ГЛАВА 22. Дождь

ГЛАВА 22

Дождь

Огромный торт стоял на большой каталке, укрытой алой шелковой тканью. Три яруса красно-белого великолепия, украшенного розами и крупными ягодами клубники — именинник любил клубнику… и маленьких девочек.

Внутри торта находилась я.

Волосы мои были закручены в мелкие кудряшки и собраны в два хвостика розовыми бантами, из-под короткого розового платьица в цветочек выглядывал пышный белый подъюбник, довершали возмутительный детский образ белые гольфы до колен и кукольные розовые туфельки.

Я была искренне уверена, что клиент приедет в бордель сам, но это меня повезли к нему в виде подарка, который он с лихвой оплатил. После того, как Эдна и Кароль провели надо мной сложный магический ритуал, у мужчины не должно было возникнуть и тени сомнения в том, что я девственница.

Судя по всему, каталку везли на лифте, а затем долго катили по коридору, в то время как я сидела на платформе, уткнувшись лицом в колени. Внутри торта пахло сливками и ванилью, орехами и ягодами, и даже каркас был сделан из листов пастилы.

Наконец послышалось характерное потрескивание бенгальских огней, которые, судя по всему, водрузили на верхушку торта. А значит, уже совсем скоро…

— Тебе надо не просто удовлетворить его, он должен остаться в полном восторге, Моника! — наставляла меня мистрис, самолично завивая мои волосы в кудри. — Господин Игнацио Касимиро более важный для тебя клиент, чем офицер Кастор Трой. Да, Трой заплатил огромную сумму, но он может не появиться еще полгода. Черт знает, чего вообще от него ждать! Зато Касимиро я знаю. Если понравишься ему, то он будет приходить каждый вечер. Прикинь свой заработок, малышка!

Я слушала ее вполуха, ощущая себя так, словно сижу в поезде и он на полной скорости мчится к мосту, на котором ведутся ремонтные работы. Рельс нет. Неуправляемый локомотив в щепки разбил все предупреждающие таблички с восклицательными знаками и надписями «Stop!», а впереди меня ждет пропасть.

То, как ублажить и завлечь таинственного Игнацио Касимиро, было последним, о чем я думала. В мыслях моих был мужчина с холодными синими глазами и то, сколько еще раз я его предам из-за денег и страха.

В мыслях моих был ад.

Послышались аплодисменты и возгласы, верхний ярус торта подняли, и я, натянув улыбку, что далось мне с превеликим трудом, поднялась в полный рост.

Это была помпезная комната, больше напоминающая покои какого-нибудь дворца — вычурная мебель, мрамор, золото и серебро, пышные драпировки. Единственным, что как-то не вписывалось в эту атмосферу, были свечи в изящных канделябрах, расставленные почти по всем поверхностям, несмотря на то, электрического света люстр было достаточно, и с лихвой.

Не хватало только трона, впрочем, его заменяло претенциозное черное позолоченное кресло.

И то, что в нем восседал именно мой сегодняшний клиент, господин Игнацио Касимиро, было ясно, как белый день.

Помимо него здесь находились гости — исключительно мужской коллектив, но мужчины, фасоны фраков которых напомнили мне пиявок, слились для меня в одну безликую массу — если бы я отвлеклась на их заинтересованные и жадные взгляды, было бы совсем плохо.

Со своими аккуратными хвостиками и яркими розовыми румянами я действительно смотрелась здесь вызывающе и чужеродно и не могла не привлечь всеобщее внимание. Стараясь не вслушиваться в комментарии по поводу моей внешности, которые без стеснения отпускали гости, я попыталась вылезти из торта, что стало невыполнимой задачей.

Оно и к лучшему — пусть меня накроют обратно и увезут отсюда подальше! Но куда там — вышколенный слуга, который и прикатил сюда подарочек, легко поднял меня на руки и вытащил из торта, поставив на всеобщее обозрение, как куклу.

Как и учила мистрис, я мило улыбнулись и сделала книксен, а затем, не убирая улыбки, принялась резать торт и обносить им гостей, стараясь не обращать внимания на откровенные похотливые взгляды. И как я не старалась поменьше нагибаться, проклятущая юбка все равно задиралась практически до самых моих трусиков, которые тоже были в образ — панталоны с кружавчиками.

Последним свой самый большой и самый красивый кусок торта с огромной клубничиной, напоминающей кусок окровавленного мяса, получил, разумеется, именинник, а я получила возможность разглядеть его поближе и ужаснулась.

