ГЛАВА 24. Обручение

ГЛАВА 24

Обручение

Он был самым мужественным и непреклонным.

Самым несгибаемым и брутальным.

Самым блестящим и великолепным.

Он был, как солнце…

Нет, он был, как божество!

Лишь только от одной мысли о нем у нее, Анежки Гурович, сердце замирало, а затем начинало биться в учащенном темпе. Когда она видела его, ноги подкашивались, а воздуха не хватало — и все вокруг отодвигалось на задний план, становилось лишь фоном.

Лишь только он был в круге света, как будто под прожекторами. Лишь только он один имел значение.

Иногда ей даже казалось, что это не прожекторы, а нимб у него над головой.

Для нее Коул Тернер действительно был святым — эталоном мужественности, недостижимым идеалом, пределом ее мечтаний.

На самом деле ей всегда хватало того, чтобы просто находиться рядом с ним и тихо, беззаветно любить его.

Чтобы видеть кардинала каждый божий день, чтобы иногда невзначай, как будто случайно, касаться его руки или плеча. Чтобы хранить и лелеять его фиолетовую шелковую столу, которую он однажды позабыл на аналое, и которую Анежка, содрогаясь от восхищения, припрятала и носила у себя на груди. Чтобы быть ему полезной, предугадывать каждое его желание и изредка, замирая в самозабвении, слышать его сдержанное «Спасибо, сестра Гурович».

При всем этом, будучи ревностной нравственницей, она не считала свои чувства к давшему обет безбрачия кардиналу чем-то постыдным. И совершенно не считала зазорным, когда, постоянно думая о нем ночами в своей холодной постели, испытывала возбуждение и начинала мастурбировать на фотографию Его Высокопреосвященства, которая стояла у нее на прикроватной тумбочке.

Стеная в экзальтированном восторге, сестра Гурович представляла, как Его Высокопреосвященство Коул Тернер позволяет ей униженно валяться перед ним на коленях и лизать свои черные, начищенные до блеска ботинки, и с исступлением орудовала в своем влагалище включенным на максимальный режим вибратором, а затем разражалась выстраданным коротким оргазмом.

Анежка на самом деле не видела ничего преступного, чтобы потихоньку выкрасть строго-настрого запрещенный аппарат, конфискованный в одном из борделей вместе с прочими подобными штучками.

Лишь об одном жалела сестра Гурович — что выбрала слишком маленький фаллос, тогда как ее большая ненасытная вагина молила об огромном мощном стволе, который был там, но который она побоялась взять.

Да вот только теперь было поздно — все остальные соромные игрушки отправились в костер.

Она была спокойна и благостна, потому что знала — кардинал никогда не будет никому принадлежать.

А это значит, что он будет всегда принадлежать только ей.

А потом появилась эта маленькая сладкая сучонка, и одним взмахом длиннющих ресниц разрушила теплый уютный мирок Анежкиных иллюзий, ее сладкого забытья.

Сидя в конференц-зале и наблюдая за тем, как смотрит на ее виляющую задницу кардинал, сестра Гурович испытывала только одно желание — раздеть стерву догола и долго избивать ногами, чтобы кровь, пузырясь, потекла у нее изо всех отверстий. А затем взять нож и располосовать этой твари лицо, отрезать соски и в экстазе вогнать лезвие в мерзкую, грязную дырку этой потаскушки, которая посмела встать между ней, Гурович, и ее восхитительным Высокопреосвященством.

Которая не побоялась прийти, к ней, к Гурович, и практически в открытую признаться в чувствах к ее обожаемому кардиналу! Чего Анежке стоило сдержаться и не броситься на паскуду, схватить ее за шелковистые волосы и приложить головой об стол столько раз, чтобы она превратилась в окровавленную кочерыжку, знают одни Каин с Лилит!

Анежка долго пыталась убедить себя, что ей кажется, и инициированные Гурович клирования шлюхи Калдер немного успокоили сестру — Его Высокопреосвященство касался мразины чуть ли не с брезгливостью, что пролило бальзам на душевные раны, нанесенные этой сукой.

