Глава 33. Макс

Первый вопрос, который я слышу утром, от Марины это:

– Едешь вечером с губернатором в сауну?

На ней нет одежды. Она только что вышла из душа, и эту ночь она провела в моем номере.

Марине скучно. Настолько, что она готова залезть даже в мою постель, несмотря на то, что я пьян в стельку. Но если не я, ей придется спать с кем-нибудь из обеспеченных стариков. А ей, похоже, надоели сморчки-червячки.

Она уже обеспечила себя, воспользовавшись всеми прошлыми любовниками, как трамплинами, и теперь сама могла бы платить кому-то за ночи с ней.

Она не молодеет, хотя очень пытается. У нее искусственная грудь, кажется, что-то с лицом – губы стали объемнее, а щеки – исчезли как вид.

Она вроде как старалась, когда стояла передо мной на коленях, но я не мог отделаться от ощущения, что смотрю порнуху, в которой девушка просто изображает удовольствие на камеру. Марина стонала, закатывала глаза и елозила на месте. Очень хотелось сказать: «Снято! Всем спасибо», заплатить и больше ее не видеть.

– Макс? Ты не отрезвел еще?

– Не расслышал, – качаю я головой. – О чем ты спрашивала?

– Говорю, едешь ты сегодня в сауну с губернаторскими?

Я получил тендер. Я не могу не поехать, как в прошлый раз… А еще теперь у меня больше нет причин отказываться. Ради этой женщины, которая спокойно спрашивает, еду ли я к проституткам, я в отеле не останусь.

– Да. Я еду.

Два дня назад я чувствовал себя лучше. Выше этого. Рядом с Лерой это было просто.

Оставшись в одиночестве, я понял, это был самообман. Я недостоин даже думать о Лере. Вот мой уровень – такие, как Марина.

– А у тебя не будет проблем с тем, что у тебя… ну… проблемы с твоим дружком?

– Посмотрим.

Не могу сказать, что у меня на нее не стоит, как бы она не закатывала глаза и не мычала от удовольствия. Мой член, как Станиславский, этому не верит.

– Ну, береги там себя, – она рассматривает в зеркале грудь четвертого размера. – Не хочется, чтобы тебя подняли на смех.

Конечно, ведь потом и с нее начнут смеяться. Ведь прошлой ночью она ушла со мной, взяла под руку при всех.

– Если вдруг никак, то хотя бы таблеточку прими, – продолжает Марина. – У меня есть.

Еще бы у нее не было. Старички-торчки не зажигают без виагры. Наверное, мне тоже пора на пенсию.

Стоит в узком отельном коридоре голая, как вылезла из душа, рассматривает платья в шкафу на вешалках.

– А чьи это платья у тебя в шкафу?

– Неважно.

– Ну и ладно. Одежка так себе.

Вот она. Последняя капля. Хватаю Марину за руку, распахиваю входную дверь настежь.

– Убирайся. Навсегда.

Моргает.

– Не смешно, Макс. Дай мне одеться.

– Разве здесь еще остался кто-то, кто не видел тебя голой?

Швыряю ей влажное полотенце и закрываю дверь. Марина слишком боится оказаться в центре унизительного скандала, поэтому уходит молча. Босиком ей удается сделать это почти беззвучно.

Долго смотрю на вешалки с одеждой в шкафу.

Потом срываю одну за другой, обнимаю и долго сижу, уткнувшись в нее носом. Зачем? Не знаю. Когда в руках оказывается синяя ветровка, глаза начинают слезиться.

Я снова пью из мини-бара, стараясь не смотреть на бедлам в номере, и одеваюсь. Машина ждет на парковке в восемь, как и в тот первый раз.

Вхожу в двухэтажный дом с черного входа, машина срывается с места, стоит только выйти. Где-то рядом во тьме шумно вздыхает море.

– Максим Николаевич, добрый вечер, – кивает девушка на входе. – Проходите. Полотенца и все необходимое найдете в комнате наверху.

В доме смеются мужчины, а перед глазами висит туман – губернатор снова курит сигары. Играет музыка. Иду к ним, меня приветствуют, как победителя. Уступают место рядом с Лазоревым.

– Что-то ты кислый, Макс, – говорит он, нагнувшись ко мне. – Случилось что?

– Наверное, его Марина загнала, – задыхается своим удушливым смехом Штолле.

Губернатор вскидывает брови. Я не забыл, как сильно его интересовала моя личная жизнь в первый день по прибытию. Похоже, ничего не изменилось.

– Моя Марина? – говорит с удивлением Лазорев. – Ну, Соловьев! Думал, тебя на молодых тянет, а ты на зрелых перешел.

– Давайте выпьем, – говорю и протягиваю полный стакан.

Все эти три дня я пью. Очень похоже на то, что тем же я буду заниматься и весь остаток жизни. Без Леры даже у алкоголя нет вкуса. Я пью его как мертвую воду из сказки, потому что и так давно мертв.

Мужчины приходят и уходят, музыка становится все громче, официантки вдруг появляются с обнаженной грудью в коротких юбках, под которыми нет нижнего белья.

В какой-то момент понимаю, что мы с губернатором остались одни. Остальные либо уже поднялись в комнаты, либо разогреваются прямо тут на диванах. Только мы с ним без пары.

