ГЛАВА 26. Святейший Синод

ГЛАВА 26

Святейший Синод

Я две недели, как была почти мертва.

Нет, я, конечно, дышала, разговаривала — например, отвечала на бесконечно повторяющиеся на допросах вопросы нравственников, и с виду выглядела, как живой человек…

Но внутри я заходилась в последней агонии, изводя себя неотступными мыслями о том, что теперь будет с бабушкой — одна страшнее другой…

А еще я раз за разом представляла один момент, прокручивая его в голове, как будто на зацикленной пленке — как ни о чем еще не подозревающий Коул Тернер берет в руки плотный синий пакет с фотографиями, которые для Фели сделал нанятый ею вампир-детектив, способный воспроизводить события из прошлого.

Почему среди них не было моментов, когда я была с Коулом, не знаю, но, как мне кажется, это было связано с кардинальским перстнем земледельца, который обладал своей особенной и очень могущественной магией.

Правда, сейчас, когда он снял печатку и отрекся от даруемых им сил, перстень перестал быть сильнейшим артефактом и стал самым обычным кольцом, которое он продолжал носить на безымянном пальце, как символ.

Символ того, от чего он отказался ради девушки, которая оказалась недостойна его.

Ради меня.

Наверное, если я когда-нибудь попаду в ад, то это будет пустая комната, в которой я, привязанная к стулу, буду бесконечно наблюдать за тем, как мужчина, которого я люблю больше всего на свете, открывает конверт и видит эти бесстыдные фотографии, на которых я со всей страстью отдаюсь другому.

Крупные, яркие, четкие, глянцевые — хоть сейчас публикуй в каком-нибудь эротическом журнале…

Бесконечно буду видеть, как леденеют его обожаемые синие глаза, пару мгновений до этого смотрящие на меня с такой любовью и теплотой, не в силах и слова сказать в свое оправданье, потому что рот мой будет заклеен тягучим, липким пластырем.

Впрочем, кого я обманываю?

Мой личный ад уже был здесь — одиночная келья монастырской тюрьмы, в которой, я, поджав колени, долгие две недели разбирательств моего дела практически без движения сидела на жесткой койке, невидящим взглядом вперившись в стену…

И прокручивала, прокручивала, прокручивала, как Коул открывает конверт, в своей голове снова и снова погружаясь в ледяное озеро девятого круга преисподней, предназначенное для предателей.

Я жалела, сто, пятьсот, тысячу раз жалела, что не рассказала ему все, как есть, в ту ночь, когда шел дождь, и я приехала к нему после Игнацио Касимиро за помощью и защитой.

Узнай Коул об этом от меня самой, у меня был хоть какой-то шанс, что он, если не простит мою связь с Троем, то хотя бы поймет.

Поймет, что я была растеряна, и не знала, что мне делать дальше. Что попалась в лапы Троя, как глупая зайка в силки.

Теперь я на веки вечные останусь для него Иудой.

И даже если попытаюсь заикнуться о изощренном плане Кастора Троя, и о том, что в главном я его не предала, для Его Высокопреосвященства, кардинала Коула Тернера, мне отныне не будет никакой веры.

Я должна попытаться рассказать ему о том, что Трой готовит для него ловушку, но я просто не представляю, как это сделать…

Потому что за эти две недели я видела Коула от силы раза два или три. Мое дело вел каноник Паган, который с видимым удовольствием требовал красочных рассказов в самых мельчайших деталях. Меня осматривали психолог и гинеколог, последний из которых составил подробнейшее заключение, которое, разумеется, тоже приложили к делу.

Я, честно, не знаю, зачем Фелиции потребовалось науськивать своего чудо-детектива на меня, а не на Итана Энглера — хоть ее предательство и стало для меня шоком, это притупилось на фоне того, что я чувствовала от своей измены.

Но зато я точно знала одно — Кастор Трой выйдет из всего этого, как сухим из воды, и у нравственников не возникнет абсолютно никаких претензий к его моральному облику.

