Эпилог

Соня

Выхожу из универа, прижимая к груди папку с курсовой. Плотный картон холодит пальцы через тонкую ткань кофты. Последний курс — время летит безумно быстро, словно кто-то нажал на перемотку. Апрельское солнце слепит, приходится щуриться. У входа уже ждет знакомый черный BMW. Тонированные стекла отражают небо, но я знаю — он там, внутри, листает документы на планшете, хмурит брови над цифрами.

— Соня, это опять твой таинственный принц? — Ника висит на моем плече, ее духи с нотками жасмина щекочут нос. Пытается разглядеть салон, даже на цыпочки встает.

— Это друг, — отвечаю уклончиво, но чувствую, как губы предательски растягиваются в улыбке.

— Ага, друг! Уже сколько шифруетесь? Каждый день уже встречает на машине за три ляма! У меня бы такой друг был! — она театрально вздыхает.

Алинка подходит с другой стороны, ее каблуки цокают по асфальту, хитро улыбается:

— Слушай, а может, познакомишь? У него наверняка есть друзья, такие же... дружелюбные.

— В гробу я видал вас, сводниц и хитрых схемщиц, — голос Никиты за спиной заставляет подпрыгнуть.

Сердце делает кульбит. Он вышел из машины, а я и не заметила — джинсы сидят идеально, простая белая футболка подчеркивает загар, солнечные очки спрятаны в воротнике. Но вся его посадка, манера держаться, этот чуть ленивый взгляд выдают человека с деньгами и властью. Даже воздух вокруг него вибрирует по-другому.

— Никита, — шиплю, чувствуя, как щеки наливаются жаром. — Ты же говорил, будешь в машине ждать!

— Устал ждать, — пожимает плечами и забирает у меня папку. Его пальцы на секунду касаются моих — электрический разряд пробегает по коже. — Девушки, приятно познакомиться лично. Но Соня занята. Окончательно и бесповоротно.

Ника открывает рот, глаза у нее как блюдца. Алинка давится смешком, прикрывает рот ладонью.

— Пойдем, — хватаю его за руку и тащу к машине.

Не отвечаю. Залезаю в машину, сгорая от смущения. Кожаное сиденье прохладное, пахнет его парфюмом — древесным, дорогим.

— Зачем ты так? — упрекаю, пока он заводит мотор. Двигатель урчит мягко, как довольный кот.

— Надоело прятаться, — берет мою руку, целует костяшки пальцев. Губы обжигают кожу. — Ты моя. И пусть все знают.

Сердце пропускает удар, потом бьется как сумасшедшее. Восемь месяцев встречаемся, а я до сих пор не привыкла к его собственническим замашкам. К тому, как он смотрит — словно я и правда центр его вселенной.

— Они теперь покоя не дадут, — вздыхаю, но не могу сдержать улыбку.

— Откроют брачное агентство, — смеется он, и морщинки в уголках глаз становятся глубже. — Слышал их разговоры в прошлый раз по вашей видеосвязи. "Сводницы Москвы" — отличное название для стартапа.

Тычу его в плечо, чувствуя твердые мышцы под футболкой:

— Не смешно!

— Смешно. Домой?

— Домой.

Странно называть домом его квартиру. Точнее, уже нашу. Внутри все переворачивается от этой мысли. Переехала пару месяцев назад — Никита просто приехал в общежитие с грузчиками и вывез мои вещи. Сказал, хватит мучиться в этом курятнике. Девки с общаги смотрели круглыми глазами, когда два здоровенных мужика выносили мои коробки.

Пентхаус. Сорок второй этаж. Панорамные окна от пола до потолка, вид на весь город — днем он серо-бежевый, а вечером превращается в россыпь огней. Первое время кружилась голова — и от высоты, и от роскоши. Мрамор холодный под босыми ногами, кожаные диваны мягко принимают тело, дизайнерская мебель, которую страшно трогать. Как в журнале…

— Я готовлю ужин сегодня, — говорю, пока поднимаемся в лифте. Отражение в зеркальных стенах множится до бесконечности.

— Опять спагетти? — поддразнивает, обнимая сзади.

— Вообще-то лазанья! Научилась наконец-то! — горжусь собой. Три попытки, две сгоревших формы, но получилось.

— От твоей лазаньи я скоро стану толстым и некрасивым.

