ГЛАВА 18. По тонкому льду
ГЛАВА 18
По тонкому льду
В разрушенном замке былых королей
Дженни танцует с призраком…
— Ваше Высокопреосвященство, не откажете?
Нет, этот мелодичный голос с низкими хрипловатыми нотками точно принадлежит не мне. И протянутая ему тонкая кисть руки с золотым браслетом-цепочкой и идеальными розовыми ноготками — тоже не моя.
Это не я у всех на глазах через весь зал подошла к Коулу Тернеру. У зашуганной Мадам Флюгер просто не хватило бы на это смелости…
Но ее больше во мне нет, она умерла пару ночей назад, а вместо нее родилась чарующая Моника Калдер, которой даже непробиваемый Коул Тернер не сможет сказать «Нет».
Не сможет, несмотря на то, что это идет вразрез со всеми догмами нравственников. Несмотря на то, что сейчас я фактически бросила всем присутствующим здесь вызов. Несмотря на его слово кардинала, что больше никогда в жизни он не прикоснется ко мне.
И будто в замедленной съемке, будто в каком-то сне, в абсолютном отрыве от реальности я чувствую его руку в кожаной перчатке, которая сжимает мои пальцы и переплетает их со своими.
С тем, кого обрела, с тем, кого потеряла —
С тем, кто любит ее больше всего на свете…
Под призрачные нити музыки, которая пронизывает пространство, он выводит меня в центр, а все, собравшиеся в зале, образуют заинтересованный и слегка шокированный круг.
Мои черные лакированные туфли на очень высоких каблуках, а поэтому мое лицо оказывается почти вровень с его лицом. Его взгляд скользит по моему локтевому сгибу — тому самому месту, где, благодаря его чутким пальцам, не осталось и малейшего шрама от укуса Дино Росси.
Скользит по моему обнаженному плечу вверх, по шее, по подбородку, губам и, словно загипнотизированный, останавливается на моих глазах.
Я ощущаю его руку в перчатке на своей талии и четко осознаю то небольшое расстояние, которое нас разделяет.
Оно разделяет.
Но не значит ничего, потому что я осязаю его так ярко, так полно, что от нахлынувших эмоций сердце готово разорваться.
Трепетные аккорды и эмоциональный надрыв в голосе певицы стирают грани между музыкой и жизнью, между мной и им, и все, что нас окружает, незаметно уходит в какую-то параллельную вселенную.
В реальности остается только он и я. Только соприкосновения, в которых так много смысла и чувственности. Только ткань моего платья о его китель. Только его синие, похожие на ледники, глаза, которые меня не отпускают. Только парные шаги и движения настолько в такт, как будто мы с ним сливаемся и перетекаем в единое целое, предугадывая не то, что жесты, мысли друг друга.
Медленно. Гораздо медленнее, чем того следует.
Раз-два-три-раз-два-три по тонкому-тонкому, хрупкому и очень скользкому льду, который может проломиться в любую секунду, чтобы бурный водоворот поглотил и понес куда-то вниз, на самое дно.
Туда, где он меня, нервную, задыхающуюся от возбуждения, разденет…
Крепко сжав мои пальцы своими в перчатках, Коул Тернер перекручивает меня и возвращает в исходное положение, отчего я на мгновение всем телом прижимаюсь к нему, чувствуя пробирающую с ног до головы нервическую дрожь.
А в следующее мгновение чуть приседаю, и моя нога скользит у него между ног. Как того и требует танец, делаю круговое движение носком туфельки по паркету, и радужка глаз неотрывно смотрящего на меня кардинала становится темно-синей, словно в Северно Ледовитом океане начался шторм.
Лежащая на моей талии рука Его Высокопреосвященства опускается на пару сантиметров ниже, на бедро и, кажется, даже сквозь кожу перчаток и тонкую ткань моего платья он ощущает гладкость в том месте, где должна быть полоска трусиков.
