ГЛАВА 27. Новая жизнь
ГЛАВА 27
Новая жизнь
Я поднялась судорожным, резким рывком, испуганно глотая ртом воздух, абсолютно не ориентируясь в пространстве и не в силах вспомнить, кто я есть и что со мной произошло.
И лишь спустя несколько минут дикой, бесконтрольной паники, окружающие предметы обрели цвета и очертания, а я — память в виде смутных видений, но не абсолютный контроль над телом.
В руках и ногах чувствовалась противная, дрожащая слабость, поэтому я сочла за лучшее опуститься обратно на постель, с которой вскочила, для лучшего оценивания обстановки.
И вот тогда до меня дошло, что это вовсе не постель, а металлический стол — узкий и холодный. А я, совершенно голая, лежала на нем, укрытая простыней.
Затем пришли еще кое-какие детали — стены, до половины обложенные зеленым кафелем, тусклый свет мертвенно-синих ламп и два узких стола неподалеку от меня, точно так же накрытые простынями.
Это была секционная для вскрытия, куда однажды привел меня Кастор Трой.
Я находилась в морге.
В моих странных, путанных мыслях мелькнула жутковатая догадка — я мертва, а в сознании нахожусь только потому, что превратилась в призрак. Совсем скоро сюда явится коронер, отталкивающий Малюс и я, витая под потолком, буду наблюдать, как он препарирует мое мертвое тело…
Но я была жива. Я дышала и чувствовала.
Чувствовала холод металла подо мной и сухую шершавость простыни, чувствовала ломоту в одревеневших мышцах и навязчивый, тяжелый трупный запах, стоявший здесь. Я чувствовала ужас, потому что часть моего сознания все еще переживала момент, когда Коул Тернер кивнул палачу, тот дернул канат и петля захлестнула мою шею.
Жива, о святые небеса!
— Вот ты и очнулась, моя милая малышка, — послышался совсем рядом чей-то голос. — Мне очень хотелось быть рядом с тобой в этот момент. О, каким долгим и томительным было это ожидание! Один раз даже стало страшно, что ты не очнешься… Действительно стало очень страшно, поверь!
Я не видела источник голоса, но он показался мне хорошо знакомым и… вселяющим тревогу. Попыталась повернуть голову, но шея отозвалась такой резкой и мгновенной болью, что, тихо простонав, я оставила эту попытку.
— Больно? Моя ты бедняжка! Тебе столько всего пришлось пережить, нежная, хорошая, чудесная, трепетная девочка, любимая, бесконечно любимая… — продолжал голос и я ощутила, как меня ласково погладили по волосам. — Бесконечно любимая Его Высокопреосвященством маленькая сучка! О, ты заплатишь за это… Сегодня ты утолишь все мои страдания!
Поглаживания сменились болью, когда кто-то резко дернул меня за волосы, обмотав ими ручку каталки, на которой я лежала. В ужасе я закричала, а затем увидела прямо над собой перевернутое лицо, которое в первое мгновение даже не узнала — настолько оно было пугающим.
Плоский блин с растянутыми в ухмылке губами, обнажающими белые, крупные, как лопаты, зубы, блестящая кожа с крупными порами, и маленькие глазки, которые горели такой яростной, всепоглощающей ненавистью, что я заледенела.
Но склонившееся надо мной чудовище не имело никакой инфернальной природы. Это был не упырь, не какой-то оживший труп или демон из ада.
Это была сестра Анежка Гурович.
И всем своим видом она внушала оторопь.
— Он хотел тебя спасти, — брызгая слюной, выдохнула она. — Ну разумеется, он хотел спасти свое любимое маленькое чудо, свою драгоценную крошку! Никто и никогда не догадался бы о том, какую дьявольскую комбинацию он провернул ради твоего спасения… Но он просчитался, потому что я все поняла. Все-все поняла! Анежка Гурович, а что Анежка Гурович? Глупая безмозглая корова! Так вы называете меня, да? Жирная Гурович! Вонючая Гурович! Ну разумеется, куда этой уродке Гурович до такой гладкой и сладенькой сучки, как ты?
По ее щекам крупным горохом катились слезы, а в следующее мгновение я увидела в пальцах-сардельках рукоятку тяжелого мясницкого ножа с острым лезвием.
