ГЛАВА 19. Ключ от всех дверей

ГЛАВА 19

Ключ от всех дверей

Мадам Флюгер действительно умерла, и, пожалуй, лучшее подтверждение этому состояло в том, что она никогда не задерживалась где-то после полуночи и не возвращалась так поздно домой.

Выстукивая каблучком по черной клетке шахматного пола, я ждала лифт, который, похоже, спускался с последнего этажа — настолько его долго не было.

Правда, если честно, ноги держали меня слабо.

Как и всегда после Кастора Троя…

Когда мысли переключились на него, я невольно вспомнила про маньяка, который после Нины Сартр затих. Во всяком случае, сообщений о новых жертвах не было. Трой вроде бы проводил расследование, иногда куда-то ездил, с кем-то встречался, пару раз вызывал свидетелей по тем трем убийствам, но в детали меня посвящать не спешил.

Все это невольно навело меня на осознание того, что, по идее, момент для нападения идеальный — три часа ночи, пустая лестничная клетка, лифт… Но вообще подъезд дома, в котором мы жили с бабулей, был большим и светлым, поэтому я отогнала нехорошие мысли прочь и ступила в приехавшую кабину, которая радушно распахнула передо мной двери.

А зря, потому что кто-то шагнул за мной следом, зажал рот большой ладонью и нажал кнопку «Стоп».

Вознамерившись сию же секунду умереть от страха, я заледенела, даже и не думая отбиваться.

Какую часть тела он отрежет у меня?

Какую, о господи?

— Тихо-тихо! Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Просто хочу поговорить. Сейчас я отпущу тебя, а ты… Обещай, что не будешь кричать, ладно?

Голос показался знакомым, но очень смутно. Я промычала нечто утвердительное, а в следующую секунду этот человек меня отпустил.

Первое, что мне бросилось в глаза — синяя куртка на меху и мешковатые штаны. Тех, кто жил в Поселениях, всегда можно было узнать именно по одежде, которую они шили себе сами. У них не было формы, как в тюрьме, но некий единый стиль угадывался.

Это всегда были очень простые, мешковатые вещи из грубых, словно обесцвеченных тканей.

Потому узнать в этом вылинявшем обритом человеке, одетом словно с чужого плеча, весьма импозантного и стильного мужчину с длинными волосами, перетянутыми кожаным шнурком, который в клубе «Малиновый вихрь» когда-то так давно, точно это было в прошлой жизни, хотел заказать мне приват, было сложно.

И жутко.

Да, это был именно он — Дейвис Шеринг, на которого Коул Тернер публично наложил епитимью за измену жене. Это был именно он, и левый рукав его уродской куртки заканчивался пустотой.

— Что вы делаете? — прошептала я, прижавшись стенке лифта — я не знала, чего от него ожидать. — Вам нельзя находиться здесь!

— Да, нельзя, — согласился Шеринг. — Иногда в город выпускают, но только днем. А с десяти вечера в Поселении комендантский час… Но я уверен — желание — тысяча возможностей, а нежелание — тысяча причин, поэтому я здесь… Правда, такая удача едва ли выпадет в ближайшее время. Не удивляйся, что я знаю, где живешь — я следил за тобой, когда ты возвращалась с работы домой. Вот только имени не знаю, прости…

Он выглядел вполне адекватным, говорил спокойно, без гнева или злости, а поэтому я чуть-чуть расслабилась.

— Моника. Меня зовут Моника. Что вам от меня нужно, Дейвис?

— Дочь, — ответил Шеринг и горько усмехнулся. — Мой маленький воробышек, которого я люблю больше всей своей жизни!

— Не понимаю… — нахмурилась я.

Наверное, рано я все-таки обрадовалась, что он адекватен…

— Хочешь, я скажу, в чем самое худшее наказание для меня? Не идиотская епитимья, не вот это, — подняв левую руку, заканчивающуюся перебинтованной культей, мужчина приблизился, а я, наоборот, еще сильнее вжалась в стенку лифта. — Не то, что меня отправили в Поселение сроком на три года! В долбанутый промтоварный отдел, продавать поселенцам эти страхолюдные рубахи и штаны, уродское нижнее белье! Не это! А то, что мне запретили видеть семью! Десять лет! На жену наплевать — в этой тупой суке тепла было не больше, чем в мороженой рыбе! Но дочка — мой чудесный смешной воробышек… Я не смогу жить без нее! Они даже ее фотографию взять с собой запретили! Ты себе это представляешь?

