Глава 6. Пропасть

Под бронзовым куполом сгустилась тьма. Висела над залом плотным облаком, готовым сорваться в любой момент.

Анна стояла в самом центре сцены. В пуантах и в тонкой белой сорочке. В зале сидели всего несколько человек. Они не двигались, даже не дышали. Застывшие белые лица в рытвинах, похожие на выщербленный гипс.

Где-то сбоку дрогнул свет. Анна повернулась — вокруг тянулась пустота. Раздался глухой звук натянутых до предела струн.

— Катя… — раздался шепот откуда-то сверху, и снизу, и отовсюду сразу и ниоткуда вообще.

Она не знала, кто произнес это имя. Но знала, что имя — ее.

— Не бойся. — бархатный мужской голос. — Я рядом.

Свет дрогнул снова, ярче. Проступили очертания декораций — бархатный занавес, картонная дворцовая комната за спиной. Справа — силуэт рояля с бокалом красного вина на крышке.

Луч света упал на рояль. Вино блеснуло темным аметистом. Дым поднялся внезапно, будто кто-то вытолкнул его. Запах гари стал едким, обжигал ноздри, осушил горло. Анну схватил приступ громкого болезненного кашля. Она подбежала к роялю, схватила бокал и осушила парой больших глотков. Язык связало терпкой горечью. Черноплодная рябина. Она уже ощущала этот вкус недавно. Где это было — во сне или в реальности? Где она сейчас?

Оранжевое пятнышко огня вспыхнуло на занавесе и взметнулось вверх. Анна побежала к краю сцены — но спуститься было невозможно. Ни лестниц, ни проходов. Только пустой провал в темный партер. Сцена висела над ним, как остров.

Вдруг запястье пронзила чудовищная боль — прежде во снах она не ощущала ее так остро. На коже проступил ожог, тот самый, от турки. Теперь он горел, как уголь под кожей.

— Это не сон! — закричала она. — Помогите! Кто-нибудь!

Она кричала, но звук утопал в реве разгорающегося огня. Хищное голодное пламя охватывало сцену, стены, потолок. Алебастровые лица в зале плавились, издавая нечеловеческие стоны. Анна сделала рывок к кулисам, но не смогла двинуться с места — ноги будто приросли к полу. Она упала на колени, воздух сжался вокруг нее, задушил, забрал голос и дыхание.

И тогда — из огня вышла мужская фигура. Силуэт был высокий, но безличный, как плотная тень. Он подошел и поднял ее. Легко, будто она была не тяжелее уголька в печи. Дым вокруг него колыхался, но не касался. Пламя отступало, словно боялось его шагов.

Он вынес ее к самому краю сцены, туда, где бушевало огненное море. И вдруг — его руки стали исчезать. Таять. С каждой секундой они становились прозрачнее.

— Не надо… — прошептала она. — Пожалуйста…

Но силуэт лишь склонял голову — не жестоко, не ласково — со смиренным принятием неизбежного.

Его фигура дрогнула, расплылась и вмиг рассыпалась в серый пепел. Анна полетела вниз, будто ее вытолкнули из самолета на бесконечной высоте.

Она летела навстречу пламени то ли несколько секунд, то ли целую вечность. И приземлилась на свою холодную постель. Анна не помнила, как оказалась в своей спальне. Комната была темной, только тусклый свет фонаря падал на стену. Запястье пульсировало. Ожог был на месте. Но теперь он бился под кожей, как маленькое сердце. Анна сидела в тишине и слышала — или ей казалось — тонкий треск, будто тлели угли. Он исчез так же внезапно, как возник.

До рассвета Анна сидела на кухне с чашкой чая, который не пила, только подливала кипяток, когда тот остывал. Она оказалась в тупике. С письмами Екатерины что-то не так, и отрицать это было уже невозможно. Но что с этим делать – она понять не могла. Рассказать Брагину или Полозову, попросить совета или помощи — первое, что приходило ей в голову. Но что сказать? «Слишком реалистичные сны» — звучит, как повод обратиться к психиатру, а не основание для привлечения ученых-историков.

