24

Расслабленной походкой Баженов обходит комнату, лениво скользя по её обстановке взглядом. Будто я могла тут что-то сделать или изменить. Край сознания фиксирует, что он переоделся. В кабинете на нем была строгая рубашка, а сейчас обычная светлая футболка и свободные домашние брюки. Первый раз вижу его таким… домашним. Ему идет. Хотя, кажется, ему что угодно пойдет. Как в той поговорке, подлецу все к лицу. Очень верно сказано. И его волосы выглядят как будто слегка влажными. Он что, принял душ?

Константин Владимирович будто не замечает моего пристального внимания, продолжает небрежно исследовать пространство. Подходит вплотную к кровати, и его глаза останавливаются на томиках «Гарри Поттера», которые до сих пор валяются в изголовье, возле подушек.

— Это Светлана принесла, — тут же поясняю я, отчего-то чувствуя неловкость. — Я просила её что-нибудь почитать.

— И как? — интересуется он, переводя на меня взгляд. — Почитала?

— Да. А что, нельзя было?

— Да нет, что ты. Просто как-то не вяжется твой образ у меня с этими книгами.

— Почему?

— Это Милкины книги.

— Сложно представить, что нам с твоей дочерью могут понравиться одни и те же вещи? — мстительно выдаю я.

— Да, очень сложно, — без тени иронии отвечает он.

— Считаешь меня тварью?

Не знаю, откуда вообще возникает в моей голове этот дурацкий вопрос, но я начинаю жалеть уже ровно через секунду после того, как его задаю. Господи, ну какое мне дело, что он там считает?

На удивление, он не острит и не издевается в ответ, а просто спрашивает:

— С чего ты взяла?

— Неважно, забей, — кручу головой и отвожу взгляд, проклиная вспыхнувшие щеки и неуместные реакции своего тела на присутствие этого мужчины рядом со мной.

Чувствую, как продавливается кровать, и испуганно вскидываю взгляд — Баженов садится на её край, подвернув под себя ногу и повернувшись ко мне всем корпусом.

— А кем бы ты хотела, чтобы я тебя считал?

Непроизвольно отодвигаюсь от него подальше, положив перед собой подушку, в качестве мнимой преграды между нами.

— Да мне похуй, если честно…

Он наклоняется так быстро, что я не успеваю среагировать, хватает меня за шею и одним рывком укладывает на спину, к себе головой, тут же склоняясь и угрожающе нависая сверху.

— Не дерзи мне, — тихо произносит, пристально глядя в глаза.

Я чувствую терпкий аромат его парфюма с примесью нот дорогого алкоголя, и с раздражением понимаю, что этот запах не отталкивает меня. Его лицо так близко, и я неизбежно рассматриваю его. Вижу мелкие морщинки, собравшиеся в уголках глаз, легкую щетину на щеках и подбородке, прослеживаю взглядом четко очерченную линию губ. Ничего в нем не отталкивает меня, это злит и пугает одновременно, ведь должно быть наоборот.

Его пальцы на моей многострадальной шее сжимаются крепче, не до боли, но давая понять, что сейчас не время выделываться. Я прикрываю на мгновение глаза, и, наступив на горло своей гордости, позорно капитулирую.

— Я поняла. Извини.

Стальная хватка на моей шее тут же ослабевает, и, не теряя времени, я быстро подскакиваю и отползаю к противоположному краю кровати, хватая и прикрываясь очередной подушкой.

— О чем ты хотела поговорить? — спрашивает он, с насмешкой наблюдая за моими действиями.

Я беру пару секунд, чтобы перевести дыхание, и перестать смотреть на него взглядом перепуганной лани. Стараюсь сделать это незаметно, но понимаю, что от него ничего не скроешь. Он видит и подмечает все. Абсолютно все. Чертов дьявол.

С вызовом смотрю ему в глаза. Да, действительно, плевать мне, что он там думает. И вообще… на все плевать. Уже собираюсь открыть рот, чтобы сообщить новость, но вовремя вспоминаю про телефон, спрятанный под подушку. Быстро нахожу его и отключаю питание.

— Мне звонил Захаров, — поясняю, когда трубка потухает в моих руках и не подает больше признаков жизни.

Баженов вскидывает брови, как мне кажется, в искреннем изумлении.

— И чего же он хотел?

— Того же, что и раньше. Чтобы я выкрала документы из твоего сейфа. Он пытался внушить мне, что это ты посадил меня в тюрьму, а потом вытащил, и покушение тоже ты устроил, чтобы добиться моего доверия.

— Серьезно? — усмехается Баженов. — А ты, выходит, ему не поверила?

— Если честно, мне кажется это малоправдоподобным. Но я не исключаю такую вероятность.

— Тогда почему сейчас рассказываешь мне все это?