Это был мужчина лет тридцати восьми с сальными волосами и жирной сероватой кожей лица. Мясистые губы его с каким-то беловатым налётом напоминали перебродившие вишни, длинный нос, кажется, был заложен, а широко расставленные черные глаза неотступно меня разглядывали, как будто подмечая в моем облике каждую, даже самую мельчайшую деталь.

И несмотря на то, что одет он был в парадный фрак, впечатление мужчина производил откровенно отталкивающее.

— Как тебя зовут, прелесть? — с придыханием спросил Касимиро.

Похоже, у него действительно был насморк, так как говорил господин Игнацио сильно в нос.

— Ника, — смиренно ответила я, глядя куда угодно, но только не на него.

При мысли о том, что мне нужно будет не просто заняться сексом с этим человеком, который оттолкнул меня с первого же взгляда, но и постараться привлечь его, быть для него интересной, мне становилось дурно.

Так дурно, что я даже не заметила, каким образом гости покинули комнату и я осталась с Игнацио Касимиро один на один. Очевидно, меня показали им, потому что именинник хотел похвалиться новенькой игрушкой…

А впрочем неважно, уже неважно, потому что Игнацио Касимиро усадил меня на свои костлявые колени и спросил:

— Хочешь сладкого, Ника?

Святые небеса, нет, я не хочу! Ни сладкого, ни того, что последует за ним! Я думала, что у меня получится, а я не могу, не могу!

Но он хотел, чтобы я ответила «да», поэтому я ответила «да».

Положив потную ладонь на мое колено, мужчина взял на серебряную ложку желтоватый крем с торта, который я ему поднесла, и протянул к моим плотно сомкнутым губам.

— Все это пугает тебя, да, детка? — с заботой спросил Касимиро, а его проворные влажные пальцы, напоминающие лапки паука, уже были у меня между ног. — Расскажи мне немного о себе? У тебя есть папа и мама?

— Я живу с бабушкой, — зачем-то сказала правду я, хотя он явно ждал от меня какого-то другого ответа и другого тона.

И лишь только я открыла рот, как в нем тут же очутилась холодная серебряная ложка с затейливым черенком в виде сложного лепестка с рубином посредине. Крем оказался приторным и жирным — я проглотила его, с трудом сдержав рвотный позыв.

Он кормил меня тортом с ложечки и возбуждался от этого, как-то нехорошо, болезненно возбуждался, поглаживая свой вздыбленный член, который как-то незаметно достал из ширинки. Скосив глаза, я увидела на головке засохшую мутную беловатую каплю и тут же отвела взгляд.

— С бабушкой — это хорошо, с бабушкой — это просто замечательно, — приговаривал мужчина, обмазывая член той же самой ложкой, с которой кормил меня.

Глаза из крема, нос из крема, улыбка из крема — с крайней степенью потрясения я поняла, что он изобразил на своем половом органе нечто вроде лица.

— Почему ты такая сухая? Боишься? Сейчас мы немного увлажним тебя, — пробормотал Игнацио Касимиро и, облизав свои маслянистые пальцы, полез ко мне в трусы. — Для тебя это в первый раз, но ты не бойся, я буду очень аккуратен с твоей маленькой девственной дырочкой… Хочешь потрогать мою игрушку? Он тебе нравится?

Он был мне омерзителен. Весь — от этих присюсюкивающих интонаций гнусавого голоса до головки члена, по которой тек подтаявший крем, смешавшийся с его какими-то уж слишком обильными, творожистыми выделениями.

Я не смогу! Нет, не смогу больше и секунды выдерживать его прикосновения, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к его половым органам. И даже не потому, что, скорее всего, он чем-то болен…

Я не смогу, пусть если бы на его месте оказался любой другой — даже какой-нибудь писаный красавец.

В моей жизни есть только два мужчины. Этого мне и так хватает с лихвой.

Вместе с этим осознанием пришло неимоверное облегчение.

— Знаете, господин Игнацио, я, наверное, пойду, — мягко, стараясь не выдать свою брезгливость, сказала я, попытавшись соскользнуть с его коленей. — Все это было ошибкой, извините, что так некрасиво получилось в ваш день рождения, но я…

— Плохая девочка! — перебил клиент, выражение лица которого изменилось на глазах — с умильного на злобное. — Очень, очень плохая! Такие негодницы, как ты, заслуживают наказания!

Удар обрушился сбоку — благо я хотя бы успела прикрыть локтем лицо. Как будто наяву во мне воскресла совсем другая комната, градом осыпавшие меня осколки стекла и совсем другой мужчина, вернее, парень, который хотел получить то же самое.

Страх и чувство безысходности парализовали меня, вогнали в ступор.

На этот раз все по-настоящему.