Шторм достигает своих двенадцати баллов, и тем он яростнее и страшнее, потому что его красивое холодное лицо неподвижно и не выражает абсолютно никаких эмоций.
Смотрю в его глаза, трепещущая, смятенная, захваченная этим ледяными валами, и просто умираю, а затем под откровенную и фатальную концовку песни, в которой маячащие где-то рядом страсть, счастье и свобода уходят, уступив место злому року, Тернер откидывает меня назад в последней поддержке.
Позабыв про дыхание, я не могу отвести взгляда, а он, неприлично надолго задержав мою руку в своей, подносит ее к губам и прикладывается к костяшкам моих пальцев.
Очарованье длится еще несколько мгновений, пока дрожат замирающие аккорды музыки, а затем реальность вторгается в этот сладкий сон.
Окружающие хлопают с улыбающимися и добродушными лицами, делая вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло, и в отдалении я вижу привалившегося к косяку Кастора Троя, который смотрит без своей всегдашней ухмылки, смотрит серьезно и мрачно.
Особо довольным он не выглядит, а, по идее, должен был быть.
Я помню про то, что он велел. Но минуту назад не помнила, клянусь. Не помнила ни о чем, кроме синих глаз Коула Тернера…
Интересно, что меня ждет, когда об этом узнают нравственники? Снова будут настаивать на клировании? Впрочем, я уверена, что сестра Гурович непременно выдумает для меня что-то похуже…
— А я и не предполагала, что ты такая, Моника… — негромко проговорила Фелиция.
Итан Энглер куда-то испарился, и она сидела за столиком вместе с двумя сотрудницами из бухгалтерии — все трое определенно как будто вознамерились просверлить во мне большую дыру.
— Какая? — поинтересовалась я, оглядываясь в поисках своего клатча.
— Умалишенная! — выпалила Фели, как-то нехорошо, недобро усмехнувшись. — Отказать Леоне и пригласить на танец Тернера! Это дико, понимаешь, Никки? Дико! Не узнаю тебя! Как будто подменили… Как будто совершенно другой человек!
— Боюсь, тебе придется искать новую подругу — несчастную забитую серую мышку, чтобы на ее фоне казаться красивее и увереннее в себе, Фели. Прости, но я теперь пас, — спокойно сказала я. — Ты сумочку мою не видела?
Мой черный блестящий клатч действительно как сквозь землю провалился, а у меня там все деньги и документы, между прочим.
— Ее забрал Трой, — вмешалась Сандра Уорик, коллега Фелиции из бухгалтерии. — Сказал, чтобы ты нашла его.
Это мне крайне не понравилось, потому что хотя бы в гостях у Дрезднера я надеялась выдохнуть и хотя бы на пару часов почувствовать себя свободнее, чем я есть на самом деле.
— Моника, подожди! — сбивчиво позвала Фели каким-то совершенно другим тоном, нежели тон привычного превосходства, в котором она обычно разговаривала со мной. — Послушай! Прости, я не хотела! Мне так жаль… Давай поговорим, пожалуйста! Я не хочу тебя терять…
— Мне нужно найти Троя и отобрать у него свою сумочку, Фел, — я покачала головой, с трудом удерживаясь от того, чтобы вернуться и начать с ней разговор по душам. — Может быть, мы поговорим в другой раз?
Я отчаянно нуждалась в подруге, которой бы смогла все рассказать, но понимала, что не могу поведать свои тайны Фелиции, даже если бы доверяла ей на все сто процентов. Такое не рассказывают даже самым близким.
Такое хранят в обмотанной цепями шкатулке на самом дне своей души.
В общем-то, ходить по чужому полутемному дому, когда хозяева находятся где-то в гостиной, где играет музыка и проходит торжество, довольно странно. Но я припомнила, что по этикету, который мы изучали в Социальном училище, в больших богатых домах во время приемов такое не то, чтобы было принято, но не возбранялось.