— Ты! Ты отняла его у меня! — взвизгнула офицер Гурович. — Все, что мне было нужно — просто быть рядом с ним и тихонько любить его! Быть ему полезной! Преданно служить ему и его делу, удостаиваясь иногда его благодарности! Но ты все разрушила! Ты разрушила мою жизнь, ты хоть это понимаешь? Блудливая, нечистая, похотливая тварь! За что он тебя полюбил? За что? Почему тебе досталась это? Почему именно тебе, недостойной сифозной шлюшке? Ну почему?
И сестра Гурович разразилась бурными рыданиями, от которых тесак в ее руке заходил ходуном. Воспользовавшись тем, что в своем негодовании и праведном гневе она, кажется, позабыла обо всем на свете, я соскользнула со стола и сделала несколько неверных шажков к выходу из секционной.
Пока Анежка забылась в своем горе, нужно убираться от нее и как можно скорее!
Мне нужно выбраться отсюда, потому что все пугающее, с чем я сталкивалась до этого, ни в какое сравнение не идет с ней.
С ней — этой жутковатой, отталкивающей и явно не вполне нормальной женщиной, которая с нечеловеческой ненавистью взревновала ко мне Коула Тернера.
— Стой, — послышался прямо за моей спиной ее совершенно спокойный и хладнокровный голос, как будто она не ревела минуту назад, захлебываясь слезами и соплями. — Стой, иначе прямо сейчас этот тесак войдет в твою спину, как в масло! Знаешь, я выросла на ферме, и мой дедушка с детства учил меня забивать и освежевывать свиней. Ты мало чем отличаешься от грязной свиньи, шлюха, поэтому можешь не сомневаться — я не промахнусь!
Дрожа, точно в лихорадке, я медленно обернулась, чтобы встретить спокойный взгляд Анежки Гурович.
— Ты заплатишь за то, что встала между мной и им! — обдавая меня своим несвежим дыханием, промолвила она. — Ты пожалеешь, что не сдохла вчера.
И она сдернула с соседнего стола простыню, открывая обнаженное тело мертвого мужчины, лежащего на металлической каталке. Его лицо с закрытыми глазами было спокойным и благостным — тем страшнее выглядело то, что находилось ниже — изувеченное, исковерканное, изуродованное мясо. Кто бы не совершил над ним такое — он явно был не в себе.
Приглядевшись, я узнала закостенелое, изжелто-восковое лицо мертвеца — это был Игнацио Касимиро, мой несостоявшийся клиент.
Не в силах смотреть, попятилась, и в следующую секунду с ужасом увидела, что его изрезанный половой член стоит.
Это было настолько дикое и отвратительное зрелище, что меня кинуло в дрожь.
— Посмотри, какой красавчик, шлюшка! — хихикнула сестра Гурович. — Я вколола ему “Тестан”, чтобы его стояк смог удовлетворить… твоею золотую дырку. Она же у тебя золотая, раз на нее все так западают, не правда ли? Давай, садись на него! Живо!
Матерь божья, чего эта сумасшедшая женщина от меня хочет?
Чего?!
— Что? — просипела я, опершись о стол, на котором лежала — ноги просто не держали. — Что?
А в следующее мгновение тесак, зажатый в руке Анежки Гурович, опустился на металлическую столешницу в миллиметре от моих пальцев.
— Да ладно, когда это ты стала такой непонятливой, крошка? — то ли кривляясь, то ли серьезно, сестра вылупила глаза. — Я хочу посмотреть, так ли ты хороша в ебле, а так как никого больше рядом нету, уж прости… Тебе придется продемонстрировать свои умения на нем. Не так он и плох… Довольно симпатичен… На лицо… Правда, увы, мертв, но твоей ненасытной щелке ведь все равно, что в нее засовывается? Сбрось эту простыню и садись на его член! Живо!
У меня и в обычное время было очень мало шансов против полной, коренастой сестры Гурович, а сейчас, когда я была так слаба и с трудом передвигалась, они и вовсе стремились к нулю.
Но темный ужас перед этой безумной женщиной и тем, что она задумала, придал мне капельку мужества.
Собравшись с последними силами, я схватилась за каталку и что есть мочи пихнула ее на офицера Гурович, сшибив ее с ног, а затем бросилась прочь.
— Помогите! — позвала, выскочив в коридор. — Помогите, пожалуйста!
Но он оказался пуст.
Этой ночью в морге почему-то не оказалось даже дежурного, хотя, возможно, она его убила. Я бы не удивилась, если это оказалось правдой.