— Это не для тебя. Для твоей дочери. Она любит тебя, и ты единственный родной у неё человек. Она хорошая девочка. Не хочется, чтобы… — на секунду я сбиваюсь, чувствуя, как в горле собирается ком от совершенно неуместно нахлынувшей жалости к самой себе. Делаю глубокий вздох, чтобы собраться, и заставляю себя закончить фразу. — Если с тобой что-то случится, ей придётся несладко.

— Это Милкины книжки так сознание тебе перекроили?

— У тебя в доме крыса, — смотрю на него с ненавистью, игнорируя этот совершенно неуместный сарказм. — Захаров откуда-то знает, что я дважды была в твоем кабинете, что сейф у тебя находится там. И еще он сказал, что камер и охраны внутри дома нет, а в кабинете датчик движения, связанный только с твоим смартфоном.

— Еще что-нибудь говорил? — сосредоточенно интересуется Баженов, наконец, стерев со своего лица пренебрежение.

— Да вроде больше ничего важного… Да, еще упоминал, что персоналу вход в твой кабинет запрещен.

— Что ж, это интересно, — задумчиво отзывается Баженов. — А я все думал, как этот черт с удавкой тогда так быстро сориентировался…

— Похоже, ему оперативно сообщили, что ты отправил меня домой, — отрешенно произношу я, только в этот момент полностью убеждаясь в несостоятельности версии Захарова.

На какое-то время между нами повисает молчаливая пауза, он думает. Мне не хочется его прерывать, но вопрос срывается с губ сам собой:

— Как Николай?

Баженов переводит на меня взгляд, все еще находясь где-то глубоко в своих мыслях.

— Ему лучше, — ставит руку локтем на свое колено, уперев средний и указательный палец себе в висок, и фокусирует взгляд на моих глазах. — Что ты ему ответила? Отказалась?

— Нет, — качаю головой, понимая, что речь уже снова идет о Захарове. — Сказала, что попробую это сделать.

— Хорошо, — удовлетворенно кивает он, и добавляет в повелительном наклонении. — Узнаешь у него, кто крыса.

Я округляю глаза и нервно усмехаюсь:

— Каким это образом? Позвоню и спрошу, Роман Евгеньич, а подскажите, пожалуйста, кто ваша крыса? А то тут Константин Владимирович, знаете ли, интересуется!

— Позвонишь и скажешь, что нашла нужные документы, спросишь, как их ему передать, — невозмутимо отвечает он.

Я отчаянно верчу головой, ощущая, как внутри все скручивается в тугой узел от протеста.

— Нет. Извини, но я не хочу больше в этом участвовать. Разбирайтесь сами.

Я почти уверена, что он не позволит мне так легко отказаться. Что сейчас обязательно начнет давить, угрожать, запугивать. Но он молчит, и просто разглядывает меня, слегка сузив глаза.

— А чего ты хочешь? — вкрадчиво спрашивает после недолгой паузы.

— Хочу улететь отсюда. Навсегда. И забыть все, как страшный сон.

— Куда ты хочешь улететь?

— В Цюрих.

Брови Баженова удивленно приподнимаются.

— Что, там действительно кто-то ждет?

— Какая тебе разница? — отвечаю резко, и тут же прикусываю губу, вспоминая его «просьбу» не дерзить.

Но на удивление, он реагирует на мой выпад довольно миролюбиво.

— Давай договоримся так, Алена, — устало произносит. — Ты помогаешь мне разобраться с Захаровым, а я отправляю тебя в твой Цюрих, и забочусь о том, чтобы долетела ты без происшествий. И даже денег дам на первое время. Договорились?

— Откуда мне знать, что ты не обманешь?

— Ниоткуда. Просто поверить на слово.

— Просто поверить? Тебе?! — возмущенно усмехаюсь я.

— Да.

Баженов поднимается с кровати, и на мгновение я испытываю самое настоящее облегчение, решив, что он собирается уходить, но как же преждевременно. Он никуда не уходит. Вместо этого, наоборот, неожиданно приближается к изголовью кровати, где сижу я, испуганно прикрываясь подушкой, заставляя вмиг отскочить от него в противоположную сторону, опрометчиво выпустив из рук свою защитницу.

— Да что же ты так шугаешься? — недовольно поморщившись, произносит он, наклоняясь и ловко цепляя меня за локоть, чтобы в следующее мгновение протащить по кровати к себе. — Как будто я сожру тебя…

От шока и растерянности я даже не могу воспротивиться, когда он укладывает меня на спину, а сам опускается сверху, продавливая коленями кровать по обе стороны от моих бедер. Наклоняется низко к моему лицу, повелительным жестом кладет ладонь на подбородок, с нажимом ведет по губам большим пальцем. У меня все замирает внутри, кажется, даже сердце перестает биться. И дыхание перехватывает так, что невозможно сделать вздох.