Собственно, Троя даже искать не пришлось — он обнаружился на втором этаже, в библиотеке, где, развалившись в кресле у камина, с самым что ни на есть обстоятельным видом изучал некий лист бумаги.
В котором я с ужасом узнала свое письмо, адресованное Итану Энглеру — ведь за всеми этими потрясениями я так и не вынула его из пластикового конверта с документами. Как-то не поднялась рука…
Все мои самые важные бумаги валялись тут же, на столе, рядом с настежь распахнутым клатчем: паспорт, страховка, медицинская книжка, теперь уже бесполезные документы на квартиру…
— О, привет, зайчонок! — этот мерзавец даже не поднял взгляда от листа. — Если ждешь похвалы, то, боюсь, придется тебя разочаровать. Я недоволен твоим подходом к Коулу Тернеру. Ты должна действовать незаметно, чтобы не привлекать к себе внимание чертовой кучи народа, а теперь этим заинтересуются нравственники, которые молятся на своего непорочного лидера. Незаметно, но более, как бы это сказать… напористо. Никаких возвышенных чувств. Только похоть.
— Что ты… вы себе позволяете? — задохнувшись, я попыталась вырвать у него свое письмо, но он, дразня, отвел руку в сторону, вынуждая меня позорно прыгать за ним, как в детской игре “Тузик, достань!”. — Это грязно! Мерзко и недостойно читать чужие письма! Отдайте!
Каждый раз, когда я думала, что его низости нет предела, Трой открывал все новые и новые грани.
— Разумеется, недостойно, — легко согласился Трой и наконец-то отдал мне письмо, хотя, по сути, это уже не имело смысла — он прочел до последней строчки. — Зато, как я погляжу, твоей любви достоин Итан Энглер. Очень трогательное признание, правда. И эти стихи собственного сочинения… Ты просто очаровательна, знаешь об этом? А мне напишешь?
Я прижала листок к груди, и от унижения у меня на глаза навернулись слезы. Пусть я вряд ли бы уже отдала свое признание Итану, но оно было очень личным.
И, разумеется, некрасивые красные пятна по всему моему лицу — признак волнения и стыда, не заставили себя долго ждать! Мне было ужасно осознавать, что он прочитал самое мое сокровенное, и теперь так запросто издевался над этим!
— Итан — самый достойный человек на свете! — задыхаясь от стыда и гнева, выпалила я, собирая свои вещи и запихивая их обратно в клатч. — Он вне конкуренции! Он очень благородный, искренний и настоящий. В отличие от тебя!
В сердцах я смахнула на пол свой паспорт, который упал прямо к ногам Троя. Нагнулась за ним, но было поздно — он уже прижал книжечку в зеленом переплете ботинком.
— Итан Энглер — самый достойный? — Трой ухмыльнулся до того паршиво, что мне захотелось наплевать на паспорт, который я в данный момент пыталась вытащить из-под носка его идеального начищенного ботинка, и просто бежать, куда глаза глядят. — А чего ж он тогда, достойный твой, на тебя и не смотрит даже?
— Потому что уже увидел достаточно. Тогда, на лестнице, — сухо бросила я. — Из-за тебя он теперь считает меня… А самое страшное, я не смогу его переубедить — ты действительно делаешь меня такой…
— Какой? Охеренно возбуждающей и чувственной девушкой, при виде которой стоит даже у нашего железобетонного кардинала? — поинтересовался Трой, задумчиво накручивая мой локон на палец, и при этом даже не думая отпустить мой паспорт, который я отчаянно пыталась вырвать.
— Тебе этого не понять! — зло воскликнула я. — Необязательно, что он бы ответил на это письмо, и вообще ответил мне взаимностью… Но у нас с Итаном могли бы быть хорошие, здоровые и любящие отношения! Мы могли стать крепкой семьей.
