ГЛАВА 25. Доверие

ГЛАВА 25

Доверие

Столовая при полицейском отделении находилась на цокольном этаже. Готовили там очень вкусно и недорого, но я там обедать не любила из-за больших очередей и слишком низких, давящих потолков помещения. В последнее время я вообще ездила в обеденный перерыв к бабуле, на ходу перекусывая каким-нибудь пирожком.

Но сегодня в клинике был неприемный день, а в столовке, как по заказу, оказалось мало народу, поэтому я взяла какой-то супчик и устроилась в уголке с намерением тихонько посидеть здесь полчасика. В последнее время мне действительно хотелось покоя и тишины…

А когда парой минут позже тут появилась Фелиция Виклер, которая отродясь не обедала в столовках, я вовсе не ожидала, что она подойдет к моему столику.

— Привет, — нерешительно поздоровалась она. — Можно?

— Привет, конечно, можно!

— А очень даже ничего! Ну, надо же! — с удивлением проговорила Фели, проглотив кусочек овощной запеканки. — Никки, я хотела извиниться… Я так виновата перед тобой!

— Ничего страшного…

— Ничего страшного? — с горячностью перебила Фели. — О, Ник, я знаю, как сильно тебе нравился Итан, ты была влюблена в него, а я… Знаешь, я была самовлюбленной, эгоистичной сукой! Настоящей предательницей! Иудой! Мне так стыдно признаваться, но я хотела одна притягивать всеобщее внимание, чтобы у меня не было соперниц… Я боялась померкнуть на твоем фоне, ведь ты на самом деле очень красивая, Никки! Прости меня, прости, я так сожалею! Я такая счастливая сейчас, а ты… Ты так страдаешь, я же вижу… Никки, если лишусь твоей дружбы, то я просто горе луковое!

О Фели, если бы ты только знала, что я и думать забыла об Итане Энглере! Если бы ты только знала, как хорошо мне было с Коулом Тернером днем… и с Кастором Троем ночью.

С двумя ненавидящими друг друга мужчинами, один из которых не подозревал, что делит меня с другим, а второй — что я не собираюсь подчиняться его приказу и становиться Иудой для того, кого по-настоящему люблю.

Того, кто ради меня нарушил все свои обеты.

Того, без кого я не мыслила больше себя.

Того, кто стал моим смыслом жизни.

— Мы уедем, — сказал Коул, когда мы, обнаженные, лежали в постели, переплетя пальцы и глядя друг другу в глаза. — Но если перед этим я не остановлю дьявольское колесо, которое запустил своими собственными руками, то буду винить себя за это всю оставшуюся жизнь.

— Коул, возможно ли? — прошептала я. — Нравственная полиция, клирование, епитимья, ампутация конечностей, дружина, Поселения, все эти обряды и ритуалы, сотни твоих последователей, духовно накачанная паства, которая пойдет ради тебя на что угодно… Как можно в одночасье прекратить все это?

— Только с помощью моего брата, Великого Князя вампиров Константина Леона, — ответил он. — Я считал, что несу добро и свет, а он — грязь и мрак, но в итоге Константин оказался наименьшим из двух зол. Благими намерениями вымощена дорога в ад, Моника. А я собираюсь остаться в раю вместе со своим ангелом.

Я знала — времени на то, чтобы подготовить братию к перевороту и договориться с Леоне, ему нужно было не так уж и много — бабушка как раз окончательно оправится от инсульта, мы сможем взять ее с собой, а Кастор Трой никогда в жизни не найдет меня, чтобы отомстить.

— Никакое ты не горе луковое! — усмехнулась я нерешительно мнущейся Фелиции. — Не переживай так, Фел! Спустя время я поняла, что совсем не любила Итана Энглера. Это простым увлечением, которое быстро сошло на нет…

— Правда? — просияла подруга. — Ты не обижаешься на меня, честно-честно? Святые угодники, ну вот просто камень с души! Никки, Никки… Ведь Итан сделал мне предложение!

— А ты? — с трудом удержалась от того, чтобы нахмуриться, я.

— А я приняла! — зарделась подруга. — Не знаю, за что мне столько счастья? Он такой славный, такой милый, добрый, заботливый, просто носит меня на руках! Мы будем мужем и женой… И я очень хочу, чтобы ты стала моей самой красивой и очаровательной подружкой невесты!