— Не понимаю, чем могу вам помочь я… — я покачала головой, потрясенная его эмоциями и тем, как сорвался голос Шеринга, когда он заговорил о дочке.

— Семьи тех, кто идет по статье “Преступление против морали и нравственности”, обычно переселяют. Я не знаю, куда их перевезли, а это значит, не увижу Эбби десять лет. Десять чертовых лет, Моника! Моей дочери будет шестнадцать, когда я снова смогу увидеть ее, — глухо прошептал мужчина, качая головой, как будто не в силах принять это и осознать, а потом вдруг с горячностью схватил меня за кисть и прошептал. — Офицер Гурович! Эта жирная самодовольная корова — Анежка Гурович! Она занимается переселением семей преступников. Эта информация должна храниться у нее, я уверен!

— Нет… — я замотала головой, но вырвать свою руку у этого несчастного человека мне не хватило духа. — Это невозможно…

— Я клянусь, что не подойду к Эбби! Я просто иногда буду смотреть на нее… издали. Изредка, когда выдастся вот такая возможность! Я обещаю, что не подойду к ней! Но я должен… должен знать, что всегда смогу ее увидеть. Просто увидеть, понимаешь? У тебя нет детей? Ты не знаешь, что это такое. Я прошу тебя, Моника, — Дейвис старался говорить спокойно, но было видно, что он едва сдерживается. — Умоляю… узнай, где теперь живет моя дочь! Узнай, иначе я просто не выживу…

Я бормотала и бормотала одно и то же: “Это невозможно, вы просите меня о невозможном”, но в его глазах было столько надежды…

Целый океан надежды.

Я замолчала.

— Вот смотри! Очень редкая, необыкновенная вещица! Не думал, что они вообще остались… Но, как оказалось, Поселение — это не такое уж и простое место. Время там как будто замедлилось. Да, там много тяжелого, отвратительного и гнетущего, но встречаются и вот такие чудеса!

Шеринг протянул кулак, бережно раскрыл его, и я с отвращением увидела на его ладони какой-то склизкий черный комок, дрожащий, как желе.

— Это Ключ от всех дверей, — чуть ли не со священным трепетом произнес мужчина. — Тебе нужно просто затолкать его в замочную скважину, и он откроет для тебя любую дверь! Я уверен — новый адрес, по которому теперь проживают мои жена и дочь, где-то у Гурович в кабинете. Хранится в какой-нибудь долбаной папочке вместе с моим досье, в котором описывается сколько раз и в каких позах я кого трахал. Понимаю, что я для тебя совершенно чужой человек и тебе нет смысла рисковать ради меня, но… У тебя очень ранимые, мягкие глаза. Я это еще в «Вихре» заметил. Ты не похожа на стриптизершу или проститутку. Ты похожа на ангела… А ангелы помогают тем, кто в них нуждается…

Я открыла было рот, чтобы твердо сказать “Нет!”, но, по мере того, как Шеринг говорил, решимость моя ослабевала. Когда же он назвал меня так, как однажды назвал Коул Тернер, я поняла, что не смогу этого сделать.

Мне было страшно. Вдвойне страшно, потому что однажды я уже совершила нечто подобное…

Но я взяла. Взяла этот противный склизкий комок с его ладони, и Дейвис Шеринг, совершенно чужой мне человек, тихо сказал “Завтрашний дежурный не смотрит на пропуска — можно показать ему любую бумажку. Спасибо…”.

Двери разъехались и он, как призрак, растворился в мягком полумраке лестничной клетки, а лифт поехал вверх. На мой десятый этаж.

Открыв дверь ключом, и проверив бабушку, я проскользнула в свою комнату и тут же почувствовала сладкий благоухающий запах.

На полу рядом с моей кроватью стояла огромная корзина белых роз с красной каймой.

Подумав об одном мужчине с холодными синими глазами, который уж точно не мог мне их прислать, я достала карточку и прочла то, что там было написано.

В тот же миг запах роз показался противно-приторным, и мне захотелось сбросить всю корзину с крыши.

А написано там было всего-то несколько строчек.

Цветы от клиента, предвкушающего встречу с тобой, дорогуша! Он уже в Предъяле и послезавтра его именины. Подарок должен быть на уровне. Не забудь про томатный сок.

