Глава 43

— Что ты имеешь в виду?.. — выжимаю я из себя, хотя прекрасно понимаю, что именно так разозлило его.

Этот проклятый поцелуй. Я до сих пор не могу понять, почему позволила ему случиться, почему застыла, почему не оттолкнула Феррана сразу, почему будто забыла, как дышать. Но даже это теперь кажется мелочью на фоне другого.

Слова, которые он бросил, — обвинения, намеки, недоговоренности… Они ломают меня изнутри, как сухую ветку.

Тальдоро смотрит так, словно перед ним не жена, а мишень.

— Значит, сыграем в игры? — произносит он тихо, и на его скулах проступают желваки.

— Нет… — я делаю вдох, но воздух будто режет горло. — Я пытаюсь понять. Собрать все в кучу. Не развалиться.

— Что именно ты пытаешься понять? — щурится он.

Горечь поднимается, как желчь.

— Как получилось, что я доверилась человеку, о котором почти ничего не знаю? — слова выходят рваными, обжигающими. — Почему ты позволил мне верить твоим красивым речам о справедливости и молчал о главном? Почему… почему я должна узнавать от посторонних то, что ты обязан был сказать сам?

— И о чем же я умолчал, Элиара? — хмурится он.

— Скажи мне правду, — я заставляю себя смотреть ему в глаза. — Для кого ты на самом деле единокровный непризнанный брат? Для Альдерика? Или… для Персиваля Гримвальда? Для Исаэра?

Ответ мог и не звучать. Он отразился на его лице быстро и явно.

Тальдоро оглядывается по сторонам и делает знакомый жест рукой — короткий пас. Воздух вокруг нас словно плотнеет, глушит звуки, отворачивает случайные взгляды. Мы как будто выпадаем из общего шума праздника и оказываемся в маленьком оазисе тишины.

— Так скажи мне, что не лгал, — мой голос дрожит. — Скажи что угодно, только не это. Я ведь спрашивала тебя…

Я не успеваю закончить.

— Ты спрашивала, действительно ли я королевский бастард, — резко отвечает он. — Я подтвердил. Где здесь обман?

— Вот именно. Ты умеешь говорить так, что человек остается с ощущением, будто его выставили дураком, — я чувствую, как ломается мой голос. — Ты берешь кусочки истины, выкручиваешь их и молчишь там, где тебе выгодно. Даже когда ты сказал мне, что ищешь маленького принца Родерика… ты не сказал, что он твой племянник.

Он делает шаг ко мне.

— Потому что это опасная информация, — произносит он глухо. — Я предупреждал тебя: если ты будешь знать слишком много, то можешь пострадать.

— Хорошо, — я поднимаю подбородок, заставляя себя держаться. — Допустим. Но ответь на другое.

Слова сами срываются с языка:

— Ты убил Корвина?

Тальдоро будто перекашивает.

— Что ты несешь? — выдыхает он. — Зачем мне убивать твоего мужа?

— Я не знаю! — боль и ярость сливаются во мне так, что я сама себя не узнаю. — Может быть, чтобы отомстить. Может быть, потому что ты считал его человеком Альдерика. Потому что винил его в исчезновении принца. Может быть… — я давлю слово из себя, как кровь из раны, — наш брак — это тоже своеобразный способ расплаты? Чтобы «восстановить справедливость», как ты любишь говорить?

Он качает головой, медленно, тяжело.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я понимаю достаточно, — шепчу я. — И я слышу, как ты опять уходишь от ответа.

Тальдоро сжимает челюсть.

— А ты… — он бросает взгляд на мои губы, будто видит на них чужой след. — Ты даже не оттолкнула этого подонка.

— Я не целовала его, — у меня дрожит подбородок. — Он сам.

— Но ты позволила ему это сделать, — зло бросает Тальдоро.

Я пытаюсь оправдать себя, но не могу. Потому что это правда: я позволила. И не понимаю, почему. Как будто кто-то подчинил мою волю.

— Но мы ведь не об этом… — я трясу головой. — Ты так и не ответил на мой вопрос.