Лазорев тушит сигару в широкой пепельнице, которую тут же меняет расторопная официантка почти без одежды.

– Ну, отдыхай, Соловьев. Заслужил.

Лазорев встает и уходит, а на его место тут же присаживается та официантка. Одной рукой она поглаживает себе грудь, второй уже тянется к моей ширинке.

Я допиваю виски и отрываю от себя ее руки. Поднимаюсь и выхожу. Коридор здесь один. Всюду слышны ритмичные удары и ахи-вздохи.

Нахожу пустую комнату, иду прямо в ванную и долго умываю лицо холодной водой. Хочу открыть глаза и очутиться дома.

Собираюсь выйти, но слышу шаги и голоса в комнате. Нужно извиниться и быстро выйти вон, но я застываю, когда слышу голос Лазорева. Я честно думал, что губернатор ушел. Что этот развратный отдых не для него.

Лазорев возмущен. Он кипит от гнева. Девушка-администратор что-то мямлит. Лазорев не унимается, он не доволен девушками в особняке.

– Им всем не больше восемнадцати… – говорит, чуть не плача администратор.

– Я просил вас найти мне моложе. Просил?

– Да.

– И где она?

– Но поймите… Это ведь… запрещено законом.

– Я здесь закон! И я больше не буду связываться с вашей конторой. Не стоило и обещать того, чего не можете выполнить!

– Послушайте, простите.... Я попробую сейчас… Вам одну?

– Одну. Молодую. Девочку, – цедит Лазорев. – Неужели так сложно не подсовывать мне старух?

Администратор с лепетанием убегает, Лазорев остается. И теперь сбежать невозможно. Он снова курит. Администратор возвращается очень быстро, в комнате – топот ног. Видимо, привела девушек. Я стою за дверью ванной не дыша. В узкую щель все видно.

Лазорев обходит всех, задавая каждой один и тот же вопрос:

– Сколько тебе?

Он останавливает свой выбор на той, которой почти шестнадцать. Остальных выгоняет.

– Распусти волосы.

– Можно в туалет? – детским голосом спрашивает она.

В ту же секунду я исчезаю за шторкой в ванне, а дверь распахивается. Аккуратно глядя в просвет между шторкой и стеной, вижу, как она садится на унитаз, выплевывает жевательную резинку и моет руки. У нее длинные русые волосы, на носу веснушки. Худая угловатая девочка-подросток, которая собирается переспать с мужчиной на сорок с лишним лет старше.

Хочется выскочить из своего убежища, схватить ее за руку и сказать – идем, я выведу тебя отсюда. Но я только смотрю и ничего не делаю. Она выключает свет и уходит. Девочка даже не напряглась из-за того, что в ванной, когда она вошла, свет уже горел.

– Садись передо мной, на колени.

Я медленно выбираюсь из ванны.

– Раскрой шире рот. Вот так, девочка.

Если сейчас начну блевать, то спалюсь к чертям. Стискиваю зубы. Сначала нужно выбраться наружу. Встаю на унитаз и раскрываю прямоугольное окно. Шум моря усиливается, заглушает прерывистые команды из комнаты. Я не могу представить эту девчонку перед Лазоревым. Я вообще не понимаю, как может встать на девочку, которая ему в дочери годится.

Сердце заходится в груди. Одну не защитил и другую бросаешь. Грош тебе цена, Соловьев. Ты такой же мудак, как остальные. Растоптать и выбросить.

Закрываю окно, спускаюсь с унитаза и выбиваю дверь.

Лазорев намотал русую косу на кулак, его штаны спущены. Лицо девчонки кипенно-белое, из глаз бегут слезы. Он велит ей взять глубже, а та уже задыхается.

Бью его с разворота ногой, прямо в челюсть. Девчонка даже отползти не может, так и валится на пол, кашляя и давясь слезами. Потом кулаками, как безвольную грушу на тренировках с Генычем. Лазорев и сам напоминает грушу – обмяк, завалился на бок на полу, даже не пытается дать сдачи.

Не чувствую боли. Перед глазами кровавое марево. В какое-то багряное месиво превращается и лицо губернатора. Я не могу остановиться.

Спасенная девчонка верещит ультразвуком, виснет на мне, повторяя: «Не надо, не надо». Да как же не надо? А если не я, то кто еще тебе поможет? Какая ты была у него по счету и сколько еще будут до тебя?

Охрана появляется с запозданием, заправляя на ходу в штаны рубашки. Здесь как будто свет клином на сексе сошелся. Как будто есть удовольствие в том, чтобы обладать только телом.

Отступаю от охранников, но прибывшие на подмогу выворачивают руки и выводят в коридор. Всюду распахиваются двери. Высовываются помятые заплывшие лица. Кто-то с членами наголо. Мушкетеры хреновы.

При виде крови девчонки начинают вопить.

Меня держат сзади, пока один целенаправленно избивает ногами. По-прежнему не чувствую боли. Может быть, она придет потом. Сейчас мне кажется, что никакая боль не сравнится с тем, что я пережил за это время без Леры.

Сплевываю кровь и падаю на колени. Удары продолжают сыпаться.

Шум в ушах очень похож на море, и он нарастает. Холодный темный прибой меня и захлестывает. Темнота смыкается.

Я перестаю существовать.