Ни единой живой души не было в полутемных мрачных коридорах, по которым я бежала, в панике толкаясь в закрытые двери и отчаянно ища место, где могла спастись от сестры Анежки Гурович с большим тесаком в руках, которая, как неубиваемый монстр, очевидно, уже выбралась из-под каталки.
Бежала — мне казалось, что бегу, хотя на самом деле я еле-еле передвигалась, понимая: я просто-напросто не успею добраться до выхода. Мне нужно затаиться, спрятаться…
— Сучка! Эй, сучка знаешь одну песенку? — на весь этаж раздался голос офицера Анежки Гурович — она шла за мной по пятам.
Меня трясло, как в лихорадке — постоянно оглядываясь, я никак не могла найти себе хоть какое-то укрытие в этом прекрасно просматриваемом пустом коридоре…
Хоть бы одна открытая дверь, хотя бы одна, о господи!
Пожалуйста! Пожалуйста…
Семь шлюх работали в борделе,
Позабыв про женскую честь…
Одной из них сказали о расстреле —
И их осталось шесть…
У офицера Гурович оказался на удивление приятный низкий голос, которым она мелодично тянула каждое слово, но у меня от него по спине ползли мурашки. Пока что меня спасало, что коридор, по которому я пыталась бежать, был очень длинным и в нем было очень много поворотов…
Шесть шлюх работали в борделе,
Любили всем давать…
Одну из них молотком огрели —
И их осталось пять…
Она шла медленно, как будто специально наслаждаясь происходящим, давая мне в полной мере прочувствовать, что меня ждет — Анежка Гурович прекрасно знала, спрятаться мне негде.
Пять шлюх работали в борделе
Раздвигая ноги пошире,
Одну из них упыри поели —
Осталось их четыре…
Ее голос вливался в мои уши, лишал какой-либо надежды на спасение. Простыня, которой я обмоталась, соскальзывала с меня, и я придерживала ее немеющими пальцами, как никогда чувствуя себя уязвимой и охваченной животным ужасом.
В борделе четыре шлюхи трудились,
Четыре продажных сестры…
Одна как-то раз удавилась —
Осталось их ровно три…
— Сучечка, ты где-е-е? — допев куплет, позвала Гурович своим обычным грубым голосом. — Я иду за тобой! Тебе не скрыться от меня, милашка! И ты знаешь, я придумала, чем мы займемся, после того, как ты покажешь, как делаешь это… Мы немножечко подправим твое красивое личико! Как тебе такая идея?
В конце коридора показались двери на лестницу, которая вела вниз, на первый этаж. Я бросилась к ним так быстро, как только могла — на деле у меня получилось лишь немного ускорить шаги своих непослушных, ватных ног.
Три шлюхи в борделе были,
Три лучшие в мастерстве…
Одну из них в ванной утопили —
Осталось их всего две…
Я с размаху толкнулась в двери, которые так же, как и все остальные, оказались закрыты. Слезы застилали глаза, когда я схватила огнетушитель и ударила в стекло, а затем выронила его, потому что он оказался слишком тяжелым.
Стекло же не разбилось, а всего лишь пошло паутиной трещин — оно было слишком, слишком толстым…
В борделе было лишь две шлюхи,
Их доля предрешена…
Одной распороли белое брюхо…
Зарыдав, я забилась в угол, а офицер Гурович показалась из-за поворота с широкой улыбкой, абсолютно безумными глазами и мясницким ножом в руке. Рывком подняв меня, она прижала лезвие к моему горлу и прошептала мне в самое ухо:
— А последняя — вот и она!
Она оказалась права — в этот момент я действительно пожалела, что не умерла, когда люк виселицы распахнулся под моими ногами.
Те мучения, которые она уготовила мне, страшнее смерти.
— Отпусти ее, Анежка, — послышался вдруг знакомый голос. — Она того не стоит, поверь.
Кардинал Коул Тернер вышел из-за поворота и остановился в нескольких метрах, прямой и совершенно спокойный, как и всегда. При виде его на лице сестры Гурович расплылась улыбка, а глаза загорелись обожанием, но острое лезвие тесака еще сильнее прижалось к моему горлу.
— Ваше Высокопреосвященство! — всхлипнула женщина. — Это вы! Вы… Вы же любите ее! Эту скверную, нечистую курву, недостойную даже целовать землю, по которой вы прошли! Почему вы полюбили ее, за что? Вы применили к ней какую-то магию, понарошку казнили у всех на глазах, чтобы все подумали, что она мертва, а сами… Вы любите ее, и поэтому спасли!