Коул Тернер был, как всегда, безупречен — ни единого взгляда, ни одного лишнего прикосновения к Монике Калдер, и сестра Гурович засомневалась. Но, обострившимся звериным чутьём безнадежно влюбленной женщины она ощущала между ним химию, тончайшие и волшебные флюиды, ради того, чтобы почувствовать которые, она бы продала душу и тело дьяволу.

И вот сейчас, сортируя корреспонденцию кардинала, часть которой Коул Тернер разрешал ей разбирать и даже отвечать на некоторые письма, сестра Анежка Гурович думала только об одном — как ее сильные, мощные руки с толстыми пальцами, смыкаются на тонком горле везучей бляди Моники Калдер.

Из-за этой дикой, практически не контролируемой злости сестра Гурович так сильно дернула очередной конверт, что порвала его, благо листок внутри остался целым, хоть и сильно помялся.

Вчитавшись в строчки, Анежка обрадовалась. Письмо было от Роэля Бредфорда, примара маленького провинциального городка Кергилена. Бредфорд просил Его Высокопреосвященство оказать ему огромную честь и лично обручить его дочь Элизабет Бредфорд с ее женихом, Виктором Гвидо.

Простой люд часто обращался к кардиналу с просьбами провести какой бы то ни было религиозный обряд — крещение, венчание, а порой соборование или отпевание усопшего. Коул никогда не отказывал, несмотря на свой высокий сан и должность начальника нравственной полиции, как правило, беря себе в помощники ее, Анежку, или Пагана.

Ну, уж она-то позаботится, чтобы в этот раз Коул выбрал именно ее, а не каноника!

Кергилен находится в двухстах километрах от Предьяла, а это значит, что поездка будет долгой и она проведет с Тернером наедине целый день!

А вдруг получится, что они останутся там с ночевкой?

И вдруг, к примеру, в тамошнем отеле будет только один свободный номер для супружеской пары с одной единственной кроватью?

И вдруг посреди ночи она окажется в объятиях кардинала?

Вдруг именно в Кергилене произойдет то, о чем она и думать не смела? Вдруг вдали от всех и от этой шалавы Калдер Его Высокопреосвященство наконец-то посмотрит на нее другими глазами, оценит ее преданность и верность, оценит ее великую любовь к нему?

Вдруг он… наконец-то ее… трахнет? Отымеет? Выебет?

Анежка Гурович поднесла письмо Роэля Бредфорда к губам и на ее плоском блиноподобном лице расцвела мечтательная и совершенно идиотская улыбка, а рука нырнула за резинку форменной юбки и больших трусов, прямо в поросший длинными волосами треугольник волос на лобке и мясистые сардельки пальцев принялись за дело.

Флетчер Бертло действительно был врачом от бога, а клиника, в которой лежала ба — лучшей в городе. Очень медленно, но она шла на поправку, а я, приезжая к ней, не могла каждый раз не думать, что здоровьем и жизнью своей обожаемой бабули я обязана Кастору Трою.

К тому же она, как назло, пожужжала мне о нем все уши — подлец как-то заявился к ней, когда меня не было, привез телевизор, чтобы она могла смотреть свои любимые сериалы, и болтал с ней три часа кряду, чем окончательно влюбил в себя мою доверчивую бабушку.

На работе в последнее время только и разговоров было, что о Фелиции Виклер и Итане Энглере. С того вечера у Дрезднера моя бывшая любовь начал у всех на глазах встречаться с моей бывшей подругой.

Я искренне не понимала, зачем он это делает, ведь я знала, кто на самом деле его интересует, пока Трой любезно не открыл мне глаза, что Фели у Итана вместо ширмы, чтобы ни у кого точно не возникло подозрений.

И тогда я вдруг поняла, что изначально он собирался использовать как прикрытие и начал обхаживать меня — милую, скромную, беззаветную мышь, с которой не будет проблем, но вмешался Кастор Трой, и озадаченный Итан умыл руки, выбрав себе другую мишень.

Фели об этом и не подозревала — таскала с работы охапки цветов и разные подарки, выставляла в соцсетях фотки с романтических свиданий и, судя по горящим глазам, была на седьмом небе от счастья. Да, Итан Энглер умел быть положительным героем, умел ухаживать красиво, и я бы ни в жизнь не усомнилась в его чувствах, если бы своими глазами не видела, в кого по-настоящему он влюблен.