Так оно и случилось — в моем деле Трой проходил свидетелем и охотно делился с каноником Паганом всеми оттенками своих ощущений во время нашего с ним секса. В такие моменты каноник начинал тяжело дышать и краснел, а Трою, видимо, доставляло удовольствие доводить нравственника все более и более горячими подробностями.

А я, вперившись взглядом в подол синей холщовой юбки, которая наряду с серой рубашкой была униформой моральных преступниц, содержавшихся в монастыре, думала только о том, что Коул все это прочтет. И пусть мне хотелось биться в истерике, захлебываясь слезами, внешне я оставалась спокойна.

Не хотелось доставлять Кастору Трою такого удовольствия. Он бы порадовался, я знаю.

Нравственники даже предоставили мне какого-то адвоката, который, кажется, скорее старался для того, чтобы меня признали виновной, нежели, чтобы оправдали. Впрочем, пожалуй, судя по его глубоко безразличному виду, ему было абсолютно и бесповоротно наплевать, что со мной будет.

Однако в первые дни он все-таки посоветовал написать самому комиссару Шенку с просьбой дать мне положительную характеристику и взять на поруки, что я и сделала.

По нашему законодательству, когда влиятельный вампир заступался за преступника человеческой крови и брал под свое покровительство, это могло полностью решить исход дела, даже самого безнадежного.

Ответ пришел на следующий же день, и был он очень сухим и кратким, причем писал даже не сам Шенк, а его секретарь, Амалия: «Комиссар не считает возможным удовлетворить ваше прошение».

В келье было очень холодно, и этот холод стал моим постоянным спутником. Я привыкла к тому, что у меня постоянно ледяные руки, к тому, что мне все время хочется накинуть на себя что-то, укутаться, и хотя бы на чуть-чуть ощутить себя согревшейся и успокоенной.

Но привыкнуть к осознанию того, что мне теперь придется как-то жить с этим гнетущим чувством вины я не могла. Так же, как не могла привыкнуть к бесконечно тянущимся дням, наполненным тяжелыми думами и ничегонеделаньем.

Пусть бы лучше меня уже осудили, наказали и отправили в Поселение — по крайней мере, жизнь там хотя бы отдаленно напоминала обычную, и была занята разного рода работой и какими-то повседневными делами.

Что угодно — только не эта мрачная промозглая келья и молчаливая сестра Юстасия, которая приходила, ставила передо мной миску с каким-нибудь отвратительным варевом, ждала, пока я поем, и уходила.

Про этом она смотрела на меня с таким презрением и ненавистью, будто я являлась, по меньшей мере, исчадьем ада — под подобным взглядом хотелось начать мылом веревку смазывать, а не то, что пищу принимать.

Я пыталась с ней заговорить, просто потому, что мне хотелось услышать хотя бы чей-то голос, но в ответ было лишь одно — молчание.

Молчание. Одиночество. Предательство. Вина.

Четыре зверя, которые безжалостно глодали меня все эти дни и ночи напролет.

В ночь перед Синодом я наконец-то, впервые за долгое время смогла уснуть спокойно и легко — без слез и раздирающих душу и сердце кошмаров.

Мне снилось бескрайнее пшеничное поле под голубым небом. Колосья с яркими вкраплениями синих васильков легко покачивались на ветру, как будто по золотистому морю шла рябь. Сон был размытым и светлым, в легких пастельных тонах.

Я провела ладонью по длинным жестким усикам колосков, ощущая их, как будто наяву. Как будто чувствуя кожей прохладный лен моего светлого сарафана, вдыхая запах поля и дождя…

— Мама! — вдруг послышался звонкий голосок, и мое сердце замерло, готовое выпрыгнуть из груди.

Мальчик со светлыми волосами и маленькая девочка с темными кудряшками, державшиеся за руки, обернулись ко мне посреди пшеничного поля.

У них были его глаза — синие, как васильки, и я проснулась, чувствуя, как по вискам катятся слезы.