— Побойся Каина и Лилит, сестра, — перебил Тернер, даже не взглянув на меня, — Как я могу любить женщину, которая изменяла мне с моим врагом? Это он и спас ее, ее спас Кастор Трой при помощи своего брата, который обладает способностью оживлять мертвых. Он воскресил блудницу к жизни, но я пришел это исправить.
— Это правда? — потрясенно выдохнула Гурович, и я почувствовала, как ее хватка чуть-чуть ослабла. — Вы правда больше не любите ее?
— Разумеется, нет, — спокойно проговорил Его Высокопреосвященство, глядя Анежке Гурович прямо в глаза своими синими, такими красивыми и холодными глазами. — Ты одна достойна, сестра Анежка. Достойна моего уважения, благодарности и восхищения. Опусти этот уродливый нож, не марай руки об это падшее существо, и иди ко мне, чтобы получить мое высочайшее благословение.
Тесак выпал из ее мясистых пальцев и, завороженная его голосом, сестра Анежка пихнула меня к стенке, а затем с одухотворенным блинообразным лицом торжественно шагнула к Коулу, который даже руки развел, как будто приглашая ее в свои объятия.
— Святой день, — прошептала Гурович, и опустившись перед ним на колени, потянулась губами к кардинальскому перстню. — Я обожаю, обожаю вас, Ваше Высокопрео…
Она не договорила, потому что в следующее мгновение кардинал Коул Тернер взял ее за голову, легким движением сломал шею и отбросил от себя.
И хотя это было самым чудовищным из всего, что я видела в жизни, я не колебалась ни секунды, потому что в его глазах прочла всю правду.
Он простил меня за то, что я была с Кастором Троем.
Так же, как и я простила ему то, что сделал со мной.
Я бросилась к нему и прижалась крепко-крепко, найдя в нем защиту и утешение от пережитого кошмара. И Его Высокопреосвященство кардинал Коул Тернер стиснул меня так сильно, будто хотел вплавить в себя.
— Моника… — прошептал срывающимся голосом, гладя мои волосы. — Моника, любовь моя… Плоть от плоти моей, кровь от крови. Теперь только моя, моя навеки…
— Ты казнил меня, Коул, — тихо сказала я. — Ты меня повесил…
— В этот момент я умирал сам. Я умер вместе с тобой, Моника. Я ощущал все то, что ощущаешь ты. Тяжесть веревки на шее, пропасть открытого люка под ногами и то, как захлестнуло дыхание. Все прошло идеально, но я не учел одного, — и он кивнул на мертвое тело офицера Анежки Гурович. — И как она догадалась, что я применил к тебе свою сверхспособность по слиянию жизней? Страшная женщина, господи прости…
— Но зачем, Коул? Святые небеса, зачем это было нужно?
— Потому что это было обязательным условием сделки, — усмехнулся он. — Потому что мы должны были пройти через это, чтобы обрести новую жизнь. Да, я приговорил тебя к смерти, ангел мой, и повесил. А теперь я сожгу твой труп.
В его ладони возник огонь, и я засмотрелась на танцующие отблески пламени, не понимая, что он имеет ввиду, но доверяя ему.
Полностью ему доверяя…
А в следующее мгновение он швырнул пламя об стену и оно побежало по перекрытию, после чего добралось до проводки, которая заискрила и вспыхнула, как факел.
Глядя из окна отъезжающего черного “БМВ”, как горит здание морга и слыша сирены подъезжающих пожарных машин, я видела в этом пламени дом под голубой крышей у моря далеко-далеко отсюда и розовеющий в нежных красках персиковый сад.
Я видела мою бабушку в кресле-качалке на веранде этого дома — а на столе перед ней лежали мягкие, сочные, бархатистые плоды персика — каждый, как маленький рассвет.
Я видела большую спальню и чистую светлую постель, чувствовала запах моря в распахнутое окно и слышала равномерное, спокойное дыхание спящего рядом со мной мужчины, обнимающего меня. У него был темные волосы, синие глаза, уродливый шрам на безымянном пальце правой руки и он был любим, бесконечно любим мною.
А еще я видела мальчика со светлыми волосами и девочку с темными кудряшками. У них тоже были синие глаза. Синие, как океан, который скрывает так много тайн.
Но одну из них я смогла разгадать… Совершенная любовь всесильна — она испепеляет предательство и страх, изгоняя их, и мучения остаются в прошлом.
Да будет так. Amen.