На этот раз нет ни малейшей надежды, что Коул Тернер спасет меня. Но может быть, это и к лучшему — я бы, наверное, умерла, если он увидел то, что происходит здесь и обо всем бы догадался.

Воспользовавшись абсолютным отсутствием сопротивления, Игнацио Касимиро повалил меня на софу, насел сверху, задирая юбки и стаскивая с меня панталоны. А затем мои оголившиеся бедра обожгла резкая, острая боль. Клиент стегнул своим сложенным вдвое ремнем и занес руку для повторного удара, но хлестнуть не успел.

Неверной рукой нашарив на столике первый попавшийся предмет, я размахнулась и ударила, но это оказалась всего лишь тетрадка в ветхом переплете, хрустящие страницы которой разлетелись, как сухие листья на ветру.

«Я тебе матку вырву, безмозглая проблядь!» — взревел Касимиро, с ужасом принявшись ползать на коленях, собирая тонкие листы, среди которых я мельком заметила какие-то странные акварельные рисунки и страницы, исписанные мелким убористым текстом.

Но перед этим я получила такой силы удар в ухо, что в изнеможении сползла на пол, оглушенная страшным гулом в голове. Попыталась на коленях отползти, но была поймана озверевшим мужчиной за край юбки и распластана по полу.

Я уже не знала, изнасиловать он хочет меня или убить — столько самой черной, необузданной ярости было в его глазах.

В этот момент моя рука нашарила что-то на полу под столиком. Что-то холодное, металлическое и продолговатое… Десертную ложку. До боли сжав ее в ослабевших пальцах, я ударила Касимиро в лицо со всей ненавистью и силой, на которую была способна. Черенок, выполненный в виде сложного и очень острого лепестка с рубином посередине, попал ему прямо в глаз.

Завизжав на самой высокой ноте и принявшись осыпать самыми жуткими угрозами и проклятиями, Игнацио Касимиро, схватившись за глаз, отпустил меня. А я, выронив окровавленную ложку, в ужасе отпрыгнула назад, нащупала ручку двери, щелкнула запертым изнутри замком и в панике бросилась прочь.

По непонятным коридорам и лестницам, рекреациям, переходам. Это был то ли отель, то ли деловой центр — на первом этаже я с размаху влетела в какой-то холл, полный людей, которые проводили некое собрание.

Проходя мимо вешалки, стянула с нее первый попавшийся плащ, стараясь двигаться медленно, не привлекая к себе внимания. Мне уже мерещилась погоня, а сердце отчаянно колотилось в груди — я с трудом соображала, что происходит вокруг.

Толкнув одну из дверей, благодарение небесам, оказалась на улице, тут же попав под проливной дождь, от которого меня спасло как по мановению волшебной палочки остановившееся рядом со мной такси, проезжавшее мимо.

— Да уж, погодка — кошмар! — добродушно заметил водитель. — Куда едем?

— Я не знаю… — растерянно пробормотала я, кутаясь в украденную накидку.

Меня трясло, а по щекам градом катились слезы.

— Милочка, может, тебе в полицию надо?

— Нет! — испугалась я. — Нет!

Схватившись за голову, я в полном разброде чувств никак не могла сообразить, куда мне ехать. Не домой же к бабушке! Не в таком виде точно! Внезапно в специальном маленьком кармашке платья завибрировал сотовый.

Звонила Эдна Диофант. В страшной панике я сбросила настойчивый звонок несколько раз, и губы сами собой прошептали: «Озеро Чайлд. Дом я покажу…».

А буквально через пару минут на телефон пришла смс.

Ты стала самым большим разочарованием в моей жизни, киска. Думаю, пять миллионов лей хоть как-то окупят затраченные мной на тебя время, силы и нервы. Еще пять — на восстановление глаза Игнацио. Срок — неделя. Попробуешь увильнуть — пожалеешь, что родилась на белый свет.

Я находилась не в том состоянии, чтобы понять смысл того, что прочитала. Кажется, я опять попала на крупную сумму денег, но сейчас это было неважно.

Под проливным дождем дом на окраине озера, мокнущий в кронах сосен, выглядел одиноко, если не зловеще. Свет не горел.

— Может быть, подождать? — с сомнением спросил таксист.

— Что? А, нет, не надо, спасибо, — даже не взглянув на сумму, я расплатилась с телефона и вышла в мокрую ночь.

Черный плащ, который я так удачно прихватила, оказался какого-то странного, старомодного фасона — скорее, это была накидка с капюшоном, делающая меня похожей на какую-то колдунью. Но капюшон, который я накинула на волосы, замечательно защищал от дождя, так что это было в плюс.