Наши сын и дочь, которым теперь не суждено родиться — они были такими красивыми…

Пшеничное поле стояло перед моими глазами, когда сестра Юстасия вела меня узкому полутемному коридору. Поверх рубахи и юбки на меня надели белый жилет с черным крестом с правой стороны груди, а запястья и щиколотки сковали металлическими браслетами, соединенными тонкой цепочкой — за нее Юстасия меня и вела, как будто я и впрямь была какой-то злостной преступницей или животным, предназначенным на убой.

Когда тяжелые двери Святейшего Синода распахнулись передо мной, в моей голове на мгновение вспыхнула ассоциация с другим вечером, когда я, в корсете, чулках и малиновой жилетке вошла в конференц-зал полицейского управления…

А в следующее мгновение я ступила в большой полукруглый наос, окруженный галереей по второму этажу — он был полон народу, который при моем появлении заволновался, но я никак не могла разобрать, что они говорят.

— Шлюха! — раздался внезапно над всеми голосами громкий крик какого-то мужчины в кепке, и брошенное им тухлое яйцо разбилось у самых моих ног.

Боже, а адвокат предупреждал меня, что судилище будет открытым, но я не обратила на это внимания…

Ведь я безразлично отложила от себя принесенные им газеты, первые полосы которых пестрели моими фотографиями и разнообразными заголовками, вроде: «Девушка, работающая в нравственной полиции, задержана по обвинению в проституции!», «Вавилонская блудница на службе нравственников?», «Какое наказание ждет куртизанку с лицом ангела?».

Газетчики прямо-таки со сладострастным удовольствием взялись за мою историю — кажется, она даже затмила уже всем поднадоевшего маньяка, который в последнее время не особо радовал темами для пересудов — как будто затаился.

Благо, что появилась я…

Под вспышками фотоаппаратов сестра Юстасия усадила меня на скамью подсудимых и неподвижно встала позади, как истукан. Будто бы я могла сбежать!

Единственной внушающей оптимизм новостью было то, что Святейший Синод своим присутствием помощник комиссара, офицер полиции Кастор Трой почтить не пожелал, но на этом хорошее заканчивалось.

Словно сквозь какую-то пелену я заметила на судилище знакомые, но какие-то расплывающиеся лица Фелиции Виклер, Итана Энглера, комиссара Шенка, каноника Пагана и сестры Гурович. Среди них не было только моего адвоката, который, по идее, уже должен был разделить со мной скамью обвиняемых, но, кажется, опаздывал.

Но это было уже неважно, потому что воздуха в моей груди стало мало-мало — я увидела его.

Его Высокопреосвященство Коул Тернер был в Святейшем Правительствующем Синоде третьим от первенствующего члена — сухощавого старика в облачении верховного архиепископа церкви Каина и Лилит. В отличие от остальных представителей духовенства, восседающих в Синоде, которых было общим числом десять и которые привлекали внимание роскошными одеяниями, Коул, единственный из них, был не в церковной сутане, а в повседневном кителе.

Его лицо было совершенно непроницаемым и безразличным, глаза — холодными и неживыми, точно лед, а около плотно сжатых губ залегла складка, которой раньше не было.

Больше всего на свете я страшилась встретиться с ним взглядами, поэтому отвернулась.

— Преосвященный Владыка Энцо Витали обращает ваше внимание — так как ваш адвокат не явился на судилище к назначенному времени, вы должны защищать себя и свои интересы в Синоде сами, — склонившись ко мне через бортик скамьи подсудимых, проговорил молодой нравственник с планшеткой, точно такой же, с какой когда-то ходила я. — Я могу застенографировать, что вы — представитель собственной защиты?

— Я… не знаю… — я беспомощно оглянулась по сторонам. — Я не смогу, наверное…

— Тогда представьте, пожалуйста, своего адвоката, — оборвал стенографист. — В противном случае вы будете держите ответ перед Синодом.