— Это слишком неожиданно, — смутилась я, а перед глазами встали два обнаженных мужских тела, сплетенных в бесстыдных объятиях. — Я не знаю…

— Отказ не принимается, Ник! — отрезала Фелиция, весело блестя глазами. — Девичник в следующую субботу в «Лова Лова»! Ты слышала про этот бар? Они очень долго не могли добиться от полиции нравов всех необходимых разрешений, потом их закрыли, а теперь открыли опять! Говорят, нравственники почему-то значительно смягчили свой жесточайший регламент требований к уровню приличия ночных заведений, представляешь? Если так пойдет, глядишь, и стриптиз-бары разрешат… Хотя нет, вот это точно из области фантастики! В общем, в субботу! И чтобы была, как миленькая!

Насмерть перепуганная девушка сидела на стуле перед Анежкой Гурович, опустив голову и комкая в руках подол своего алого платья. Звали ее Виола Амато, и именно за это платье ее задержали и привели в нравственную полицию дружинники. Им оно показалось слишком вызывающим и откровенным.

И Анежка была с ними полностью согласна — оно полностью обтягивало ладную фигурку девушки, а в чересчур открытом декольте даже виднелись полушария полных грудей.

Недопустимо! Совершенно недопустимо! Позор!

Его Высокопреосвященство Коул Тернер, да святится имя его, велел без разбирательства отпускать всех граждан, задержанных дружиной. Гурович даже слышала, что дружину и вовсе собираются распустить, что, конечно, было полной белибердой!

Кардинал такого, разумеется, не допустит!

А сегодня он как раз уехал по неотложным делам на целый день, поэтому Анежка Гурович не могла отказать себе в удовольствии провести с доставленной в полицию вертихвосткой разъяснительную беседу.

— Отпустите меня, сестра, пожалуйста… — проблеяла Виола. — Не знаю, что на меня нашло! Я больше никогда его не надену, клянусь, никогда в жизни!

Анежка Гурович повела носом, вдыхая тонкий цветочный аромат духов паршивой срамницы. Виола Амато чем-то напоминала ей эту сучку Монику Калдер, которая поехала с его Высокопреосвященством в Кергилен вместо нее!

Такая же с виду совершенно невинная и сладкая, а на деле мерзкая, грязная, подлая похабница! О, с каким бы удовольствием сестра Гурович сомкнула на ее тонком горле свои пальцы! В приступе дикой, яростной, всепоглощающей ревности Анежка Гурович в ту ночь изгрызла зубами всю свою подушку!

— Никогда не наденешь? Да что ты такое говоришь, лживая проститутка? — грубо выкрикнула Гурович и, нависнув над Виолой, с силой пихнула ее в плечо. — Я-то думала, ты скажешь: сестра Гурович, я сожгу эту непотребную одежду, я не хочу стать охальницей и подвергнуть себя искушению совершить этот грех снова… Место таким вещам — только в костре! Ты поняла меня, прошмандовка? Сними его! Сними прямо сейчас!

Девушка, всхлипнув, принялась стягивать с себя красную тряпку, причитая, что готова сжечь все свои вещи, готова сделать все, буквально все, что угодно, только бы сестра ее отпустила.

— Отпустила? — закричала Анежка, и с размаху ударила Виолу по щеке. — А это что? Это что такое, грязная шлюха? Разве порядочные женщины носят такой бюстгальтер?

Чувствуя непонятную взвинченность, сестра Гурович ухватила девушку за грудь, упакованную в бесстыдный лифчик, который практически не скрывал розоватые соски.

Полная, нежная, зовущая плоть, а пуще того дикий страх, застывший в глазах оступницы, как-то странно отдались внутри, и, к своему ужасу, Гурович почувствовала, что влажнеет, но остановиться уже не могла.

— Это что за трусики? — распаляя себя еще больше, сестра дернула тоненькие полоски стринг на бедрах Виолы, ткнув прямо девушке в выбритый лобок. — Такие носят только развратные, сластолюбивые… блудницы! И если ты надела на себя такое белье, значит, ты одна из них! Маленькая распущенная сучка! Мокрощелка! Давалка! Блядь! Ты даешь мужикам? Даешь себя трахать, да? Засовывать член в свои сладкие щелочки?