Правда, при виде меня глаза Фели становились виноватыми, она мялась и, кажется, действительно очень хотела подойти, но не решалась. Похоже, подруга действительно переживала из-за того, что увела парня, который, как она думала, мне сильно нравится. О том, как все обстояло на самом деле, она бы догадаться не смогла никогда.

Каждый раз я хотела пойти ей навстречу — что бы ни произошло между нами, это была Фели, такая родная, близкая, прямолинейная Фели, но каждый раз это отходило на второй план.

Совсем другие мысли были сейчас в моей голове.

По истечении недели, которую мне дала Эдна Диофант в угрожающем смс-сообщении, абсолютно ничего не произошло. Она не объявилась с требованиями или угрозами возместить ущерб. Затих и Александр Брент, хотя раньше звонил по нескольку раз в неделю, напоминая о долге.

Кастор Трой не бросал слов на ветер.

Да и кто бы хоть на мгновение усомнился в этом?

Именно благодаря ему я впервые за долгое-долгое время смогла вздохнуть полной грудью, не думая каждую секунду о проклятущих деньгах.

Но именно благодаря ему сердце ныло и тоскливо, безнадежно сжималось в груди, когда я с ужасом думала о том, что должна совершить с тем, кого люблю больше всего на свете.

Если не сделаю, как велел Кастор, не дам ему возможность подставить Коула, потеряю все — уж Трой-то позаботится об этом…

Додумать я не успела — в архиве раздался звонок.

— Моника, Шенк велел зайти! — гаркнула в трубку Амалия. — Давай бегом, а то ему на совещание нужно!

Я сразу насторожилась, но делать было нечего — заперла архив и потопала на третий этаж.

Как правило, комиссар Шенк мне хороших новостей не сообщал, благо, хоть за это время он нашел новую стенографистку, избавив меня от необходимости ходить на планерки, допросы и следственные мероприятия, шифруя все подряд.

Правда, похоже, сегодня комиссар был в хорошем настроении, потому как благодушно махнул мне рукой, когда я осторожно заглянула в кабинет, и даже, как ему самому, наверное, показалось, остроумно пошутил насчет моего перепуганного вида.

— В общем, так, девица Калдер, тут для тебя заданьице одно образовалось, — проговорил он. — Послужишь на благо родной полиции и духовенства.

— Какое еще заданьице? — схватилась за сердце я. — Что значит… полиции и духовенства?

— Ишь, разволновалась! — хмыкнул Шенк. — Не бойся, танцевать перед мужиками не придется и соблазнять неадекватного отпрыска могущественного вампирского клана тоже!

— Тогда что? — как-то совсем не успокоил он меня.

— Тебе всего-навсего надо сопровождать Коула Тернера в одной дальней поездке — выступить в качестве его помощницы. С офицером Троем я уже поговорил — он возражений не имеет. Говорит, готов ненадолго одолжить тебя кардиналу. Но только ненадолго.

Формулировки офицера Троя, как всегда, просто доставляли.

— Куда нужно ехать и зачем?

— Примар Кергилена попросил, чтобы Его Высокопреосвященство лично обручил его дочку с ее женихом, — пояснил Шенк. — Как правило, в таких просьбах кардинал не отказывает. Однако он пожелал, чтобы его сопровождал не кто-то из нравственников, а именно ты. Офицер Гурович, я слышал, чуть не лопнула от злости — видать, сама на командировочку настроилась-то. Но против самого, разумеется, пойти она не может. Так что бояться тут нечего, это очень хорошая миссия — соединить два влюбленных сердца. Тернер велел передать, если ты не хочешь, настаивать он не будет. Не в приказном порядке это все, так сказать… Ну, что, Калдер? Поедешь?

Это был маленький городок, похожий на большую деревню с небольшими домиками, утопающими в цветущих весенних садах. Мы приехали на его машине, причем Коул был не в церковном облачении, и меня не покидало безумное ощущение того, что я здесь просто, чтобы провести уик-енд со своим любимым мужем.

Церемония обручения проходила в старинной капелле, расположенной на окраине Кергилена. Просторная и светлая — она была совсем не похожей на темные мрачные своды часовни полицейского отделения, под которыми меня дважды клировали кровью казненных преступников.