— Николай Синклер! — послышался вдруг незнакомый голос и на скамью рядом со мной опустился молодой мужчина в деловом костюме с внушительных размеров папкой. — Так и застенографируйте — Монику Калдер в Синоде будет представлять Николай Синклер. Давайте приступим.

От неожиданности открыв рот, я смотрела на своего новоиспечённого адвоката, как баран на новые ворота.

Это имя в последнее время было на слуху — молодой амбициозный адвокат Николай Синклер стремительно поднимался по карьерной лестнице — на счету у него было несколько с блеском выигранных, казалось, безнадежных процессов, а услуги его стоили баснословно дорого.

— Слушается дело о девице Монике Калдер, которая обвиняется в проституции и пятнании полицейского мундира, — сухим, надтреснутым голосом проговорил Преосвященный Владыка Энцо Витали — тот самый старик, что восседал в самом центре Синода.

— Кто вас нанял? — спросила я у своего адвоката, не вслушиваясь в слова верховного архиепископа — впрочем, это было несложно, потому что он говорил очень тихо, словно листья шелестели на ветру.

— Мне тоже очень приятно с вами познакомиться, мисс Калдер, — усмехнулся Синклер. — Боюсь, эта информация останется для вас закрытой. В остальном прошу положиться на меня.

Он действительно был хорош.

Во-первых, с самого начала заявив: «Моя подзащитная дает мне полное право на свое представительство!», Синклер избавил меня от необходимости вообще что-то говорить перед Синодом и всеми этими враждебно настроенными людьми и вампирами, которые воспринимали меня в штыки.

За это я была ему по-настоящему благодарна — каждое слово перед Синодом давалось мне с таким трудом, будто в горло насыпали битого стекла.

Во-вторых, линия защиты моим новым адвокатом была выстроена просто блестяще. Николай Синклер представил меня милой, робкой, беззаветной девочкой, для которой не существовало никакого другого выбора, кроме как «пойти по желтому билету».

С крайней степенью удивления я увидела на месте свидетеля по моему делу Александра Брента, который сейчас находился под следствием и который в подробностях рассказал про то, как своей аферой с нашей квартирой поставил меня в безвыходное положение.

Он обливался крокодильими слезами, и поминутно просил у меня прощения, в красках живописуя Синоду, как буквально загнал меня в ловушку.

Но этого моему адвокату показалось мало, чтобы обелить меня. Потрясая перед всеми коробочкой таблеток «Теагаст» с приклеенным к ней ценником, он рассказал, как трогательно и нежно я люблю свою бабушку, которой потребовались очень дорогие лекарства.

Медсестра из бабулиной клиники, наша соседка, мадам Эрмит, — все в один голос твердили, какая я искренняя, чистая, добрая и порядочная.

Настоящий ангел во плоти, бедный ангел, которому подрезали крылья и толкнули на панель…

О да, Николай Синклер действительно был гениальным адвокатом — я видела, как спадает напряжение в зале судилища, как презрение, злость, ненависть в глазах людей сменяются растерянностью, непониманием и… сочувствием. Святейший Синод несколько раз уходил на закрытый совет, а это, как шепнул адвокат, являлось хорошим признаком.

— На полное снятие обвинений мы, конечно, рассчитывать не можем, — проговорил Синклер, когда Синод удалился на последний, решающий сейм. — Но, думаю, самого страшного нам удалось избежать — вряд ли они приговорят тебя к вырезанию половых органов, как я опасался. Скорее всего, дадут от трех до пяти лет в Поселениях. Конечно, мы будем оспаривать…

Трясясь, словно в лихорадке, я, даже не пытаясь унять сковавшую все мои члены ледяную дрожь, видела, как один за другим члены Синода возвращаются с сейма и рассаживаются по своим местам.

Последним свое место занял Его Высокопреосвященство Коул Тернер. Преосвященный Владыка, перегнувшись к нему, что-то сказал и Коул коротко кивнул. Верховый архиепископ переспросил, но кардинал кивнул снова — кажется, решение было принято и было оно окончательным.