Он делает шаг ближе.

— Я не убивал твоего мужа, — говорит он наконец.

Слова должны были принести облегчение… а вместо этого в груди вспыхивает новая боль: почему он сказал это только сейчас?

Я глотаю слезы.

— Это уже не имеет значения, — выдыхаю я. — Ферран пойдет к королю. Скажет, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Тебя могут казнить. И если ты не уйдешь прямо сейчас, тебя возьмут под стражу.

Тальдоро прищуривается.

— Ты гонишь меня, Элиара?

— Я хочу, чтобы ты жил, — голос срывается, и мне приходится стиснуть зубы. — Я хочу, чтобы ты выжил в твоей войне за справедливость. И чтобы у тебя все было хорошо. Потому что… — мой голос дрожит от подступающих слез, — потому что ты единственный, кто в самом деле заботится обо мне. Несмотря ни на что. Я не хочу, чтобы тебя казнили.

Снаружи — музыка и смех. Слышно, как где-то громко хлопая крыльями взлетает птица. И вдруг небо разрывается огнем — полночь, представление началось. Тьма расцветает светящимися цветами, гербами, узорами — красота, которая сейчас кажется лишней.

Я плохая хозяйка бала. Мне бы звать гостей на террасу, улыбаться, вести праздник… Но мне все равно. Внутри будто что-то рушится.

— Иди, Тальдоро, — шепчу я. — Не делай меня вдовой во второй раз.

Он резко притягивает меня к себе и целует.

Не ласково — жадно, отчаянно. В этом поцелуе весь его гнев, вся неукротимая страсть, вся темная, страшная нежность, которую он всегда прятал за дисциплиной и холодной улыбкой. Моя воля трещит, как лед под каблуком. Я почти цепляюсь за него, почти умоляю остаться.

Он первым прерывает поцелуй.

— Я ухожу сейчас, — говорит он глухо. — Только потому, что так безопаснее для тебя. Когда придут люди короля — скажи, что ничего не знала. Напомни Альдерику: он сам заставил тебя выйти за меня. Напомни: он клялся Корвину заботиться о тебе. Поняла?

Я киваю и плачу так, что уже не различаю огни феерии за пеленой слез.

— Я вернусь, — обещает он твердо. Но в глубине его глаз — такая же боль, как у меня. — Вернусь, как только смогу. И мы разберемся в нас. А сейчас… спаси себя, дорогая. Не дай ему усомниться в твоей преданности. Слышишь?

— Да, — отвечаю я так уверенно, как могу. — Иди.

Он отходит от меня так, будто каждое движение отрывает от него кусок кожи. Потом разворачивается и быстро уходит к дому.

А я остаюсь одна. Опять.

Я не понимаю, откуда у меня берутся силы закончить этот проклятый бал.

Я возвращаюсь в дом через заднюю дверь, поднимаюсь на второй этаж, привожу себя в порядок в ванной — холодная вода, ровное дыхание, лицо без слез. Я снова натягиваю маску, с которой прожила весь год своего вдовства.

И спускаюсь к гостям.

Одна.

На вопросы о муже отвечаю вежливо и гладко:

— Его светлость получил срочное сообщение от короля и вынужден был уехать.

Это почти правда. Почти.

Кажется, Вивианна Корваль понимает, что случилось что-то плохое: я ловлю ее тревожный, сострадательный взгляд. К концу бала она держится рядом: помогает следить за праздником, как будто у нас есть общий секрет. И я ей очень за это благодарна.

И Варл. Конечно, Варл.

Он появляется рядом, как только замечает отсутствие Тальдоро, и почти не отходит от меня, пока не уезжают последние гости.

Позже я зову его в кабинет и рассказываю все: разговор с Ферраном, обвинения, угрозы, возможный визит людей короля. Я предупреждаю его, что оставаться со мной опасно для него.

Варл фыркает — обиженно, по-дружески:

— И вы думали, я сбегу? Миледи, вы серьезно?