Коул объяснял мне, что обручение — это еще не само бракосочетание, не свадьба в прямом понимании этого слова, но выглядело происходящее именно так, и никак иначе.

Свет лился сквозь яркие разноцветные витражи, Его Высокопреосвященство в парадной черно-красной сутане читал благословляющую молитву, лица молодой пары — очаровательной девушки в очках с пушистыми волосами и высокого худого юноши с шапкой темных волос — были чисты и светлы, а мне хотелось плакать от горького осознания того, что мне никогда не стоять вот так рядом с этим мужчиной под ангельские голоса певчих.

Собственно говоря, моя функция в этом обряде была минимальной, но я с ней позорно не справилась — когда подавала кардиналу алую бархатную подушечку с кольцами, рука моя дрогнула, и тонкое стальное кольцо, предназначающееся невесте, весело запрыгало по нагретым солнцем плитам.

«Плохая примета, значит, свадьбы не будет…» — послышалось в толпе, а жених натянуто улыбнулся: «Ничего страшного — мы с Лиззи в приметы не верим!» и поймал колечко, правда, не особо ловко — когда оно почти докатилось до распахнутых дверей капеллы, из которых доносился сочный, пряный запах влажной сирени.

Мы хотели уехать сразу же после церемонии, но Роэль Бредфорд не дал, заявив, что ни за что не отпустит таких важных гостей в ночь и будет счастлив, если они окажут честь остаться на праздничном обеде и переночевать в его доме.

Теплый, необыкновенно уютный в своей простоте дом примара Кергилена был окружен аккуратными клумбами и утопал в пышных, крестастых кистях нежно-лиловой и снежно-белой сирени. Здесь играла веселая музыка и пахло теми вкусными запахами с любовью приготовленной еды, которые так сильно напомнили мне бабушкину стряпню.

— Пампушки пробовать не советую, — заметила дочка хозяина дома, в то время, как я нацелилась на поджаристые круглые пышки, посыпанные зеленью и политые белым соусом. — Папа кладет в остропел просто ядерное количество чеснока!

— Так мне не целоваться, — криво усмехнулась я, однако предусмотрительно отодвинула пышки подальше от себя.

Элизабет Бредфорд была младше меня всего лишь на два года, поэтому мы с ней сразу же перешли на «ты».

— Я ни разу не была в Предъяле, — проговорила девушка, поправляя очки. — Наверное, там красиво…

— Не сказала бы, — я пожала плечами. — Большой город, муравейник. Порой ты чувствуешь себя одиноко, а порой… опасно.

— Да, папа все время так говорит, — вздохнула Элизабет. — Когда я ему сказала, что хочу поступить в Академию Вампиров, то он очень разозлился. Он категорически против, чтобы я уезжала из Кергилена. Хочет, чтобы вся моя жизнь была тут. Да и Виктор не особо в восторге от идеи уехать отсюда…

— Ты сегодня обручилась с ним… Ты его любишь? — спросила я, хотя понимала, что такие вещи спрашивать нельзя, однако что-то в тоне девушки меня задело.

— Да, — поспешно ответила Элизабет Бредфорд и с каким-то странным выражением посмотрела на своего восторженного жениха, который, широко улыбаясь, обсуждал что-то с ее отцом. — Да, конечно…

Мне постелили на чердаке под самой крышей с деревянным потолком со скатом, но, даже не дождавшись, когда хозяева закончат убираться внизу, я, каждую секунду рискуя нарваться на кого-то из них, воровато спустилась на первый этаж и скользнула за дверь самой лучшей в доме комнаты, которую отвели самому почетному гостю.

Он ждал меня… Я знала, что он меня ждал…

Набросился в то же мгновение, впечатав в дверь и, разведя мои запястья, принялся жадно целовать, а я, пройдясь кончиком языка по его языку, захватила его губами, посасывая.

Пуговицы моей серой кофточки расстегивались слишком туго, и, как будто в какой-то горячке, словно нам не могло хватить времени, он рванул, обнажив грудь в прозрачном сиреневом кружеве бюстье, через которое просвечивали соски.