— Рассказывай давай, за что меня ненавидишь? Я уже всю голову себе сломал… — вкрадчиво произносит, обдавая запахом алкоголя, который против всякой логики кажется мне дико приятным, и я с жадностью втягиваю его носом.

Да, ненавижу… И реакцию своего тела на его близость ненавижу еще сильнее!

Начинаю трепыхаться изо всех сил в попытке выбраться из-под него, но хватка на моем лице твердеет и становится железной, давая понять, что никто не собирается меня выпускать.

— Отпусти, пожалуйста, — жалобно прошу, чувствуя, как всю буквально трясет, и с мольбой заглядываю ему в глаза.

Он отрицательно качает головой и наклоняется еще ниже, чтобы через мгновение обрушиться на мои губы глубоким, жадным поцелуем.

И мне окончательно сносит крышу. Все тело реагирует иррационально остро, неудержимо открываясь ему на встречу, не оставляя мне даже малейшего шанса на сопротивление. Начинаю отвечать на поцелуй так же неистово, как он нападает, и шею тут же перехватывает стальная ладонь, заставляя подчиниться. Он отрывается на мгновение от моих губ, чтобы посмотреть в глаза потемневшим от желания взглядом, и после снова нападает, углубляя поцелуй, подсовывая руку под голову, и крепко прижимая её к своему рту. Другой рукой жадно исследует тело, которое горит, изнывает от каждого его прикосновения, грубые пальцы мнут грудь, задирают подол моего платья… И лишь когда я слышу характерный треск рвущейся ткани, внутри будто что-то щелкает. На мгновение я прихожу в себя, упираюсь обеими ладонями в его каменную грудь, и изо всех сил пытаюсь оттолкнуть.

— Пожалуйста… Пожалуйста, не надо! — лепечу сквозь потяжелевшее дыхание, едва мне удается прервать наш сумасшедший поцелуй. — Я все сделаю, как ты сказал, я узнаю у Захарова кто крыса!

— Умница, — тихо произносит он, ласково поглаживая мое бедро под юбкой.

— Отпусти… — устало выдыхаю, предпринимая очередную попытку оттолкнуть его от себя.

— Нет, — он ловит мой взгляд, продолжая гладить бедро настойчивее, отчего мои ноги тут же покрываются неисчислимым количеством мурашек, а низ живота заполняется горячей тяжестью, и я готова стонать от досады, потому терпеть эту пытку с каждой секундой становится все невыносимее.

— Почему? — жалко выдыхаю, в тот самый момент, когда одно его колено перемещается между моих ног и грубо расталкивает их в стороны, не позволяя больше свести.

— Потому что хочу.

— Но я не хочу!

— Врешь…

Не вру. Я, правда, не хочу. Потому что знаю, что сгрызу себя потом за это, буду ненавидеть всю оставшуюся жизнь… Но для моего не к месту одичавшего либидо это недостаточно убедительный аргумент. Потому что мое белье мокрое насквозь, и Баженов знает это наверняка, еще даже не коснувшись его.

А мне хочется, чтобы коснулся. Я до сих пор помню тот оргазм, тогда, в машине. Таких у меня еще никогда не было, и вряд ли когда-нибудь будут, если сейчас мне хватит сил ему противостоять. А я не хочу противостоять. Ненавижу себя за это, и не хочу.

Я уже знаю, что он легко добьется желаемого, хоть все еще не могу с этим смириться. Но он не спешит. Смотрит в глаза слегка плывущим взглядом, будто изучает, или, скорее, предвкушает. Его зрачки расширены, заполнили собой почти всю радужку, из-за чего глаза кажутся абсолютно черными. Я вижу в них свое отражение, свой взгляд, точно такой же черный и безумный, как и его.

Он наклоняется к уху, обжигая его горячим дыханием, проводит языком по краю, целует висок, скользит губами по скуле, по линии подбородка, прихватывает за мочку, слегка втягивая её в себя, отчего тело прошивает волной остро-сладкой дрожи, и с моих губ срывается тихий стон.

— Что тебе мешает? — выдыхает в ухо, поглаживая теперь уже внутреннюю сторону бедер, но по-прежнему, не прикасаясь к самому главному. — Расскажи мне.

Я молчу, закусив губу, потому что ничего уже не соображаю от дикого возбуждения. Потому что, если скажу, он остановится, а я не хочу. Хочу, чтобы продолжал. Чтобы взял меня силой. Как в моих фантазиях. Как в моих снах.

Он читает мысли, или читает мой взгляд, потому что больше не ждет ответа на свой вопрос ни секунды. Снова закрывает мне рот грубым поцелуем, и я сдаюсь окончательно, сама льну к нему всем телом, забыв, что еще секунду назад собиралась давать отпор и отбиваться изо всех сил.