Он задает несколько вопросов — точных, цепких. И как-то странно смотрит на меня, когда я произношу вслух обвинение в убийстве Корвина. Но ничего не говорит. Просто внимательно слушает.

Я отправляю Варла передать мои последние инструкции хозяйке Имельде.

И только после этого остаюсь наедине с собой.

За окном уже светает, когда я захожу в спальню, которую мы делили с Тальдоро, сажусь на кровать и тянусь к его подушке — прижимаю ее к лицу и вдыхаю его запах.

И плотина рвется.

Я плачу так, что горло сводит судорогой. Плачу, пока не остается слез, и только потом проваливаюсь в тяжелый беспокойный сон.

За окном уже день.

Я лежу в постели, разбитая, будто меня били всю ночь. Я заставляю себя думать о делах: подготовиться к визиту Королевской службы безопасности, придумать линию защиты, написать королю…

Все это необходимо сделать… Но мне все равно.

Вчерашний вечер не выходит у меня из головы. Ферран. Его странная резкость. Его хватка на моем запястье. Эта вязкая пустота в мыслях.

И все сильнее я понимаю, что не верю всему услышанному.

А когда вспоминаю разговор с Тальдоро, мне становится стыдно за свои эмоции и обвинения в его адрес. Я понимаю, почему он молчал. Его правда в самом деле смертельно опасна.

Но одна мысль все равно не дает мне покоя: Корвин.

Тальдоро сказал: «зачем мне его убивать», а потом — наконец — «я не убивал». Почему это прозвучало так поздно?

Я переворачиваюсь на бок, солнечный свет бьет в глаза. Я поднимаюсь — и внезапно к горлу подступает тошнота. Я едва успеваю добежать до уборной.

Меня выворачивает так, будто тело решило избавиться от всего сразу.

Что со мной?

Отравление? Но еду на балу проверяли и повара, и Имельда, и Варл. Я бы, скорее, поверила в заговор, чем в небрежность.

— Миледи, вы в порядке? — в дверь осторожно заглядывает Эдит.

Я сижу на прохладном кафеле, вытираю рот салфеткой, пытаюсь отдышаться.

— Не знаю… Меня почему-то тошнит.

Эдит мнется, кусает губу.

— Миледи… вы позволите задать вам личный вопрос?

— Личный? — я поднимаю глаза.

— Да. Я… заметила. С тех пор, как я у вас служу — уже больше месяца, — у вас не было женских дней. У вас уже бывала такая задержка?

Меня как током бьет.

Я начинаю лихорадочно считать. Последний раз… это было незадолго до того, как в доме появились люди Равенхольмов. Значит, задержка уже больше недели. Может, двух.

— Нет, — хриплю я. — Такой большой — никогда.

Эдит смотрит на меня очень мягко.

— Тогда… я полагаю, миледи, все сходится. Хотите, я позову врача? Он скажет точно, верны ли наши догадки.

Ладонь сама ложится на живот.

Возможно, я беременна.

Я не думаю об этом в первый момент как о счастье — слишком все неожиданно. После Корвина… год пустоты. А теперь — Тальдоро…

Во мне растет новая жизнь.

Я улыбаюсь — слабо, растерянно и вдруг понимаю: вот он, самый важный повод быть сильной. Не только ради себя.

Король решает приехать ко мне лично.

В тот же день, когда я узнаю о беременности, сержант Ингрейм Брукхэм снова врывается в поместье с жандармами за спиной.

— Где герцог Вальдерен? — спрашивает он холодно.

Я отвечаю честно:

— Не знаю.

Потому что я в самом деле не знаю, где Тальдоро. Где он прячется. Жив ли. Успел ли сбежать…

Брукхэм проводит обыск «по воле короля». Я не препятствую. Выгляжу послушной. Верной. Удобной.

Когда он убеждается, что Тальдоро в поместье нет, объявляет:

— Мне приказано следить за вашей безопасностью до личного визита его величества.

И добавляет, что король приедет в ближайшие дни.