Девушка, прикрывая ладонями груди, билась в истерике, а Анежка осыпала ее самыми грязными, запретными словами, возбуждаясь все сильнее и сильнее.

Грязные слова всегда возбуждали Анежку Гурович.

Просунув свои толстые, мясистые пальцы Виоле между ног, офицерша нащупала клитор и грубо дернула.

— Что вы делаете, сестра? Не надо! — прорыдала Виола Амато, пытаясь сдвинуть ноги, но, не обращая внимания на ее сопротивление, сестра Гурович коротко ударила ее прямо по сухому междуножью.

— Заткни свой мерзкий, поганый рот, шлюшка! — приказала Анежка и, без труда раздвинув бедра Виолы, опустилась на колени и впилась ей между ног.

Чувствуя, как обмякает тело жертвы и увлажняются напряженные складки, Гурович с яростью вылизывала горячее лоно, оттягивая зубами половые губы, и просовывая свой толстый язык глубоко вовнутрь девушки, толкалась им в стенки влагалища.

Виола Амато уже не сопротивляясь. Прикрыв ресницы, она слабо подавалась навстречу сосущему и лижущему рту Анежки и глухо постанывала.

— Твоей дырочке нравится мой рот, а шлюха? — смакуя текущий из девушки нектар, спрашивала задыхающаяся сестра Гурович, грубо сжимая бедра Виолы. — Испорченная дрянь! Мужики когда-нибудь делали с тобой подобное?

— Н-н-н-нет… — прошептала Амато — ляжки ее были широко разведены, а на щеках играл румянец.

Она уже не сопротивлялась, когда Анежка поставила ее на колени и вынудила опереться локтями об пол, заставив высоко выпятить бедра, между которых во всей красе мокло в ее смазке и слюнях Гурович лоно, похожее на нежный розовый цветок в каплях росы.

И тогда офицер Анежка Гурович достала из своей сумки вибратор, который теперь постоянно носила с собой, плюнула на него и на четверть вставила в аппетитную зовущую, доверчиво раскрывшуюся перед ней щель.

— Что это? — взвизгнула Виола, которая никак не ожидала подобного, и попыталась соскользнуть, но проделать это с мощной офицершей было невозможно. — Нет, он слишком… большой!

— Как раз, чтобы удовлетворить твою ненасытную щелку, курва! — сказала офицер Гурович и всадила искусственный член до самого упора. — Я убью тебя, ты поняла? Убью за то, что ты посмела встать между мной и им! Ты сдохнешь в страшных, страшных мучениях, уж я позабочусь об этом!

Орудуя фаллоимитатором во влагалище плачущей и стонущей Виолы Амато, другой рукой Анежка Гурович ласкала себя, представляя, что это нож, который входит в сердце Моники Калдер.

Нож входил и входил в мягкое влажное податливое сердце суки много-много раз, а потом оттуда брызнуло что-то клейкое, прозрачное, и, слизав эту влагу и из щели, и с какого-то слишком толстого и продолговатого ножа, Анежка Гурович, в экстазе закатив глаза, кончила так бурно, как не кончала еще в своей жизни никогда.

В следующую субботу в бар под фривольным названием «Лова Лова» я приехала со значительным опозданием. Честно говоря, и вовсе не хотела идти, но звонок Фелиции, которая заявила, что, «если ты, Калдер, не поднимешь свою задницу и живо не притащишь ее сюда, то я сделаю это сама!», скорректировал мои планы.

Как ни странно, местечко оказалось очень дерзким — с красными кожаными диванами, различными рисунками скелетов и всякими необычными деталями, вроде висящего на стене велосипеда и — прямо-таки забитом посетителями, видимо, соскучившимися по подобному.

Великолепная толпа танцевала и просто хорошо проводила время, и я как-то удивительно легко вписалась в эту тусовку наряду с Фелицией и тремя ее подругами — очень хорошими девчонками, двоих из которых я шапочно знала.

Лишь одно не давало мне покоя — радостные глаза Фели. Я никогда не видела ее такой сияющей, открытой, такой влюбленной и по-настоящему счастливой. Даже несмотря на громкую музыку, она успела все уши нам прожужжать о своем ненаглядном женихе. Похоже, Фелиция действительно влюбилась, по-настоящему влюбилась, может быть, впервые в жизни…

Она так сильно хотела мне угодить, загладить свою вину, и при этом выглядела такой восторженной, даже отдаленно не подозревающей, ради чего на ней женится Итан Энглер, что мне становилось все паршивее и паршивее.