Прямо сквозь тончайший ажур я чувствую его сутану, и это заводит меня. Трусь об него, в экстазе скользя кончиками пальцев по плотной шелковистой ткани, оттягивая стоячий воротник и расстегивая простые пуговицы, одновременно освобождаясь от длинной бледно-лиловой юбки ревностной поборницы морали и нравственности.

Одним мощным рывком Его Высокопреосвященство Коул Тернер берет меня на руки и в изнеженном крене укладывает на узкую жесткую кровать. Но я как будто падаю в душистый и сладкий ворох сирени — так сладострастно и лакомо мне, когда он облизывает каждый пальчик на моих ногах, чтобы по икрам подняться выше и раздвинуть мои сомкнутые колени.

Льдясь, мое сердце стекает сладострастным водопадом сиреневого мороженого вниз, туда, где сочатся складочки, едва прикрытые тонкими трусиками, когда его прохладные губы влажно и бархатно скользят по внутренней стороне моих широко разведенных бедер.

Чем выше, тем медленнее — он меня мучает, и я изгибаюсь, прикусывая свое запястье, чтобы не застонать громко и душераздирающе, чтобы не начать, задыхаясь от вожделения, умолять его тронуть самое сосредоточие мое.

И, точно услышав, он прикасается к моему лону языком, вылизывая каждую складочку и лаская губами скользкий бугорок, проникая вглубь меня, туда, где горит и плавится исступленное, отстоявшееся желание ощутить его всего — всего, без остатка.

В дивном помрачении дикого возбуждения я, голая, опускаюсь на его твердый член бедрами, меж которых стоит шелковистая смазка и он гладко и благословенно входит в мое лоно до упора. Свешивая прилипшие к потной спине волосы, двигаюсь на нем, его сильные, чуткие пальцы сжимают мои влажные, тяжелые груди с потемневшими острыми сосками.

И когда темп переходит в бешеный галоп, когда океан в его глазах, от которых я ни на секунду не отрываю своих глаз, становится огненным, я отдираю от руки приклеенный туда пластырь телесного цвета с маленьким, но острым лезвием под ним и быстро, но глубоко провожу себе поверх ключицы.

Несколько тягучих, густых и липких капель моей крови падает на его обнаженный торс…

— Зачем ты это сделала? — хрипло выдыхает Коул Тернер.

— Я хочу принадлежать тебе… полностью… — шепчу и слизываю свою кровь с его же груди и впиваюсь в его губы кровавым поцелуем, чувствуя языком, как заостряются его клыки.

Будь у меня другой сорт крови, возможно, шанс сдержаться у него бы был…

Но у меня элитный, сладчайший для вампиров сорт — дигамма, и в одно мгновение я оказываюсь под ним, полностью придавленная весом его тела и яростным взглядом, в котором небеса и океан тонут в величественном и жутком Аромагедоне.

А в следующее мгновение Его Высокопреосвященство Коул Тернер впивается в мою изогнутую шею и жадными, ненасытными глотками пьёт мою кровь, вбиваясь в мое податливое, зудящее, алкающее его лоно и я в зените рвущегося в клочья, разлетающегося по всей вселенной на атомы мира кончаю снова и снова, бесконечно кончаю, выплескиваясь хлесткой, горячей струей.

— Что ты наделала, ангел мой? — шепчет кардинал, зализывая рану, которая почти мгновенно затягивается. — Что ты наделала…

По его синей радужке расплываются багровые пятна, как будто кто-то капнул на лед кровавые чернила, и Коул откидывает голову назад, невидящими глазами уставившись в потолок.

А я, обнаженная и трясущаяся, как в лихорадке, сползаю с кровати на пол, достаю из кармана своей юбки, скомканной грудой валяющейся на полу, сотовый телефон, нахожу в списке контактов Кастора Троя и как будто наяву слышу его вкрадчивый, жутковатый голос.

После того, как все будет сделано, позвонишь мне. На этом твоя светлая миссия будет окончена.

Подавив мучительный дикий всхлип, нажимаю зеленую кнопку соединения.

И сразу сбрасываю, не дождавшись начала вызова.

Отложив от себя телефон подальше, как будто это ядовитый скорпион, который может меня ужалить, я забираюсь в постель, всем телом прижимаясь к раскаленному телу Коула, крепко обнимаю его и закрываю глаза.