Запоздало подумалось, что, наверное, таксист был прав — вдруг его нет дома, или…

Или он не захочет меня видеть. После того, что произошло, кто знает, о чем он сейчас думает? Вдруг о том, чтобы судить меня перед всей братией за разврат?

Вдруг ему противно? Или скучно?

— Привет… — проговорила я в трубку, когда Коул Тернер ответил после продолжительных, продолжительных гудков. — Я соскучилась и приехала. Вы можете выйти ко мне, Ваше Высокопреосвященство?

Наверное, это действительно было огромной ошибкой — приехать сюда сейчас. Наверное, вся правда сейчас выйдет наружу, тайное станет явным. Сейчас я не выдержу и расскажу ему все, а назавтра у меня случится разрыв сердца или какого-нибудь сосуда в головном мозге.

Я просто не перенесу, если он узнает, чем я занималась.

Но мне нужно было его увидеть. Просто увидеть — и все.

И полминуты не прошло, как он показался на пороге своего дома. Быстро спустился по лестнице прямо под проливной дождь в светлой футболке, которую так непривычно было видеть вместо его всегдашнего строгого кителя, и которая, так же, как его джинсы и темные волосы в считанные мгновения стали мокрыми — хоть выжимай.

Он медленно, не обращая никакого внимания на дождь, подошел ко мне, а я с удивлением подумала, что в эту минуту железный, непробиваемый кардинал Коул Тернер выглядит моложе своих лет. Самый обычный молодой мужчина в футболке и джинсах.

Но для меня он не был и никогда не будет обычным…

— Что у тебя случилось, Моника? — спросил он, а я затаила дыхание, наслаждаясь этим зрелищем — как по его лицу — самому красивому в мире, стекает дождевая вода. — Скажи… Скажи — я все для тебя сделаю!

— Можно, я не буду говорить?

— Нет, — усмехнулся Коул Тернер и поцеловал меня.

Шум проливного дождя стал для меня лучшей музыкой в мире, райской музыкой, под которую я наконец-то ощутила его прохладные и твердые губы на своих губах, провела по ним кончиком языка, ласкающими, лижущими движениями перевила свой язык с его, принимая глубоко в свой рот и ощущая только одно безумное желание — еще глубже принять его в себя.

Шум проливного дождя по крыше его огромной пустой, полутемной спальни.

Вьющаяся от ветра занавеска, запах озона, мокрой хвои и холод в распахнутое окно.

Но мне не холодно. В постели Коула Тернера мне горячо.

В чистой постели, на хрустящих белых простынях я любуюсь его красивым, ладным, обнаженным телом. Я обнимаю его широкие плечи, глажу рельефную грудь, повторяю подушечками пальцев каждый выступ, каждый идеальный, сводящий с ума контур.

Он вдыхает мои влажные волосы, а затем ловит руки и целует пальцы, ладони и запястья, заводит их себе за спину, а я обвиваю его торс ногами, и мое лоно оставляет на его животе влажный скользкий след.

Это небыль, это просто сон — наяву так не бывает, поэтому я давлюсь стоном, когда он сжимает полушария моих грудей, обводит языком ареолы, вбирает в рот, сосет и лижет мои заострившиеся, набухшие соски.

Изнемогая от сладострастия, скольжу бедрами ниже, трусь своими пульсирующими складками о его горячий, твердый член и бесстыдно и неотрывно смотрю в его глаза, страшась и восторгаясь тому, что открывается в их бездонной темной синеве.

Северный Ледовитый океан кипит в дикой, неистовой буре, швыряя клочья пены до самых небес, дождь вертикальными столбами таранит дно земли, и мое дыхание белой чашей, пузырьками взвивается в едином ритме, в едином такте с ревущей, неуправляемой стихией и стуком его сердца, которое я чувствую как свое.

Я ощущаю его на себе и то, как медленно, мучительно медленно он в меня входит. Это — шелк и атлас, тягучее сладострастие, напитанное медом и золотом, когда моя грудь расплющивается о его грудь, когда я вбираю его в себя каждой клеточкой, каждым нервом своей влажной от пота кожи, вплавившейся в его влажную от пота кожу.

Половина тела — пламя, половина — лед… Лед и пламя движутся во мне, перетекают друг в друга, опаляют нестерпимым жаром и колючим холодом, блаженно-сладко выплескиваются в меня, в мое лоно, в самое мое нутро.

От этого контраста можно умереть. И я умираю и воскресаю вновь десятки раз за ночь, захлебываясь его именем на искусанных, распухших от поцелуев устах.

Коул, Коул, Коул — как молитву.

Я умираю от любви…