— Здоровые и любящие отношения? С Итаном Энглером? — Кастор Трой поморщился. — Черт, зая… Я, конечно, знал, что ты слегка не от мира сего, но не подозревал, что до такой степени!
— Не понимаю, о чем ты… — я нахмурилась, принявшись отряхивать зеленую книжечку, которую он наконец-то великодушно позволил мне поднять с пола. — И вообще, мне пора дом…
— Не понимаешь? Что ж, как тебе будет угодно, золотко, — и Трой поймал меня за подол платья, не давая отскочить от него на безопасное расстояние. — Только учти, ты напросилась на это сама…
Подхватив повыше локтя, он куда-то меня потащил, и честно говоря, в это мгновение, если я и сопротивлялась, то совсем слабо. Пусть на тот момент Итан Энглер действительно был человеком, о котором я думала в самую последнюю очередь, все-таки что-то в тоне Троя меня задело.
И заинтересовало.
Прекрасно ориентируясь в чужом жилище, как будто это был его собственный дом, каким-то лестницами и коридорами Кастор куда-то меня вел. Кажется, он точно знал, какую именно из дверей нужно открыть, чтобы выйти на маленький кованый балкончик, от которого брала начало воздушная витая черная лестница.
Оказавшись на свежем воздухе, я поежилась — заморозки, которые обещали в конце марта, оказались не такими сильными, но все-таки это явно не был повод разгуливать по улице в коктейльном платье с коротким рукавом.
Пропустив меня на узкой лестнице вперед, Трой снял с себя черный пиджак и небрежно набросил мне на плечи. А когда мой каблук попал в узкую щель между витыми узорами одной из ступенек, поймал за запястье, помогая удержать равновесие.
— Куда ты меня ведешь?
— Лишать иллюзий, солнышко. Это не всегда безболезненно, зато весело…
Какими-то кустами, через задний дворовый фасад мы с ним оказались у веранды с покатой стеклянной крышей. Стена веранды, прилегающая ко двору, тоже была стеклянной.
Кажется, именно эта веранда и была конечной целью блуждания по чужому дому, правда, свет проникал туда из коридора, и разглядеть что либо можно было с трудом.
Плетеная мебель, светлые пуфы, множество цветов в оригинальных кашпо — это помещение, так же, как и остальные в доме Дрезднера, было обставлено со сдержанной роскошью.
Я непонимающе повернулась к Трою, отчего он закатил глаза и самолично повернул мою голову под нужным углом.
И я, наконец, увидела.
И обомлела.
В самом углу веранды, практически вне зоны видимости, на мягком плетеном диване, то скрываясь за раскидистыми листами папоротника в горшке, то полностью попадая в поле моего зрения офицер Итан Энглер целовался с…
С мужчиной, святые небеса!
И никакой холод мне уже не был страшен, потому что от стыда я вспыхнула и залилась, как июньская заря — уже даже не пятнами, а сплошь.
Попыталась отвернуться, спрятать глаза, но Трой не дал, зажав меня и прошептав в самое ухо:
— Ну как тебе искренний, чистый и благородный офицер Энглер, мой маленький наивный зайчонок? Он по-прежнему достоин твоей любви?
— Откуда ты… — до глубины шокированная, я задохнулась, проглотила конец фразы. — Откуда ты… Господи! Да как так? Да что же это? Разве так бывает?
— Откуда я знаю, что Энглер голубей, чем небеса? — с интересом спросил Трой. — Или откуда я знаю, что они предпочтут уединиться здесь? Вот насчет этого не знал наверняка, честно, просто небольшое предположение. Я редко ошибаюсь, по правде говоря… Эй-эй, так не пойдет, зая! Не смей закрывать глаза! Смотри.
— Это стыдно! Совершенно непотребно! — всхлипнула я. — Я не могу! Не заставляй меня, прошу!
— Да ладно, это же Итан Энглер, которому ты написала такое трогательное послание. Очень добрый, заботливый, хороший, и в целом положительный персонаж, — глумился Трой. — В отличие от меня.