Хотя подпись не было, ясно, как белый день — записка от Эдны Диофант, которая никоим образом не отказалась от плана продать меня какому-то супер-денежному клиенту, несмотря на то, что я уже не являлась девственницей.

Так как у меня… у меня было менее пяти раз, надо мной можно было провести какой-то сложный ритуал. Снова невинной бы он меня не сделал, но с помощью каких-то хитрых магических иллюзий воссоздал для мужчины именно эти, ни с чем не сравнимые ощущения.

Для того, чтобы ритуал прошел гладко, два дня перед ним не нельзя было ничего есть, а только пить в неимоверных количествах томатный сок.

Который я, к слову, терпеть не могла!

Но не это было самым страшным.

Не это, а то, что я заранее с содроганием думала о том, что мне придется заниматься этим с каким-то посторонним мужчиной.

Да еще и улыбаться ему и очаровывать его… Это было выше моих сил…

Но двадцать пять миллионов сами себя не заработают. Бабушке уже нужно покупать лекарство — пластинка “Теагаста” подходит к концу. Я и не думала, что в одной упаковке всего десять таблеток!

Да и Александр Брент, получивший от меня первые деньги в уплату долга, и, чуть ли не облизнувшийся, как кот, наевшийся сметаны, надолго этой суммой не удовлетворится.

Как говорит бабуля — назвался груздем — полезай в кузов.

Я не похожа на проститутку, сказал Дейвис Шеринг. Но я уже стала ей, когда Кастор Трой спокойно выложил миллион лей за ночь со мной, а затем получил эту ночь.

Почему тогда меня передергивает от мысли, что кто-то, кроме него, будет меня касаться?

Кроме него и…

Коула Тернера.

Отдающий плесенью и какой-то особенно противной кислотностью томатный сок, который я глотала все следующее утро, конечно, был редкой гадостью, но не такой, какой оказался личный кабинет офицера Анежки Гурович.

Я ожидала увидеть аскетичную келью, под стать суровой непреклонной сестре, но нет — ее обиталище выглядело максимально обжитым, в силу того, что стены были увешаны вышитыми картинами, которые, похоже, были именно ее рукоделием. Ну а самое почетное место занимал вышитый крестиком портрет Его Высокопреосвященства, Коула Тернера, представленный на манер иконы.

Хотя, на мой взгляд, получился он у сестры не особо похожим и каким-то кривобоким — в реальности кардинал был намного красивее.

Кажется, суровая нравственница чуть не поперхнулась чаем из большой розовой кружки, завидев меня, робко заглянувшую в ее логово. К сожалению, пришлось пойти на крайние меры, потому что у отдела нравственных преступлений, который целиком занимал пятый этаж, имелся свой собственный дежурный, к которому, как тогда к Эймсу, я подойти так запросто не могла бы.

Хотя я вообще, если честно, сомневаюсь, что даже когда-то в будущем я смогу запросто подойти к Эймсу. Вряд ли он, так же, как и Итан Энглер, догадывался, что возникает в моей голове, когда я вижу его.

— Сестра Гурович, можно? — я потупила взгляд. — Я к вам за советом… Я же могу попросить у вас совета, как у натуры незамутненной и исключительно верующей?

— Капеллан Петцваль что, нынче отказывает пастве в советах?

— Мне…мне стыдно признаваться в этом мужчине, сестра, — прошептала я едва слышно. — По-моему, только вы сможете меня правильно понять и наставить на путь истинный…

И если до этого Анежка, кажется, еще подумывала вышвырнуть меня из своего кабинета прочь, сейчас градус ее интереса просто зашкаливал, что, как ни странно, сделало ее более мягкой.

Правда, более мягкая Гурович была, кажется, еще страшнее Гурович злобной.

— Тогда проходи, садись! Чаю налить тебе? Так что ты там хотела мне рассказать?

Обалдев от такой щедрости, от чая я отказалась и принялась изливать душу:

— Понимаете, сестра Гурович, дело в том, что я испытываю недозволительные эмоции к одному мужчине. Чувства эти запретны, я понимаю, что не мне, никакой другой девушке с ним не быть. Ведь ему нельзя жениться и быть отцом детям… Я осознаю, что это ужасно, но ничего не могу поделать со своей страстью. Прошу вас, дайте совет, как избавиться от наваждения?

По мере того, как я говорила, плоское лицо Гурович наливалось красным, как вызревающий в ускоренной съемке томат.

В то же время было забавно наблюдать за тем, как она изо всех сил старается сдержаться.

