35 глава

Хрусталь звенит, когда бокалы соприкасаются. Соня пригубила — я вижу, как ее горло двигается, когда она сглатывает. Хочется прижаться губами к этому горлу, почувствовать пульс.

— Господин Сорин, — наконец говорит Мюллер, когда приносят закуски — устрицы, карпаччо из морского окуня, брускетты с томатами. — Я изучил ваше предложение по галерее. Документы впечатляющие. Цифры обнадеживающие. Но у меня есть вопросы по рискам.

Я начинаю объяснять — выкладываю цифры как карты на стол. Прогнозы на три года, стратегию выхода, план Б на случай провала. Говорю уверенно, четко, оперирую фактами. Мюллер слушает внимательно, не перебивает. Иногда задает уточняющие вопросы — про страховку, про форс-мажор, про гарантии. Умный, дотошный инвестор. Из тех, кто читает контракты до последней запятой. Именно такие мне и нужны — надежные, думающие, стратегические.

Соня делает пометки в планшете. Быстро, но аккуратно. Иногда что-то тихо подсказывает мне, наклонившись ближе — цифру, которую я забыл, название смежного проекта, имя куратора. Ее дыхание касается моего уха, и я каждый раз на секунду теряю мысль.

Профессионально, четко, вовремя. Мюллер замечает это — его серые глаза внимательно следят за нашим взаимодействием. Я вижу одобрение в его взгляде, легкий кивок.

— У вас толковая помощница, — замечает он, отпивая вино.

— Я знаю, — отвечаю, глядя на Соню.

Она поднимает глаза от блокнота. Наши взгляды встречаются — как столкновение двух планет. На секунду мир сужается до нас двоих. Все остальные исчезают — растворяются, становятся фоном. Морино с его громким смехом. Мюллеры с их швейцарской чопорностью. Официанты, снующие бесшумными тенями.

Только она. Живые и блестящие глаза. Чуть приоткрытые губы. Румянец на щеках от вина. Прядь волос, выбившаяся вперед. И то, что пульсирует между нами — электричество, магнетизм, притяжение — это явно сильнее гравитации.

— София, дорогая! — Морино разрушает момент, кладя руку ей на плечо. Его пальцы на обнаженной коже ее спины. — Вы должны попробовать это ризотто! Оно божественное!

Он придвигает к ней свою тарелку. Она вежливо пробует, хвалит. Он сияет, как будто сам готовил.

Хочется взять его руку и сломать каждый палец. Медленно. С хрустом.

Ужин тянется два часа, которые кажутся вечностью. Блюда сменяют друг друга — парад вкусов и текстур. Тартар из лосося с каперсами — Соня морщит нос, ей не нравится сырая рыба. Ризотто с белыми грибами — она съедает половину, я знаю, что она следит за фигурой. Телятина с трюфельным соусом — мясо тает во рту, но она едва притрагивается. Десерт — классический тирамису, и вот его она ест с удовольствием, на губах остается какао и крем, которые мне хочется слизывать с нее. И весь десерт. И всю ее…

Вино льется рекой — официанты незаметно подливают, бокалы никогда не бывают пустыми. Мюллер постепенно расслабляется — галстук ослаблен, жесты становятся шире, смех громче. На щеках появляется румянец.

— Знаете, господин Сорин, — говорит он, допивая второй бокал коньяка Хеннесси после десерта. — Я редко вкладываюсь в проекты на интуиции. Привык доверять цифрам, анализу, прогнозам. Но в этот раз... — он делает паузу, смотрит на Соню, потом на меня. — Мне кажется, у вас правильная команда. Чувствуется энергия, драйв, страсть к делу. — Он кивает на Соню. — И правильный подход. Внимание к деталям.

— Значит, вы согласны? — уточняю, стараясь не выдать волнения. Сорок миллионов евро висят на волоске.