— Синод готов огласить свое решение по делу Моники Калдер, — объявил верховный архиепископ, поднявшись со своего богато украшенного кресла, обитого шелком. — Святейший Правительствующий Синод с участием аколита Дарио Оливьери, суффрагана Федерико Бона, ординария Мауро Пьяцца, кардинала Роко Козини, митрополита Джаналуки Анжели, ординария Давида Рицци, примаса Илария Мари, архипресвитера Плачида Контини, кардинала Коула Тернера и меня, верховного архиепископа Энцо Витали, при секретаре, канонике Анджело Сасса, рассмотрев в открытом заседании судилища в особом порядке материалы морального дела в отношении Моники Калдер, со средним образованием, незамужней, установил, что девица Калдер, состоя на службе в полиции, занималась проституцией и сотрудничала с борделем, то есть совершила грубое нарушение общественного порядка, циничное и бесстыдное деяние, пошатнувшее устои общества и развенчивающее наши духовные скрепы. На основании вышеизложенного суд приговорил: признать Монику Калдер виновной и назначить ей исключительную меру наказания — смертную казнь через повешенье…

— Мы протестуем! — даже не дослушав архиепископа, выкрикнул Николай Синклер, дернув себя за галстук. — Мы считаем приговор несоизмеримо жестким для деяния, которое совершила моя подзащитная!

Кажется, он был шокирован, точно так же, как и большинство присутствующих, по рядам которых пронесся громкий гул, но непонятно было — одобряют они то, что сейчас услышали, или нет.

— Смертная казнь за проституцию?! Да вы издеваетесь! — раздался в зале растерянный женский голос.

— Святейший Синод обращает внимание, что подобная мера пресечения ждет каждого, кто покусится на наши духовные скрепы. Приговор Святейшего Правительствующего Синода в отношении Моники Калдер обжалованию не подлежит, и будет приведен в исполнение незамедлительно, — поднявшись со своего места, хладнокровно проговорил Его Высокопреосвященство, Коул Тернер и закончил. — Милостью Святейшего Синода перед казнью виновной даруется право последней исповеди.

В наполненном народом наосе повисла такая гробовая тишина, что, казалось, пролети муха — ее все услышали бы. Я закусила костяшки пальцев, не в силах поверить.

Не в силах принять это…

Тем громче и увереннее раздался голос вошедшего в зал вампира:

— Я, Светлейший Князь Темных, Константин Леоне, глава дома Леоне, беру осужденную на казнь Монику Калдер под свое личное покровительство по праву первородного вампира.

Толпа ахнула чуть ли не хором, а я подняла глаза на Его Сиятельство, безукоризненного Леоне, который, будто во сне, ступил в двери наоса и встал рядом со скамьей подсудимых, где сидела я.

— Святейший Правительствующий Синод налагает на право первородного вампира свой третий и последний интердикт, — отозвался Коул Тернер, не сводя с Леоне ледяных глаз. — Блудница будет казнена сегодня!

— Что это значит? — прошептала я Синклеру, который, как и я, как и все присутствующие здесь, не мог оторвать глаз от противостояния между кардиналом и князем, родными братьями, воздух меж которыми как будто искрил.

— Что у вас не осталось ни одного шанса, — адвокат с сокрушением покачал головой. — Леоне давал Синоду три интердикта — то есть право три раза отменить любое его решение или приказ. Два раза они им уже воспользовались, причем давно, а третью такую возможность берегли, как зеницу ока. Теперь даже сам светлейший князь не сможет никак повлиять. Кардинал Коул Тернер твердо решил вас повесить, и он сделает это сегодня. Мне очень жаль. Мы сделали все, что могли…

— Подождите! — я ухватила его за рукав прежде, чем он поднялся. — Кто вам заплатил? Теперь вы уже можете сказать… Теперь все равно, правда?

— Защищать вас меня нанял офицер Кастор Трой, — ответил Николай Синклер и прикоснулся к моей руке. — Мне искренне жаль, что я не справился…

Наверное, точно так же, недрогнувшей рукой Его Высокопреосвященство Коул Тернер когда-то подписал смертный приговор девушке, которая точно так же, как и я, его любила, но оказалась предательницей.