Проходит почти неделя. Я успеваю привыкнуть к молчаливому солдату в доме, к чужим взглядам, к вопросам, которыми Брукхэм мучает слуг, особенно Варла.

И вот наконец прибывает королевский кортеж.

Я стою на крыльце и смотрю, как карета делает круг у фонтана и останавливается напротив. Лакеи распахивают двери. Красная дорожка лежит ровно.

Альдерик выходит и сразу пронзает меня взглядом — строгим, тяжелым, изучающим.

Я приседаю в низком реверансе. Внутри все дрожит. Я должна убедить его в своей преданности. Любой ценой. Потому что теперь на кону не только моя жизнь.

— Ваше величество, — склоняю голову.

Король молчит несколько секунд, давит одной только тишиной. Потом касается пальцами моего подбородка.

— Встань, кузина.

Я поднимаюсь. Это… хороший знак? То, что он назвал меня кузиной, а не вдовствующей герцогиней?

— Думаю, для тебя не секрет, какую информацию граф Вельмор сообщил мне неделю назад, — произносит Альдерик.

— Мне известно, ваше величество, — отвечаю ровно. — Граф Вельмор рассказал и мне.

— Тогда ты должна понимать, что у меня к тебе много вопросов.

— Я понимаю, — я поднимаю взгляд. — И признаюсь: у меня тоже есть к вам вопросы.

Бровь Альдерика дергается.

— Даже так?

— Да. Без вас я не пойму всего, что узнала. Надеюсь на вашу помощь.

Он смотрит на меня еще мгновение — и его выражение будто смягчается, но я не обманываюсь: этот человек умеет надевать на себя маску.

— Конечно, я помогу тебе разобраться, Элиара. Ну, пригласи же меня в дом.

В дом, который, по его словам, все еще мой.

— Вы хотите отдохнуть с дороги? Освежиться? — спрашиваю я в вестибюле. — Я приготовила для вас спальню.

— Нет, дорогая кузина, — отрезает Альдерик. — Перейдем сразу к делу. Отведи меня в кабинет покойного Корвина.

Мы идем в офис. Король садится за стол так уверенно, словно сидел здесь всегда. Кивает мне на кресло напротив.

— Скажи мне, Элиара. Что ты узнала за последнее время? И от кого?

Я делаю вдох.

Лгать сейчас опасно. Ферран уже мог все рассказать. А если я начну юлить, Альдерик вцепится в это, как волк в свою добычу.

— Разные вещи. От разных людей, — отвечаю я. — Некоторые звучат дико. Но они посеяли во мне зерно сомнения.

— Продолжай, — позволяет он.

— Больше всего меня мучают два утверждения, — говорю я тихо. — Одно — от Тальдоро. Он намекнул, что Корвин мог быть убит по вашему приказу.

Лицо короля темнеет.

— И зачем мне это?

— Чтобы убрать нежелательного свидетеля, — произношу я ровно, хотя внутри меня сковывает страх. — Потому что… возможно, Корвин в свое время помог вам избавиться от маленького принца Родерика. Тальдоро уверял меня в этом.

— Я не сомневаюсь, что он мог наговорить что угодно, — холодно бросает Альдерик. — А второе утверждение?

— Его озвучил граф Вельмор. Он утверждает, что Корвин был убит самим Тальдоро — как расплата, как месть, как часть его игры. Потому что Тальдоро… — я глотаю ком, — потому что Тальдоро на самом деле единокровный брат Алларика, а не ваш.

Альдерик склоняет голову.

— И ты не знаешь, что из этого правда?

— Я не знаю, ваше величество, — отвечаю честно. — Но в чем я точно уверена: Корвин не причинил бы вреда ребенку. И… я не хочу верить, что вы могли убить своего кузена и человека, который был вам верен.

Король молчит. Потом поднимается из-за стола и подходит ко мне.

— Тогда я дам тебе больше оснований верить мне, — произносит он и вдруг, к моему потрясению, произносит магический обет: — Клянусь жизнью и силой: я не убивал ни Родерика, ни Корвина Вальдерена и никому не отдавал приказа сделать это.