— Да. — Он протягивает руку через стол. — Мои юристы свяжутся с вашими завтра утром. Обсудим детали контракта, подпишем через два дня. Хочу, чтобы все было готово до моего отлета в Цюрих.

Пожимаю его руку. Крепко. Сделка заключена.

Внутри все ликует — адреналин бьет в голову как шампанское. Сорок миллионов евро инвестиций. Проект обеспечен на два года вперед. Можно расширяться, открывать филиалы, привлекать лучших.

Но я смотрю не на Мюллера. Я смотрю на Соню.

На то, как она улыбается — искренне, радостно, глаза сияют как звезды. Как она чуть сжимает мою руку под столом — незаметно для других, но ощутимо для меня. Поздравляет. Поддерживает. Разделяет мою победу.

И понимаю — эта сделка важна. Деньги важны. Проект важен.

Но она важнее.

Гораздо важнее всех денег мира.

Мы прощаемся с Мюллерами и Морино у выхода. Улица пустынна, только редкие машины проезжают мимо. Воздух прохладный, пахнет дождем — где-то вдалеке гремит гром.

Итальянец, подвыпивший и еще более навязчивый, в последний раз целует Соне руку — долго, влажно. Я уже привык за вечер, но все равно сжимаю кулаки так, что костяшки белеют.

Нет, к этому невозможно привыкнуть.

— Прекрасная София, — бормочет он, покачиваясь. — Может, выпьем кофе? Я знаю чудесное место…

— Спасибо, но мы устали, — отвечаю я холодно, притягивая Соню к себе. Моя рука на ее талии — собственнический жест.

Грета Мюллер подходит к Соне, обнимает на прощание — неожиданно тепло для такой ледяной леди. Что-то шепчет ей на ухо — я не слышу, но вижу, как Соня краснеет от шеи до корней волос, кивает.

Интересно, что она ей сказала?

Машина уже ждет. Водитель открывает дверь, мы садимся. Салон пахнет кожей и освежителем воздуха с ароматом сосны.

Соня устало откидывается на сиденье — спинка скрипит. Закрывает глаза, и я вижу, как дрожат ее веки. Туфли соскальзывают с ног — она вытягивает ноги, шевелит пальцами в чулках. Интимный жест, домашний.

Я смотрю на ее профиль в свете уличных фонарей — тонкий нос с едва заметной горбинкой, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки, губы чуть приоткрыты в усталости. Шея открыта, я вижу, как бьется пульс в ямочке у основания горла.

Хочу поцеловать. Прямо сейчас. Прижать к сиденью, впиться в эти губы, пить ее стоны. Наплевать на водителя. На приличия. На все.

Но сдерживаюсь. Сжимаю кулаки. Пока сдерживаюсь.

— Ты была великолепна, — говорю тихо, хрипло. Голос садится от желания.

Она открывает глаза медленно, как будто они весят тонну. Поворачивает голову.

— Правда? — В голосе неуверенность, усталость.

— Абсолютно. Мюллер впечатлен твоим профессионализмом. А Морино влюблен по уши.

Она смеется — тихо, устало, но искренне. Звук проходит по моим нервам как ток.

— Морино, кажется в каждую женщину влюбляется. — Она закатывает глаза. — Итальянец же. У них это в крови.

— Но не каждую я ревную, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Она замирает. Перестает дышать. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами — в полумраке салона они кажутся огромными, бездонными.

— Ревнуешь? — Шепот. Едва слышный.

— До безумия, — признаюсь. К черту осторожность. — Каждый раз, когда он тебя касается, хочется сломать ему пальцы. По одному. Чтобы больше не смел.

Она сглатывает — я вижу, как двигается ее горло. Облизывает губы — медленно, бессознательно.

— Никита...