Наверное, мне следовало догадаться, какая участь меня ожидает… Точно такая же, что и Иуду Искариота — петля на шее.

Наверное, я заслужила такой финал, потому что поверила в человечность того, у кого ее нет.

Самое ужасное, что любить от этого Коула Тернера меньше я не стала…

В исповедальне, больше напоминающей деревянный ящик, я впервые за долгое время увидела его так близко, что мне хотелось закричать. Только он и я в маленьком закрытом пространстве — словно сон, но я не знала, волшебная греза это или самый жуткий кошмар.

Я хотела подойти к нему и опуститься перед ним на колени, как того требовал ритуал, но он сделал жест рукой, показывая, что это лишнее.

Мужчина, которого я любила и который осудил меня на смерть, настолько ненавидел меня и брезговал мной, что даже не позволил к себе приблизиться.

— Так странно… — сказала я тихо, не сводя с него взгляда, вбирая все его черты, идеальные и холодные черты. — Я тысячу раз представляла, что скажу тебе, сочинила и отрепетировала десятки монологов, представляла, какие аргументы приведу в свое оправдание, как буду тебя переубеждать… И вот сейчас… Не могу говорить… Не могу, прости…

С трудом сдержав рвущий лёгкие истеричный всхлип, я прижала ладонь ко рту, а кардинал молчал, прямой в своем строгом и простом черном кителе, и спокойно смотрел на меня безразличными мерзлыми глазами.

— Я не прошу прощения — понимаю, за такое не извиняются… Я просто хочу, чтобы ты знал… — одними губами прошептала я, не зная, понял, разобрал он, или нет. — Я люблю тебя. Всегда любила. Только тебя одного.

— В сердце — покаяние, в устах — исповедь, в поведении — смирение. Да простит тебе Каин всякое твое прегрешение, вольное и невольное. Да примет Лилит твою душу в царствие свое, — в ответ на это сказал Коул Тернер. — Amen.

Я поднялась по ступеням деревянной платформы в холодный пасмурный апрельский день. Накрапывал мелкий дождик, и они были скользкими, слишком скользкими под подошвами моих грубых монастырских ботинок.

В первое мгновение я испугалась — сейчас поскользнусь и упаду, но затем осознала, что происходит, и этот маленький глупый страх уступил место животному всепоглощающему ужасу и неотвратимости, которую я словно несла на своих плечах, как могильную плиту.

Она была тяжелой, такой тяжелой — не знаю, как я тащила ее на себе…

Почему не кричала, не рыдала, не билась в истерике от одного только вида нравственника с черным мешком на голове, который, скрестив руки, ждал меня на краю платформы.

От сливающихся в единое размазанное пятно лиц окружающих людей и вампиров. Многие сжимали в руках зонты — странно, дождик был не таким уж и сильным — вполне можно было обойтись без них.

От прямого темного силуэта Коула Тернера, который стоял в отдалении ото всех, сцепив руки в черных кожаных перчатках — сестра Анежка Гурович услужливо держала над его головой большой раскрытый черный зонт.

И от мерно покачивающейся прямо перед моим лицом толстой веревки с петлей, которую палач надел мне на шею и затянул.

Делая частые неглубокие вздохи, я задрожала, ощущая тяжесть пеньки, шершавая текстура которой терлась о мою шею, подавляя в себе желание схватиться за нее и попытаться повиснуть на ней — это только продлит мои мучения…

А в следующее мгновение, даже не взглянув на меня, Его Высокопреосвященство, кардинал Коул Тернер коротко кивнул стоящему около платформы нравственнику, и тот дернул за канат, приводящий в движение ту часть платформы, на которой стояла я.

Люк под моими ногами открылся, я полетела вниз, но повисла на веревке. Мои шейные позвонки, ломаясь, тихо хрустнули.

В эту секунду я умерла.