Оставался один разумный шаг — отказаться от проекта. Анна уже открыла шкаф и достала рубашку с брюками, накрасила ресницы, нанесла поплотнее тональный крем и румяна, чтобы скрыть серый от недосыпа цвет лица, и даже обмоталась шарфом и пошла в сторону института — и все это время репетировала речь перед Брагиным. Достаточно убедительную, чтобы он ее отпустил, и в меру лживую, чтобы он не счел ее сумасшедшей. А главное, безэмоциональную — чтобы он не списал отказ на «женскую чувствительность».

Но на полпути она остановилась. Мысль вспыхнула, как спичка. Безумная, почти невозможная. Все эти дни она зудела где-то в затылке, но Анна не позволяла ей проявиться. Но если невозможное уже пришло в твою жизнь без приглашения и, не снимая пальто и ботинок, забралось в твою постель — разумно ли убеждать себя, что этого не может быть?

У нее была зацепка. Деталь, которая оставила отпечаток не только в памяти, но и в теле. Оставалось прийти в архив и найти нужное письмо, нужные слова. Она была почти уверена, что в этой треклятой коробке будет ответ. А если нет — значит, она просто сошла с ума. Откажется от проекта, возьмет отпуск, выспится, сходит к специалисту, в конце концов.

Коридор архива встретил ее сухим теплом и легкой пылью. Сегодня лампы не мигали — свет был ровным, усталым, как после долгой болезни.

Анна прошла в комнату для работы и сразу открыла ящик с письмами. Бумага слегка потеплела под пальцами — она встревоженно отдернула руку, но через секунду заставила себя взяться снова и разложила письма веером. Смотрела на них сверху, будто надеялась, что нужное само проявится.

Потом начала перебирать одно за другим. Четвертое письмо — не то. Пятое — нет. Шестое — строчка, в которой рука дрогнула.

Седьмое. Она остановилась.

Почерк был чуть резче. Чернила — плотнее. Внизу страницы — фраза:

«…и вино подали темное, густое, черноплодное. Он смеялся, говорил, что оно оставляет следы на губах…»

Воздух вышел из нее рывком.

— Нашли что-то интересное? — раздался низкий голос за спиной.

Анна дернулась. Полозов стоял у двери, облокотившись на косяк. Будто появился из воздуха, как и всегда. На нем был все тот же темный свитер, взгляд почти спокойный, но в этом спокойствии скрывалось что-то, что она не могла назвать.

— Я… — она сглотнула. — Я нашла странное совпадение.

Он подошёл ближе. Не быстро, не медленно — как человек, который привык, что пространство подстраивается под его шаг.

— Совпадений не бывает, — сказал он мягко.

Анна чуть отодвинула письмо, будто боялась, что он увидит её мысли. Или — наоборот — надеялась, что увидит.

— Мне кажется… Это звучит нелепо.

— Анна Львовна, — сказал он тихо. — Вам не нужно бояться того, что вы видите.

Она посмотрела в его глаза, – серые и холодные, как выжатая сталь.

— Поделитесь. Я видел здесь многое, мне можно довериться, — продолжил он.

Черт, будь что будет.

— У меня есть странное чувство, — заговорила она решительно, но голос ее срывался, будто пластырь сдирают дрожащей рукой, — что при всех событиях, описанных в письмах, я присутствовала лично.

Полозов вскинул брови, но удивление было сдержанным. То ли потому, что слышал подобное сотни раз от таких же впечатлительных историков и студентов. То ли потому, что в этих ощущениях нет ничего удивительного, серые будни сотрудника архива.

— Даже вкусы, запахи, — продолжала Анна. — Будто я испытывала все это сама.

Полозов мягко взял письмо из ее рук и пробежал глазами по чернильным строкам.

— Полагаю, речь о черноплодном вине?

Анна осторожно кивнула.