— Я знаю, — перебиваю, не давая ей закончить. Не хочу слышать отказ. — Это неправильно. Ты моя сотрудница. У меня есть... — я запинаюсь, слово "невеста" застревает в горле, — есть обязательства. Но мне плевать. Когда ты рядом, я не могу думать ни о чем другом. Только о том, как ты пахнешь. Как смеешься. Как кусаешь губу, когда сосредоточена. Как твоя кожа будет чувствоваться под моими руками…

Она втягивает воздух резко, будто я ударил ее.

Машина останавливается у отеля. Идеально, вовремя, чтобы прервать момент. Мы молча выходим — я подаю ей руку, она принимает после секундного колебания. Идем через холл — мрамор, хрусталь, приглушенный свет, тихая музыка. Портье кивает нам, я киваю в ответ.

К лифтам. Двери открываются сразу — нам везет, кабина пустая. Заходим.

В лифте она стоит в противоположном углу — максимально далеко от меня в этой крошечной коробке. Смотрит в пол — черный мрамор отражает ее туфли. Я вижу, как быстро поднимается и опускается ее грудь — дыхание частое, поверхностное. Как дрожат руки, сжимающие сумочку — костяшки пальцев белые от напряжения.

Хочется прижать ее к зеркальной стене. Задрать платье. Целовать, пока не начнет стонать. Здесь, сейчас, пока мы поднимаемся…

Но я стою. Смотрю на индикатор этажей. Считаю.

Двери открываются с тихим звоном. Мы идем по коридору — толстый ковер глушит шаги, стены в дамасских обоях, бра бросают круги света. Я достаю ключ-карту из кармана, подношу к считывателю. Зеленый огонек, тихий щелчок. Открываю дверь, пропускаю ее вперед — джентльмен, мать его.

Она входит, делает несколько шагов, останавливается посреди гостиной. Не оборачивается. Просто стоит спиной ко мне в этом черном платье с открытой спиной, которое сводило меня с ума весь вечер. Плечи напряжены, руки висят вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки.

Закрываю дверь. Поворачиваю замок — щелчок громкий в тишине. Делаю шаг к ней. Паркет скрипит.

— Соня.

Она медленно поворачивается. На ее лице — целая буря эмоций, они сменяют друг друга слишком быстро. Желание — зрачки расширены, губы приоткрыты. Страх — брови сдвинуты, в глазах паника. Вина — она кусает нижнюю губу, смотрит исподлобья.

— Я не могу, — шепчет она. Голос дрожит, ломается. — Мы не можем.

— Почему? — Делаю еще шаг. Расстояние сокращается.

— Потому что... — она запинается, ищет слова. Руки поднимаются, будто хочет оттолкнуть меня, но замирают в воздухе. — Потому что ты мой босс. Потому что у тебя есть Лина. Невеста. Потому что это неправильно. Потому что...

— А если мне плевать на правильно? — Еще шаг. Между нами метр. Я чувствую тепло ее тела, запах ее духов.

— Но мне нет, — ее голос срывается. Глаза блестят — слезы? — Я не могу так. Не могу быть той, из-за которой ты... Той, кто разрушит... Я не такая.

Она не договаривает. Резко отворачивается. Идет к своей спальне быстрыми шагами — почти бежит. Хватается за ручку двери.

Оборачивается в последний момент. Смотрит на меня через плечо, и в этом взгляде столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

— Прости, — шепчет она.

И закрывает за собой дверь.

Щелчок замка звучит как выстрел.

Я стою посреди пустой гостиной и думаю — какого черта я делаю? И почему не могу остановиться?

Иду к бару. Наливаю виски — много, без льда. Выпиваю залпом. Горло горит, но это хорошо. Это отвлекает от другого огня — того, что сжигает меня изнутри.

За дверью тишина. Она там, за этой проклятой дверью, в метрах от меня. Может быть, раздевается. Снимает это платье, под которым черное белье — я видел краем глаза. Может быть, плачет. Может быть, думает обо мне.

А может, пишет своей подруге обо мне…

Я наливаю еще виски и понимаю — мне плевать на все. На Лину. На приличия. На правила.

Я хочу ее.