Я точно знаю, что он ее не любит, что она для него — лишь прикрытие своей нетрадиционной ориентации, но я должна промолчать.

Страшно даже представить, что станет с ней, если заикнусь об этом…

Но, пожалуй, будет еще хуже и безжалостней, если я промолчу. А вдруг она когда-нибудь застанет его с любовником? Каким ударом это станет для нее…

В моей жизни было так много лжи, так много секретов, в которых мне еще только предстояло признаться любимому мужчине, так пусть будет хотя бы одной тайной меньше.

Пусть я просто впервые за долгое время скажу тяжелую правду, уберегу ее от ошибки, даже ценой разбитого сердца…

Самое главное, что, даже если правда выйдет наружу, это не должно грозить самому Итану никакими карами, ни епитимьей со стороны нравственников, ни тем более отправлением в Поселения.

Я точно знаю, что Коул Тернер теперь не будет никого карать…

— Послушай меня, пожалуйста, Фели, — склонившись к ней, проговорила я, улучив момент, когда музыка затихла, и ее подружки отправились на сцену участвовать в каком-то конкурсе с призом — бутылкой шампанского. — Я понимаю, тебе будет тяжело это слышать, но ты не должна выходить замуж за Итана Энглера.

— Почему? — улыбка, не сходившая с ее лица весь вечер, сползла, и подруга удивленно захлопала ресницами. — А, я поняла — ты все-таки его любишь…

— Нет! — перебила я, не зная, как сказать, действительно, не зная, как рассказать то, что собиралась. — Дело не во мне. И даже не в тебе! Дело в нем!

— А что с ним не так? Что не так с Итаном Энглером?

— Просто он вообще не любит девушек… — собравшись с духом, выпалила я. — Ему нравятся парни, а, в частности, наш охранник Эймс. Мередит Эймс, да, тот самый.

— Ты шутишь, Ник? — жалобно спросила Фел. — Вот скажи мне сейчас, что это просто глупая шутка…

— Это не шутка, — терпеливо сказала я. — Я не хочу, чтобы ты ломала свою жизнь, связывая судьбу с человеком, который тебя не любит.

— Ты уверена? — совсем по-другому, резко спросила Фелиция.

Я кивнула, ожидая вопроса, откуда знаю, но его не последовало. Вместо этого Фел плеснула мне и себе в рюмки из тяжелой рельефной бутылки с голубоватой жидкостью.

— Знаешь, что, Никки? У меня есть знакомый, очень ушлый детектив, который помог мне отжать наследство у сводной сестры. Он чистокровный вампир, и его дар — восстановление каких-либо событий из прошлого — официально является доказательством на суде. Услуги его, разумеется, недешевы, но он делает что-то вроде фотографий из прошлого, представляешь? С его помощью мы выяснили, что сестричку моя мачеха родила вовсе не от папочки, а, значит, никаких прав на денежки она не имеет. Я тебе верю, Никки, и благодарна, что ты решилась на такой тяжелый шаг — рассказать такое. Я ценю твою честность, но все-таки я должна знать это наверняка, иначе не будет мне покоя, что разорвала помолвку с таким чудесным человеком. А сейчас давай просто выпьем! Давай напьемся, как никогда еще не напивались в своей жизни! Нравственники теперь разрешают употребление алкоголя в любых количествах! Давай фиганем, Никки… Мне так хреново!

— Я бы с удовольствием, но мне сейчас нельзя алкоголь, Фел…

— Почему это?

— Да так… голова болела и я выпила обезболивающее, — быстро нашлась с ответом я. — Но я всегда готова тебя поддержать…

— Хочу, чтобы ты знала — я рада, что ты поступила, как настоящая подруга, а не как трусливая сучка! — выпалила Фелиция и опрокинула в себя рюмку джина. — С мальчиками, ну надо же, а я у него вместо ширмы… Вот сволочь!

Бывает такое настроение, когда хочется весь день напролет валяться в постели в пижаме, уплетая мороженое из ведерка и смотря какой-нибудь душераздирающий сериал.

Именно сегодня оно меня и посетило — настроение, то есть…

Благо с утра была среда — мой законный выходной.