— Кто этот мужчина? — спросила сестра Анежка, а саму ее чуть ли не трясло — ведь она прекрасно поняла, о ком идет речь. — Кто он такой? Церковного сана?

— Не могу назвать имя, — я опустила ресницы. — Ведь вы его знаете… Я знаю, что ваш сан позволяет обратиться к вам, как к наставнице. Вот и прошу — наставьте меня на путь истинный! Подскажите, как избавиться от непозволительного чувства? Вот она я перед вам, офицер, вся, как на ладони! Не останьтесь глухи к моей мольбе!

Лицо Гурович отражало признаки усиленной умственной работы, и я прямо-таки своим мысленным взором видела, как там, под пучком волос, как будто скрученных из проволоки, работают маленькие винтики и шестерёнки. Мыслительный процесс сестры завершился неожиданным образом: она достала из какого-то шкафчика небольшой пузыречек из темного стекла и поставила передо мной.

С некоторым обалдением я вчиталась в этикетку, на которой было написано: «Стоп-интим капли для регуляции полового влечения у женщин» и нарисована очень довольная жизнью девушка с абсолютно фальшивой, наигранной улыбкой.

Я искренне полагала, что Гурович будет увещевать меня душеспасительными беседами, но это было просто за гранью добра и зла!

— Побольше молись и принимай это каждый вечер по три капли, — Гурович выдала некое подобие улыбки, хотя, кажется, разорвать меня была готова. — Все волнения и тревоги уйдут, и ты обретешь душевный покой.

Я чуть было не ляпнула, что хочу взглянуть на инструкцию — там, наверное, такая побочка, что кровоточащими язвами с ног до головы покроешься, но вовремя спохватилась и, прижав к себе заветный пузырек, принялась горячо благодарить добрую женщину.

На самом пороге кабинета я замерла и стыдливо спросила, словно в нерешительности трогая рукой дверь:

— Офицер Гурович, но вы же никому не расскажете, да?

— Ну конечно, нет! Как я могу? — совершенно ненатурально возмутилась сестра Анежка. — Ступай себе с миром!

Явно под впечатлением моего признания, она не заметила, как мой указательный палец скользнул в замочную скважину, вминая туда маленький липкий черный комочек.

Еще раз поблагодарив Гурович и прижимая к себе пузырек с содержимым, которому лучше всего было бы быть смытым в унитаз, я и пошла.

Пошла, чтобы вернуться сюда парой часов позже, когда офицер Гурович отправилась на обед.

Трапезничала она всегда в столовой с нехитрым названием «Тарелка» — там было дешево и сердито, а затем шла в дальнюю кондитерскую за сладостями, потому у меня в запасе был час, а может, и больше…

Дождавшись, когда в коридоре не окажется народа, я пошептала над замком, и странный комок слизи (вернее, Ключ от всех дверей!) открыл его, как по мановению волшебной палочки.

Руки мои тряслись, а воображение услужливо рисовало Гурович, которая точно так же, как в свое время Трой, распознала мой маневр.

Вот только от нее уже отделаться никак не удастся…

Но на этот раз Каин с Лилит, кажется, благоволили мне — кабинет был пуст, а искомый отсек в одном из шкафов обнаружился спустя минут двадцать усиленного поиска. Не так уж их там и много было, по правде говоря, пластиковых папок с аккуратно приклеенными бумажками, на которых значились имена преступников.

Самое удивительное, что Шеринг оказался прав — раскрыв его папку, я выронила на пол целый ворох фотографий, на которых был запечатлен его секс с самыми разными девушками и в самых разных позах.

И лишь два снимка выбивались из этого ряда — на одном он стоял рядом с блондинкой довольно отталкивающего и высокомерного вида, а на втором обнимал маленькую светловолосую девчушку, чем-то похожую на ту блондинку. Правда, в отличие от жены, его дочурка улыбалась, широко и открыто.

Поколебавшись несколько мгновений, я переписала на обратную сторону изображения новый адрес, по которому теперь проживали Натали и Эбигейл Шеринги и который значился в досье, а потом опустила карточку в карман.

Оглянувшись и убедившись, что никаких следов я здесь не оставила (точно не оставила!), я шпилькой выковыряла из скважины потеплевший Ключ, который был похож то ли на жвачку, то ли на пластилин, и осторожно прикрыла за собой дверь, услышав защелкивание замка.

О, святые небеса, кажется, на этот раз у меня все получилось!