Он стоял ко мне анфас, жадно вглядываясь в мой профиль, кажется, вбирая каждую мою эмоцию и каждую реакцию на то, чем занимался Итан с каким-то, с каким-то…
Срам какой!
Небеса, ведь это же…
Мужчина, который, прикрыв глаза, самозабвенно и глубоко целовал Итана в губы, повернулся и я с ужасом узнала его…
Да это же Эймс!
Мередит Эймс, дежурный на вахте нашего полицейского отделения, тот самый, у которого я украла ключи от кабинета Троя!
Это не укладывалось в моей бедной голове, просто никак не укладывалось!
Но Кастор держал меня крепко, а там, на веранде, Итан Энглер, которого я любила и которым восхищалась, задрав пуловер Эймса, поочередно прикладывался к его коричневым мужским соскам языком, покрывал воздушными поцелуями грудь и живот парня, как будто следуя по пути из дорожки темных кудрявящихся волос, которая уходила в пах.
Я задрожала, потому что Итан, Итан Энглер, которого я долгое время в мыслях называла «мой», которого, как мне казалось, я хорошо знаю и люблю, принялся медленно расстегивать ремень, глядя Эймсу в глаза снизу вверх таким откровенным и бесстыжим взглядом, каким, мне казалось, не могут мужчины смотреть на мужчин.
— В следующий раз, зайчонок, будешь думать, прежде, чем писать любовные послания черт знает кому, — сладко-сладко, касаясь губами моей ушной раковины, шепнул Кастор Трой, а затем его рука скользнула за лацкан его же пиджака, накинутого на мои плечи, тяжело, тесно и одуряюще-приятно нырнула в корсаж моего платья. — Он ведь пытался поговорить со мной по-мужски, твой Энглер. Грозил — нажалуется Шенку. Только вот беда, сдулся слишком быстро. Энглер ведь трус, зайчонок, самый обыкновенный трус. Я знаю, что ты попросила его о помощи, но он побоялся даже заикнуться об этом комиссару.
Вкрадчивый, мягкий голос Троя звучал в самом моем ухе, его губы терлись об мочку, а рука сжимала полушарие моей груди, лаская острый, болезненно-чувствительный сосок.
Нет, это неправильно, святые небеса, я не могу быть такой!
Не могу быть настолько испорченной!
Но ноги мои подкашиваются, и, чтобы не упасть, опираюсь рукой о кирпичную кладку, поцарапав нежную кожу ладони, вдыхаю и вдыхаю морозный воздух, надеясь, что он меня отрезвит.
Как отрезвит то, что я не вижу офицера Троя, который замирает за моей спиной.
Там, за запотевающими стеклами, Итан Энглер, быстро и умело расстегнув ширинку Эймса, вынимает оттуда колом стоящий член. Круговыми движениями ласкает поросший волосами мешочек, чтобы, оттянув его, ласково облизать кожу под ним, зарыться в эти складки носом, покрывая поцелуями и движениями языка, которые напоминают взмах крыла бабочки.
— Прекрати это, Кастор, прекрати! — хриплю, но мое тело, кажется, совершенно отказалось слушать свою хозяйку.
Прогнувшись в спине и раздвинув бедра, я бесстыдно подставляюсь под руку Троя, и его с ума сводящие пальцы, оказавшиеся прямо у меня между ног.
— Давай порвем твое письмо, а? — его голос прямо за моей спиной, а пальцы, по которым стекает моя смазка, уже во мне. — Этот Итан Энглер ведь и рядом не стоял с такой чуткой, чувственной, волшебной девочкой, как ты… Даже если у него и было с ориентацией все в порядке, он тебя не заслуживает… Он просто не сможет тебя понять и оценить по достоинству…
Недостойный Итан Энглер прикасается языком к головке члена Эймса, облизывает его так и эдак, а затем берет настолько, насколько может заглотить, и принимается сосать. С выражением лица, которое напоминает мне лики святых со фресок в церкви Каина и Лилит, Мередит Эймс гладит его по волосам и поросшим щетиной щекам, внутри которых так медленно и масляно скользит головка его вздыбленного члена.
