли от ветра, то ли от подступивших слез. Слез страха и бессилия перед безликим кошмаром, который пришел в ее жизнь.

Дверь подъезда распахнулась, на улицу вышел Юра — в расстегнутой тёмно-зелёной парке, с рюкзаком на одно плечо.

— Я у тебя в тот день наушники оставил. Звонил, а ты недоступна. Заехал на удачу, а ты… Ты что-то поздно.

Анна достала из кармана пластиковый белый кейс, который прихватила утром, но забыла отдать Юре в институте. Юра взял наушники, не сводя глаз с Анны.

— Ань… ты что, плачешь? — тихо спросил он.

— Нет, — Анна вытерла щёку ладонью — Просто… ветер.

Юра посмотрел мимо неё — на фургон Василисы, на её стоящую в дверях фигуру.

— Ты пила? — осторожно.

— Да что ты ко мне прицепился? — сказала Анна слишком резко, сама испугавшись, как это прозвучало.

Он моргнул.

Терапевтическое, спокойное Юрино выражение — то самое, из-за которого ей всегда хотелось обнять его — дрогнуло.

— Я не прицепился. Я переживаю. Это… нормально, по-моему.

— Нормально? — Анна коротко усмехнулась. — Юр, ну правда… Тебе не нужно это все делать. У тебя своя жизнь. Живи её.

— Я живу, — его голос стал жестче, что случалось с ним редко. — Просто не всегда получается. Особенно когда тебе звонят посреди ночи, захлебываясь соплями.

Слова звучали, как жгучая пощечина. Но Анна приняла ее, как заслуженную.

— Это было ошибка. Больше не повторится, извини.

Они стояли напротив — два человека, которые ещё несколько дней назад делили кухонный дым и горький кофе, — и теперь между ними была пустота и мокрый снегопад.

Юра вздохнул, переступил с ноги на ногу.

— Ладно. Пока.

Он хотел коснуться её плеча, но передумал — это было видно по лёгкому движению кисти, по микросекунде колебания. Он кивнул и пошёл к двору.

Анна стояла, пока звук его шагов не растворился. Только тогда заметила, что сдавливает в пальцах ремешок сумки так, будто собирается броситься в бой.

Она поднялась по лестнице, зашла в квартиру и, не включая свет, села на кухонный диван и откинулась на спинку. Через минуту она провалилась в глубокий и крепкий сон. Впервые за последнюю неделю.