Воздух будто звенит после этих слов.

Я на секунду теряю дар речи.

— Я всегда считал Корвина другом, — продолжает Альдерик. — И обещал ему позаботиться о тебе. Поэтому ты сейчас разговариваешь со мной здесь, а не сидишь в тюрьме как возможная сообщница.

Король смотрит прямо, без улыбки:

— Но я не могу игнорировать свои подозрения на твой счет. Поэтому я требую от тебя полной верности. Дай обет сейчас — и ты будешь вне обвинений, которые предъявят твоему второму мужу. Титул герцогини останется за тобой. Я жду, Элиара.

Он протягивает руку, помогая мне подняться.

Я принимаю — вынужденно. Но стоять на коленях и клясться… нет.

— Простите, ваше величество, — говорю я тихо. — Я не могу.

Челюсти Альдерика сжимаются.

— Почему?

— Не потому, что не хочу. А потому, что это может обернуться ужасом, — я говорю быстро, пока он не оборвал меня. — Вы знаете о моем дефекте. У меня отрицательный магический потенциал. Обет может убить моего будущего ребенка.

Король застывает.

— Ты беременна?..

— Да, — я кладу ладонь на живот. — И именно поэтому мне нужна ваша помощь. У меня под сердцем растет дитя королевской крови. И я не могу дать ему достаточно магического питания. Помогите мне выносить ребенка. Станьте названным отцом моей дочери.

— Дочери? — ошеломленно переспрашивает Альдерик.

Я улыбаюсь — едва-едва.

— Я чувствую это.

Он смотрит на меня долго, тяжело. Потом наконец произносит:

— Хорошо.

Восемь с половиной месяцев спустя

Боль накатывает волнами. Схватки сжимают низ живота и поясницу так, что кажется — тело сейчас разорвется. Я кричу, потом снова дышу, потом снова кричу — и все это сливается в одну бесконечную линию.

— Тужьтесь, миледи, — командует акушерка. — Я уже вижу головку.

Вивианна сидит рядом и вытирает пот с моего лба, как будто мы познакомились с ней не на балу, а прошли вместе войну. Эдит подкладывает подушки, держит воду, говорит шепотом: «Вы справитесь».

Я тужусь изо всех сил.

И вдруг я ощущаю, как ребенок окончательно выходит из меня. Воздух дрожит от магического всплеска. Новая жизнь входит в мир.

— Девочка, миледи! — объявляет акушерка. — Здоровая. Крепкая. Красавица, вся в мать.

Я слышу крик — требовательный, живой, самый прекрасный звук на свете.

— Дайте мне ее, — говорю я хрипло.

Мне кладут на руки теплый, влажный сверток, и весь мир на секунду перестает существовать для меня.

— Как вы ее назовете? — спрашивает Вивианна позже, помогая устроить малышку у груди.

Я глажу темный пух на ее затылке, смотрю в темные глаза, в маленькие упрямые брови и чувствую, как сердце сжимается от бесконечной любви к ней.

— Серафина, — шепчу я. — А для своих… Сэфи.

Дверь тихо открывается. Входит Жозетта — та самая кузина Вивианны, которую я сделала своей помощницей и другом.

— Миледи… Его величество спрашивает, можно ли войти.

Я киваю устало.

— Да. Скажите, что я хочу познакомить его с дочерью.

Альдерик входит почти сразу, будто и правда ждал за дверью. И, если честно, я не удивляюсь. Он подошел к своему «отцовству» слишком ответственно: поддерживал ребенка магией всю беременность, регулярно приезжал в герцогство, иногда чаще, чем то было нужно. Я выжила. Дочь родилась здоровой. И я знаю цену этому.

Альдерик приблизился к кровати. Его взгляд на мгновение скользнул по моей груди, которую Сэфи жадно сосала, — и он тут же отвернулся, делая вид, что ничего не заметил.

Он оглядел комнату. И все тихо вышли, оставив нас одних.

— Роды прошли хорошо, — говорит он. — Ребенок полностью здоров.