— Буду любить толстого и некрасивого, — улыбаюсь, откидываясь на его грудь.

Он разворачивает меня к себе, притягивает ближе. Целует — медленно, глубоко, так, что колени подгибаются. Язык скользит по губам, руки зарываются в волосы. Лифт останавливается с мягким звоном, двери открываются прямо в квартиру — у пентхауса отдельный вход.

— Иди в душ, — командую, отстраняясь. Губы горят, пульсируют. — Я пока ужин разогрею.

— Может, вместе в душ? — его руки скользят по талии, пальцы забираются под кофту. Кожа покрывается мурашками.

— Никита! Еда остынет!

— Разогреем, — шепчет на ухо, его дыхание обжигает шею. Но все же отпускает, хоть и неохотно.

Иду на кухню. Она огромная — белый мраморный остров посередине, встроенная техника, которой можно ресторан оборудовать. Духовка, которую я до сих пор побаиваюсь. Достаю лазанью из духовки — держала на подогреве. Мы сейчас ездили всего на час в универ и еда не успела остыть. Пахнет базиликом и расплавленным сыром, томатным соусом и орегано. Вроде получилось. Корочка золотистая, не подгорела.

Режу салат, стараясь дышать ровно, но руки предательски дрожат. В кармане джинсов почти жжет маленькая пластиковая палочка, которая изменит все. Две полоски. Яркие, четкие, красные. Делала тест трижды — не поверила с первого раза. Сидела на полу в ванной, смотрела на эти полоски и плакала от счастья и страха одновременно.

Беременна.

Господи, как сказать? Мы же не планировали. Мы с Никитой не предохранялись, но я и не думала, что это произойдет так скоро…

Внутри меня растет маленькая жизнь. Наша жизнь.

— Пахнет потрясающе! — Никита выходит из ванной. Мокрые волосы блестят, капли воды еще поблескивают на шее. Домашние штаны низко на бедрах, футболка чуть влажная. Такой... домашний. Настоящий.

Мой.

Накрываю на стол. Руки дрожат сильнее, тарелка чуть не выскальзывает. Фарфор звенит о мрамор столешницы.

— Ты в порядке? — он замечает. Всегда замечает малейшие изменения в моем настроении. Подходит ближе, кладет руку на плечо.

— Да, просто… волнуюсь.

— Из-за сессии? Сдашь, не переживай. Ты же моя умница.

Если бы из-за сессии. Если бы все было так просто.

Садимся ужинать. Свечи — он настоял, сказал, что ужин при свечах это романтично. Пламя дрожит, тени танцуют на стенах. Он нахваливает лазанью, рассказывает о новом проекте — что-то про искусственный интеллект и большие данные. Я киваю, улыбаюсь, но мысли далеко. Как он отреагирует? Обрадуется? Испугается? Решит, что слишком рано?

— Соня, — его голос выводит из транса.

Поднимаю взгляд. Сердце замирает. Он держит в руках маленькую бархатную коробочку. Темно-синюю.

Нет. Нет, нет, нет. Не сейчас. У меня же...

Он встает, обходит стол, опускается на одно колено.

Дыхание перехватывает.

Открывает коробочку. Внутри — кольцо. Белое золото холодно блестит, бриллиант преломляет свет свечей. Не огромный, вульгарный. Идеальный. Классический. Круглая огранка, простая оправа. Совершенство.

— Соня, — он берет мою руку. Его пальцы теплые, чуть дрожат — впервые вижу его таким волнующимся. — Я знаю, мы вместе всего восемь месяцев. Знаю, что все было… сложно. Что мы начали с конца и пришли к началу. Но я не могу без тебя. Не хочу. Не умею больше. Ты — мой воздух, мой смысл, мое все. Выходи за меня?

Смотрю на него — серьезный, сосредоточенный, уязвимый сейчас, и такой родной, что сердце сжимается. В глазах — надежда и страх одновременно. Тянусь к карману дрожащими пальцами, достаю тест. Кладу рядом с коробочкой на стол.

Две полоски смотрят на него.

Никита замирает. Взгляд перескакивает с теста на меня. Снова на тест. Зрачки расширяются.

— Это... — голос хриплый, срывается.

— Да. — Еле слышно.

— Ты... — он сглатывает.

— Да.

— Мы... — не может закончить фразу.

