Глава 4 Аня

Автобус тащится по городу, как старая больная собака. Сквозь грязные стекла смотрю на мелькающие пейзажи: сначала центр с его блестящими витринами и ухоженными скверами, потом спальные районы с их безликими девятиэтажками и, наконец, окраина. Мой мир. Здесь нет красивых машин у подъездов, нет ландшафтного дизайна, нет охраны. Зато есть разбитые детские площадки, граффити на стенах и запах мусора, который вовремя не вывозят. Час пути между двумя мирами. Час, чтобы подготовиться к реальности. Выхожу на своей остановке, иду к знакомой пятиэтажке. Краска на стенах облупилась, один из балконов заколочен досками, лифт не работает уже полгода. Поднимаюсь по лестнице на третий этаж, перешагивая через валяющиеся бутылки и окурки. У нашей двери стоят чужие ботинки – мужские, грязные, с развязавшимися шнурками. Желудок сжимается. Значит, мать снова привела «гостей». Только этого мне сегодня не хватало. Достаю ключи и вхожу в квартиру. В нос сразу ударяет запах: табачный дым, перегар и что-то кислое, застоявшееся. Из кухни доносятся пьяные голоса и смех. – …да она у нас умная, хорошо учится, – слышу хриплый от сигарет и водки голос матери. – Света, может, познакомишь ее с дядей Колей? Дядя Коля хрипло хохочет: – Может, и познакомлю. Девочка уже взрослая. Меня тошнит. Я быстро иду в сторону своей комнаты, но мать замечает меня. – Анька! – кричит она из кухни. – Иди сюда, познакомься! – Мама, я устала, – отвечаю, не останавливаясь. – Как устала? – в голосе появляются пьяные нотки агрессии. – Ты что, работать начала? В школе сидишь, как принцесса, а дома нос воротишь! Останавливаюсь у двери в комнату. Максим сидит на диване, втянув голову в плечи, и делает вид, что читает учебник. Бедный мальчишка. Ему всего двенадцать, а он уже научился становиться невидимкой, когда мать пьет. – Аня… – шепчет он, – они там уже два часа сидят. Глажу его по голове. Волосы грязные – наверное, опять не было горячей воды. – Ничего, Макс. Скоро уйдут. Но мать уже идет к нам, пошатываясь. Светлана Ивановна, сорок лет, бывшая работница химического завода, который лет пять, на котором и заработала инвалидность, а теперь просто алкоголичка с инвалидность. Официально – обструктивная болезнь легких. Неофициально – деградация личности. – Ты что, здороваться не умеешь? – спрашивает она, упираясь рукой в дверной косяк. – Коля хороший мужик, может, чем поможет. – Мне помощь не нужна. – Не нужна? – мать подходит ближе, чувствую запах перегара. – А кто тебе школу оплачивает? Кто форму покупает? – Школа бесплатная, мам. А форму я сама покупаю на подработке. – Какой подработке? – вспыхивает она. – Ты мне не рассказывала! – Рассказывала. Ты просто не помнишь. Это правда. Я говорила ей о работе в кафе неделю назад, но мать была пьяная и, видимо, забыла. Как забывает почти все, что не касается выпивки. – Не ври мне! – кричит мать. – Думаешь, раз ты умная, можешь меня дурой считать? – Я никого не считаю дурой, – устало отвечаю. – Просто хочу переодеться и заниматься. – Заниматься! – передразнивает мать. – Все время занимается! А в доме беспорядок, брат голодный ходит! Максим вжимается в диван еще сильнее. Он ненавидит, когда мы ругаемся. А мы ругаемся почти каждый день. – Мам, ты сама можешь убраться в доме. И Макса покормить. – Я больная! – вопит мать. – У меня инвалидность! А ты только о себе думаешь! Больная. Да, алкоголизм – это болезнь. Но лечиться она не хочет. – Света! – кричит из кухни дядя Коля. – Где девочка-то? Познакомь уже! Мать поворачивается к кухне: – Сейчас приведу! – Нет, – говорю я твердо. – Я никуда не пойду. – Пойдешь! – мать хватает меня за руку. – Ты что, принцессой себя возомнила? Вырываюсь из ее хватки. Максим на диване съежился в комочек. – Анька, иди к ним, – просит он тихо. – А то мама еще больше разозлится. Двенадцатилетний ребенок просит меня идти к пьяным мужикам, чтобы не было скандала. До чего мы докатились. – Не пойду, – повторяю. – И точка. Мать смотрит на меня с ненавистью. В такие моменты она похожа на чужого человека. Не на ту женщину, которая когда-то читала мне сказки и покупала мороженое. – Знаешь что, – говорит она медленно, – живи, как хочешь. Но тогда и не рассчитывай на мою помощь. Сама умная – сама и выкручивайся. Она разворачивается и уходит в кухню. Слышу, как она говорит дяде Коле: – Гордая больно. Ничего, перебесится. Закрываю дверь в комнату, прислоняюсь к ней спиной. Максим смотрит на меня виноватым взглядом. – Прости, Ан. Я не хотел… – Ты ни в чем не виноват, – обнимаю его. – Никогда не думай, что ты виноват. Подхожу к шкафу и начинаю переодеваться. Школьную форму аккуратно вешаю на плечики – завтра снова нужно быть «приличной». Достаю старые джинсы и футболку для работы. – Аня, – тихо говорит Макс, – можно я пойду с тобой? – Куда? – На работу. Или просто на улицу. Не хочу здесь оставаться. Сердце сжимается. Мальчику двенадцать лет, а он уже понимает, что дом – не место для детей. – Макс, ты сделал уроки? – Да. Математику и русский язык. – А история? – Аня, там же такой шум… Я не могу сосредоточиться. Из кухни доносится очередной взрыв смеха и звон бутылок. Мать с дядей Колей явно не собираются расходиться. – Хорошо, – решаю. – Бери учебники, пойдешь со мной. В кафе есть тихий уголок, там сделаешь историю. Максим радостно вскакивает и начинает собирать рюкзак. Я надеваю рабочую футболку и вдруг слышу в коридоре тяжелые шаги. – Света, а где туалет? – раздается пьяный голос дяди Коли. – Прямо по коридору! – кричит мама из кухни. Но шаги останавливаются не у туалета, а у нашей двери. Ручка поворачивается. Черт! Я забыла запереть дверь на ключ!