— Это любопытная деталь, — спокойно заговорил Полозов. — Михаил Вяземский, отец жениха Екатерины, славился страстью к виноделию. Черноплодное вино было его визитной карточкой. Известно, что в день своей смерти Воронова… Вы ведь знаете, что она погибла на пожаре в театре, в день премьеры?

— Да, я читала документы по делу.

— Так вот, Вяземский перед спектаклем передал ей букет роз и бутылку из своей коллекции. Вы наверняка читали и официальную версию гибели Вороновой: в момент пожара она была без сознания и даже не смогла выбраться из гримерки. Историки объяснили это алкогольным опьянением. Хотя есть мнение, что кто-то запер ее там умышленно, но эта версия так и не подтвердилась.

— Интересно, — задумчиво ответила Анна. — Вчера подруга угостила меня черноплодной настойкой. После этого мне приснился пожар. Хотя это письмо я прежде не читала.

Полозов молчал и смотрел на нее пристально. Как преподаватель, который уже дал подсказку, но надеется, что студент закончит мысль сам.

— Хотя, возможно, уже читала, — продолжила она. — Но ум не запомнил, а подсознание подкинуло образ. Такое ведь может быть?

— Вы даже не представляете, сколько невероятного происходит прямо у нас под носом.

Анна не успела ответить — лампа над столом вспыхнула ослепительно ярко, будто кто-то открыл дверцу старой печи. Тень Полозова на мгновение вытянулась вверх, распалась на две — и снова стала одной.

Анна резко моргнула.

— Вы это видели? — спросила она.

— Видел, — сказал он спокойно. — Здесь часто рябит.

Он говорил так, словно вспышка света — лишь приветствие чего-то знакомого ему, но ещё незнакомого ей. Анна посмотрела на него — на тёмную радужку, на неподвижную линию плеч, на лёгкую, почти незаметную улыбку, в которой было слишком много смысла, но она никак не могла его считать.

— В прошлый раз вы сказали мне: «Вы ближе, чем думаете». Что это значило? Вы что-то знаете, чего не знают в Институте? Мне бы хотелось как можно скорее закончить эту работу, и если вы чем-то можете мне помочь, я была бы…

— Об обстоятельствах гибели Екатерины Вороновой и ее связях с Вяземскими я знаю не больше, чем известно официальной науке, — сухо ответил он. – Институт подозревает, что именно Вяземские были организаторами пожара. Если бы Екатерина выжила, судьба Российской Империи могла свернуть на совершенно иной курс. Но смогут ли женские письма пролить свет на династический конфликт — я не знаю.

В глазах Анны сверкнуло подозрение. Она выпрямилась и взяла письмо из рук Полозова. К ней вернулся контроль, – как с ней случалось каждый раз, когда в ней просыпался хищный исследовательский интерес.

— Вы переводите тему, Андрей Алексеевич, — строго сказала она. — Все это мне и так известно. Но вы не ответили на мой вопрос.

Полозов широко улыбнулся, будто именно этого и добивался от Анны – жесткости, собранности, профессионализма. Впервые он заговорил с ней не со снисходительностью старшего товарища, а со сдержанным уважением равного:

— Я ни в коем случае не собирался играть с вами в шарады, Анна Львовна. Всего лишь хотел подбодрить вас. Я вижу, как тяжело вам дается эта работа. И да, я действительно понимаю, почему. Но это не имеет отношения к делу. Скорее, личный опыт, который никак не поможет вам в экспертизе.

Он едва заметно кивнул, как бы извиняясь за вынужденную недосказанность. И этого было достаточно, чтобы больше не задавать вопросов.

Анна, не подобрав нужной реакции, опустила глаза на ящик с документами:

— Мне нужно продолжать работу.

— Обращайтесь, если понадоблюсь. Я, как всегда, у себя.

Он вышел из кабинета, а Анна склонилась над столом. Она смотрела на письмо — и впервые за всё время почувствовала не только страх, но и направление. Эту работу она доведёт до конца. Она выяснит, что произошло с Екатериной Вороновой. Какую бы цену ей ни пришлось заплатить.