А я… Я с ужасом понимаю, что не в силах оторвать взгляд и сдержать свое дикое, безудержное, чудовищное возбуждение.
— А кто тогда достоин? — прогибаясь в спине так сильно, что, кажется, мой позвоночник вот-вот проломится, я чувствую твердый член Кастора Троя и трусь об него бедрами, вдруг ярко осознав, что в этот момент совсем не он властен надо мной. — Кто может?
— Догадайся с трех раз, — это обычный издевательский тон Троя, но та нечеловеческая страсть, с которой он вдавливает меня грудью кирпичную кладку и дергает вверх подол, говорит о том, что даже Кастор Трой способен иногда терять контроль. — На самом деле я золото, зайчонок. Ты просто еще не разглядела.
— Именно поэтому ты подкладываешь меня под кардинала? — усмехаюсь я, а он на миг замирает, чтобы в следующее мгновение обрушиться на меня со всей своей дикой, необузданной силой.
— Тернеру крышка, поэтому в него я тоже влюбляться не советую. Не хочу, чтобы ты страдала. Я могу сделать тебя счастливой, — отвечает Кастор Трой, ласково отводя прядь моих волос, прилипшую ко лбу, а потом входит в меня сзади так резко, что я прикусываю рукав его наполовину слетевшего с меня пиджака.
Он идет дальше — срывает его вовсе и швыряет прямо на траву, задирая мое платье, трогая, сжимая и гладя каждый сантиметр моего тела, целует мою шею, спускаясь вниз по позвоночнику, а я слизываю выступившую над губой испарину, чувствуя — еще чуть-чуть, и от меня действительно пойдет пар — настолько мне на этом холоде горячо.
Итан Энглер и Мередит Эймс просто отходят на второй план. И уже неважно, что, нежно поцеловав Энглера, Эймс приспускает с него брюки и, поглаживая бедра Итана, притягивает его к себе, проводя своей влажной ото рта Энглера головкой у него прямо между двух крепких упругих половинок.
Неважно, что лицо Итана расцветает блаженной улыбкой, когда Мередит сжимает его член поступательными движениями, и он насаживается, насаживается на член парня сначала медленно и осторожно, по чуть-чуть, но затем все сильнее и интенсивнее.
Неважно, что два мокрых от пота мужских тела — накачанное, бугрящееся мышцами тело Итана и светлокожее — Эймса сплетаются в крепких и тесных объятиях, трутся и гладят, облизывают и сосут, проникают друг в друга вздыбленными членами и соединяют губы в исступленных жадных поцелуях.
Это становится лишь фоном, просто фильмом неприличного содержания за стеклом, за экраном ТВ, и я понимаю, что мне абсолютно наплевать на Итана Энглера в целом и его ориентацию в частности.
Есть только одна реальность — шершавая кирпичная кладка, царапающая мою щеку, мое смятое, задранное черное платье, есть только мое сбившееся дыхание и неровные облачка пара, вырывающиеся вместе с короткими тихими стонами из моих полуоткрытых губ.
Есть только блаженная подавляющая тяжесть тела Кастора Троя позади меня и его движения во мне.
Есть только он, его, ставший знакомым и странно близким запах шипра, его сводящая с ума нежная грубость.
Есть только оглушающий грохот и отблески фейерверка по ту сторону дома, которым Дрезднер помпезно и с некоторой даже издевкой решил подытожить свой выход на пенсию, и который мы с офицером Троем безбожно пропустили.
Расцветившего черное небо красочного фейерверка, который никогда не сравнится с тем, что испытываю я, когда Кастор Трой в меня кончает.