Вздрагиваю, когда его рука накрывает изнывающую промежность, и в следующую секунду грубо рвет ткань нижнего белья. Перед тем, как треснуть по швам, оно беспощадно впивается в кожу, но я практически не чувствую боли. Слышу, как шелестит упаковка презерватива, не сразу осознавая, откуда он появился в его руке. Он знал заранее. Он готовился. Он шел сюда за этим.

Не смотрю. Закрываю глаза, жадно хватая ртом воздух, потому что боюсь. Страшно боюсь, что этот сумасшедший дурман в моей голове на мгновение ослабнет, и я протрезвею. Не хочу трезветь. Только не сейчас.

Он берет меня, как есть, в миссионерской позе, грубым толчком заполняя сразу на всю длину. Низ живота прошивает острая боль от того, как глубоко врезается его член, и я неожиданно для самой себя громко вскрикиваю, резко распахнув глаза.

И вижу, что его веки, наоборот, опущены. А губы приоткрыты, и с жадностью втягивают воздух. На мгновение напрочь забываю о своих ощущениях, и как завороженная, слежу за его реакциями. Ему хорошо, и он наслаждается этим так, будто очень долго ждал. Будто очень долго хотел, и сейчас, в эту минуту, это единственное, что ему необходимо в жизни.

Проходит секунда, две, которые кажутся мне бесконечностью, прежде чем он открывает глаза и ловит мой взгляд.

— Больно? — в его голосе слышатся новые, незнакомые хриплые ноты, от которых у меня мурашки бегут по коже.

— Уже нет, — шепчу, не отрывая взгляд от его черных глаз. Не страшных, нет. Теперь я не боюсь их, теперь я тону в них. Доверяю им. Знаю, что потом сильно пожалею об этом, но сейчас по-другому никак не могу.

Он заводит ладонь мне под голову, и снова целует в губы. Жадно, горячо, заставляя каждую клеточку моего тела отзываться на его поцелуи и изнывать от желания. Его член, большой и твердый, нетерпеливо дергается во мне, заставляя шире развести ноги и бедрами податься на встречу. Рука на моем затылке сжимает волосы в кулак, тянет назад, разрывая наш поцелуй, и член толкается в меня сильнее, заставляя охнуть и закусить губу от переизбытка распирающих ощущений.

— Ты тесная. Очень, — хрипло произносит он, толкаясь внутри меня снова, и я не могу сдержать протяжный стон.

Он начинает двигаться в размеренном темпе, постепенно увеличивая скорость, и вскоре уже просто неистово вколачивается в меня, вырывая из груди громкие стоны на грани криков, заставляя впиваться ногтями в его крепкие плечи, и даже через ткань футболки вспарывать их до крови. Мне больно, но эта безумная, сумасшедшая боль дарит мне наслаждение. Вопреки здравому смыслу, я не пытаюсь закрыться от нее, не пытаюсь как-то отодвинуться, или свести ноги, чтобы ограничить глубину проникновения, а наоборот, еще больше раскрываюсь на встречу, хочу усилить ощущения, хочу, чтобы слезы выступили из глаз, и они выступают. Наверное, я мазохистка. Или этой болью пытаюсь искупить свою вину за близость с врагом. Но с каждым его новым неистовым толчком, с каждым острым, простреливающим низ живота ощущением, мне будто становится легче. А потом боль вдруг уходит, и на её место приходит нечто другое. Горячее, тяжелое, нарастающее с каждой миллисекундой напряжение, заставляющее меня запрокинуть голову, и, задыхаясь, жадно хватая ртом воздух, без конца шептать:

— Да, да, да… Боже… Да…

И, кажется, круче быть уже просто не может, но в этот момент, я чувствую его ладонь, что проталкивается между нашими телами, его пальцы, что ложатся на клитор и грубо массируют его, и все ощущения начинают просто зашкаливать. Боже… Откуда он знает, что надо делать именно так?! Он просто дьявол, дьявол…

А потом его толчки усиливаются и ускоряются до предела, и я умираю. Рассыпаюсь на миллионы осколков, забывая собственное имя, где я, с кем я, и все на свете становится таким не важным. Только мой кайф, спазмами выкручивающий все тело на грани потери рассудка. Только тот, что дарит мне его, и пространство, стирающееся до миллиметра между нами. Я точно знаю, что он шагнул за черту вслед за мной. Чувствую, как судороги разбивают и его тело, соприкасающееся с моим в эту минуту, как единое целое. И наши рты встречаются снова, с одинаковой силой впиваясь друг в друга губами, в диком желании продлить кайф, отблагодарить за него…

Мы не можем надышаться. И смотрим друг другу в глаза, оба охреневая от происходящего. Так не бывает просто. Я не знала, что может быть ТАК. И он, кажется, тоже не знал.