Мне никуда было не надо, ласковое апрельское солнышко светило во всю, скоро бабулю должны были выписать из больницы в отличном состоянии, мороженое с карамелью и орешками было вкусным, а сериал — захватывающим.

Я запоем проглотила несколько серий, не забывая про прохладное сладкое лакомство и уже было нацелилась на еще одну, потому что предыдущая закончилась на самом интересном месте, когда в дверь раздался звонок.

Он был долгим, как будто кто-то очень нетерпеливый не отнимал пальца от кнопки.

— Кто там? — спросила я, потому что глазка у нас с бабулей в двери не было.

— Моника Калдер, откройте! — раздалось с той стороны.

Не предпринимая никаких попыток послушаться, я отступила назад, в коридор, а сердце готово было выскочить из груди от мгновенно нахлынувшей паники.

«Откройте немедленно!», — настаивал грубый голос, а затем в дверь заколотили, с каждым ударом мне казалось, что в моей голове оглушительно бьет колокол, и звон этот был поминальным.

Мысли в диком, ужасающем хаосе беспорядочно перескакивали с одного на другое, и одна из них — запереться в ванной и позвонить Коулу — показалась единственно в данной ситуации возможной, так как хлипкая входная дверь явно долго выдержать не сможет.

На самом деле продержалась она еще меньше, чем ожидалось, поэтому до ванны я добежать попросту не успела — разболтанная задвижка треснула, и в наш крошечный коридор ввалились нравственники во главе с каноником Паганом.

— Что происходит? — мертвея, прошептала я. — Какое вы имеете право?

— Допрыгалась по чужим койкам, сучка! — проговорил каноник, как будто с удовольствием глядя мне в глаза. — Я сразу сказал, что тебя никакое клерование не очистит!

— Я не… — договорить я не смогла, потому что один из нравственников, в котором я узнала брата Лошмида с КПП Поселения, схватил меня за ворот пижамной майки и потянул.

Чисто машинально попыталась выкрутиться из захвата, отчего он совершенно озверел — схватив меня за распущенные волосы, намотал их на руку, и поволок за собой прямо по полу коридора.

Боль была адская — такая, что слезы градом полились из глаз. Тоненько поскуливая, я пыталась царапать его руку ногтями, но получила от Лошмида увесистый пинок под дых и затихла.

Господи!

Неужели это не ночной кошмар?

Господи боже, я хочу проснуться!

В подъезде меня припечатали к стенке и заломили руки за спину, а потом прямо в одной пижамной майке и коротеньких шортах потащили вниз, сунув в черный фургон с зарешеченными стеклами.

Потолок был слишком низкий и, согнувшись в три погибели на узенькой скамейке, я тряслась от ужаса, как осиновый лист. Но меня привезли именно туда, куда я больше всего на свете боялась — уж лучше бы в темный лес и там закопали…

Фургон остановился около полицейского управления, а потом нравственники выпихнули меня и поволокли вовнутрь, и сердце мое заходилось, потому что все, кто встречался на пути, смотрели на меня, как на прокаженную.

Но не это было самым страшным…

Не Эдна Диофант с до крови разбитым лицом, которая, встретившись со мной глазами, повернулась обратно к стене, точно так же, как стояли лицом к стене коридора другие девочки из борделя. Среди них была и Кароль Трудел, растерявшая всю свою самоуверенность, бледная и дрожащая…

Не поджавшая при виде меня губы Фелиция Виклер в кабинете Коула Тернера, куда меня завели и швырнули прямо к его письменному столу.

И даже не в беспорядке рассыпанные по столешнице фотографии, на которых я, воровато оглядываясь, стучала в двери борделя, пила вино с Эдной Диофант, наряжалась в сексуальное нижнее белье и в разных позах занималась любовью с Кастором Троем…

Самым страшным были безжизненные глаза Его Высокопреосвященства, кардинала Коула Тернера, когда он повернулся от окна, около которого стоял, и сухо сказал:

— Моника Калдер, вы обвиняетесь в преступлении против нравственности, а именно в занятии проституцией и сотрудничестве с борделем. Вы предстанете перед Святейшим Правительствующим Синодом, который разберет ваше антиканоническое деяние в соответствии с тяжестью моральной вины перед обществом. Во славу Каина и Лилит.