— Да, Никита. Мы будем родителями. Если ты конечно, хочешь…

Он берет тест, разглядывает, словно не веря глазам. Переворачивает, снова смотрит на полоски. Потом, не говоря ни слова, берет мою руку — она дрожит как осиновый лист — и надевает кольцо. Медленно, бережно. Идеально село. Камень ловит свет, вспыхивает.

— Как ты угадал с размером? — спрашиваю сквозь слезы. Когда успела расплакаться?

— Взял твое кольцо из шкатулки. То серебряное, что ты иногда носишь на среднем пальце. Отнес ювелиру — сказал, нужно на безымянный. Он смотрел на меня как на идиота, но сделал, — улыбается, и в глазах блестят слезы.

Никита. Мой сильный, властный мужчина едва не плачет от счастья.

Встает, подхватывает меня на руки — кружит, пока голова не идет кругом. Потом садится на диван, усаживает меня на колени. Обнимает так крепко, словно боится, что исчезну. Его рука ложится на мой живот — там еще ничего не заметно, джинсы сидят как обычно, но мы оба знаем. Там уже есть наш смысл жизни. Крошечное, размером с маковое зернышко, но уже настоящее.

— Об этом и мечтать было опасно, — шепчет, поглаживая живот круговыми движениями. Ладонь горячая через ткань футболки. — Семья. Настоящая семья. Ты. Ребенок. Дом, полный смеха. Спасибо, что ты появилась в моей жизни. Что разрушила мой идеальный, пустой мир.

Поворачиваюсь, обнимаю его за шею. Вдыхаю запах — гель для душа, чуть парфюма, и что-то неуловимо его:

— Спасибо, что появился ты. Что не сдался. Что приехал за мной домой и выпил все запасы настойки папы, и стал самым главным поклонником маминых огурчиков. Что… простил…

— Всегда приеду. На край света. В любую точку планеты.

— До Березовки? — смеюсь сквозь слезы.

— Особенно до Березовки. Твоя мама, кстати, звонила вчера. Спрашивала, когда свадьба. Говорит, пора уже. Что негоже девушке жить с мужчиной без росписи.

— Мама всегда права.

— Значит, слушаемся маму. Когда? Завтра? Послезавтра?

— Никита, я же беременна! Какая свадьба? Платье не налезет через пару месяцев!

— Налезет, если мы поженимся прямо через пару дней! Или купим новое. Десять новых. Сто. Каждый месяц новое, под размер живота. Главное — чтобы ты стала моей женой. Официально. Чтобы все знали — ты моя.

Целую его — нежно, благодарно, вкладывая всю любовь. Он отвечает с той же нежностью, руки бережно обнимают, словно я хрустальная.

— Уже твоя. Навсегда. Стой! Так ты из-за моей мамы решил?

— Нет! — он усмехается. — Я решил это давно… Но думал, ты откажешь и боялся…

— Боялся? — я прыснула от смеха. — Ты сейчас серьезно?

— Серьезно. Я серьезно боюсь тебя потерять.

За окнами загораются огни ночного города. А мы сидим вдвоем — точнее, уже втроем — в нашем доме, планируем будущее. Кольцо на пальце ловит отблески огней, напоминает — это не сон.

— Имя уже придумала? — спрашивает он, не отпуская руку с живота. Поглаживает, словно уже чувствует малыша.

— Никита, там еще размером с горошину! Шесть недель всего!

— И что? Пусть привыкает, что папа рядом. Что папа любит. Защитит.

— А если девочка?

— Особенно если девочка. Буду охранять от всех парней. Никаких свиданий до тридцати лет.

— Никита! — возмущаюсь, но смеюсь. — Мне всего двадцать три. А ты до тридцати…

— Что? Я серьезно. Никаких парней до тридцати лет. А лучше до сорока. Знаю я этих парней, сам таким был.

Смеюсь до слез, до икоты. Он целует висок, скулу, щеку, уголок губ, сами губы. Каждый поцелуй как обещание.

— Люблю тебя, — шепчет в губы. — Безумно. До потери пульса.

— И я тебя люблю. Больше жизни.

Лазанья остыла окончательно, сыр застыл. Но это неважно. Совсем неважно. Важно только то, что мы вместе. Что у меня на пальце обручальное кольцо — тяжелое, настоящее. Что внутри меня растет наше чудо — пока крошечное, но уже любимое. Что впереди — целая жизнь.

Наша жизнь.