— Спасибо вам, — отвечаю я. — Я не могу выразить словами, насколько благодарна.

Альдерик чуть улыбается.

— Но можешь выразить делом. Я не хотел говорить тебе, не будучи уверенным в том, что родится девочка. Но теперь я готов сказать, каким вижу ее будущее. И твое тоже.

Я напрягаюсь, хотя сил почти не осталось.

— Я слушаю вас, ваше величество.

— Независимо от того, кем оказался отец ребенка, важно одно: у девочки королевская кровь и магия, и она рождена в законном браке. Серафина становится наследницей герцогства Вальдерен. А значит — одной из самых желанных невест королевства.

У меня леденеют пальцы.

— Я хочу обручить ее, Элиара, — спокойно произносит он. — С моим сыном, принцем Карлом.

— Что?.. — я прижимаю ребенка к себе, слишком крепко, как будто ее могут отнять у меня прямо сейчас. — Она только родилась. Это… это невозможно.

Лицо Альдерика мгновенно становится каменным.

— Я могу все, Элиара. И мое решение не обсуждается. Когда ты окрепнешь — мы обсудим детали. Ты тоже выигрываешь от этого: я объявил Тальдоро Лонгрейва Вальдерена официально мертвым. Даже если он жив, он уже не тот человек, за которого его принимали. Ты свободна. Я не буду настаивать на повторном браке. Ты останешься во главе герцогства.

— А после моей смерти герцогом Вальдерена станет ваш сын, — шепчу я, — как муж моей наследницы?

— Или ты станешь матерью будущей королевы, если Карл взойдет на трон, — Альдерик улыбается мягко, почти очаровательно. Но взгляд у него остается холодным. — Не сопротивляйся моей воле. Тогда я не вспомню, что ты помогла своему мужу-самозванцу избежать правосудия. Я позволю тебе самой воспитывать будущую королеву.

Я закрываю глаза.

Я слишком истощена, чтобы спорить сейчас. Но внутри меня уже крепнет стальной стержень.

Моя дочь не станет разменной монетой. Я не позволю.

Король касается моей головы — гладит влажные спутанные волосы, и этот жест пугает меня сильнее всех угроз. Он слишком личный, слишком собственнический.

— Он обманул тебя так же, как и меня, — наклоняется Альдерик ближе. — Его не было рядом с тобой и Серафиной. Он не спас вам жизнь. Запомни это. Я не твой враг. Просто делай, как я говорю, — и целует меня в лоб.

Потом выпрямляется и идет к двери, но на пороге оборачивается:

— Я останусь, пока ты не оправишься. Моей будущей невестке не помешает получать больше магического питания в первые дни жизни. У нас будет еще время поговорить. Отдыхай. Ты проделала невероятно тяжелую работу, кузина. Я восхищаюсь твоей силой.

Он уходит.

И отчаяние снова подкрадывается ко мне — тихое, как яд.

Я должна была ожидать этого.

Этот раунд — за ним. Но партия не закончилась.

Сэфи еще мала. До ее совершеннолетия — годы. Я найду способ, найду союзников, укреплю власть. Я сделаю так, чтобы однажды она могла выбирать.

Потому что платить за мою свободу судьбой дочери — значит, принять то, против чего я всю жизнь внутренне сопротивлялась.

Я смотрю на малышку. Серафина спит, нахмурив бровки, будто уже чувствует: вокруг нее плетутся интриги, взрослые играют в свои игры.

Я вытираю слезу и целую ее в теплую щеку.

— Все будет хорошо, Сэфи, — шепчу я. — Я никому не позволю причинить тебе боль. Никому.

Мужчины могут сколько угодно убеждать себя, что мир принадлежит им. Пусть они меряются силой, врут, угрожают, исчезают и возвращаются. Пусть пытаются решить нашу судьбу чужими руками.

Но я — не вещь. И моя дочь — тоже.

И пока я дышу, я буду за нее бороться.

Так что все будет хорошо, мое солнышко. Все будет хорошо.