Глава 2. Рокировка
— Илья, пожалуйста, убери пистолет, — умоляет та, из-за которой весь сыр-бор.
— Встал, — командую спокойно.
Ноль реакции.
— Ты тупой, что ли? — еще разок даю почувствовать дуло, упирающееся в его черепную коробку.
— Ром, пожалуйста, Ром, сделай то, что он просит, — призывает девчонка к здравому смыслу.
— Не растерялся, — с презрением изрекает Птица, но все же, усмехаясь, встает.
— Пасть закрой свою.
Бесит неимоверно.
— Илья…
— Шмотки забрал и свалил отсюда по-быстрому, — киваю в сторону выхода.
— Ты сейчас серьезно?
— А ты, я смотрю, прямо-таки жаждешь получить пулю в лоб, — раздражаюсь, потому что терпеть не могу вот таких непонятливых.
— Могу сказать то же самое про тюремный срок. Или ты подашься в бега после того, как меня пристрелишь?
— Там я уже был, так что не хрен меня пугать.
Меняется в лице. Пора бы уже догнать, на кого бычится.
— Парни, а давайте вы успокоитесь и…
— А давай ты просто закроешь рот, — перебиваю рыжую кнопку, отчего-то возомнившую себя парламентером. — Куда намылилась, Ляль? Стой, где стоишь. Подальше от этого своего столичного пижона отошла. Отошла, я сказал! — рявкаю зло.
— Илья, — качает головой. Глаза полны слез. — Ты весь в крови. Твое плечо… Ты ведь ранен, да?
— Плевать.
— Пусть истекает кровью, — бесстрастно изрекает ее подруга.
— СВАЛИЛ! — повторяю, обращаясь к столичному мажорику. — Сел в тачку и уехал в свою сраную Москву!
Этот выпендрежник демонстративно складывает руки на груди.
— На счет «три» прострелю колено, — предупреждаю на полном серьезе.
— Ты рехнулся, Паровозов? Приди в себя! — отчаянно вопит Лялька.
— Ты знаешь, Алена. Мне терять нечего, так что… — не обращая внимания на боль и жидкость, стекающую по руке, опускаю ствол ниже, примеряясь.
— Ты целишься в живого человека! — давит на совесть она.
— Живой, мертвый, — дело пары секунд, — констатирую безразлично.
— А кровища-то из тебя льется только так! — деловито сообщает рыжеволосая. — Беркутов, скажи-ка, сколько вообще литров крови в человеческом организме?
— Это сейчас так важно, что ли? — явно недоумевает тот.
— Ну, крови всего сколько в теле? Если в литрах…
Что за беседы в стиле интеллектуального шоу?
Они переглядываются, и мне это не нравится.
— Количество крови в организме взрослого человека составляет, в среднем, от четырех до шести литров.
— Ну вот!
— Объем циркулирующей крови зависит от возраста, половой принадлежности, массы тела, роста и объема мышечной ткани, — продолжает ликбез этот полудурок.
— Заткнулись оба! — приказываю громко. — Че вы несете оба, а?
— Скоро хлопнешься в обморок, Аль Капоне[1], — обеспокоенно выдает Рыжая. — Ты ощущаешь слабость? Головокружение? Или, может быть, слышишь некий звон в ушах? — с тревогой во взгляде, уточняет озабоченно. — Ты явно бледнее стал, Паровозов. Тошнит? А в глазах не темнеет? Онемение конечностей? Чувство пустоты в голове? М?
— Какого…
— Сааш, — последнее, что помню, испуганный голос Алены. Потом какая-то лютая дичь происходит.
Незаметно сократив разделяющее нас расстояние, эта отмороженная смело хватается левой рукой за дуло, а правой, резким отточенным движением производит странный ударный маневр, по итогу которого, МОЁ СУКА ОРУЖИЕ оказывается у нее.
СВЯТЫЕ НЕБЕСА! ЧТО ЗА НА ХЕР?
Первые секунды я пребываю в таком глубоком потрясении, что не могу выдавить из себя и звука.
Ступор. Тупеж. Немой шок.
Гнев подступает много позже, когда маленькая рыжая стерва меняет тон от приторно заискивающего до надменно горделивого.
— Про пустоту в голове явно к тебе, — заявляет, самодовольно задирая кверху и без того курносый нос.
Отходит назад, удерживая меня на мушке.
— Слышь, дура, поранишься еще, — предостерегаю обманчиво спокойно, хотя внутри все бурлит от рвущейся наружу ярости.
Подумать только! Девка отобрала у меня пистолет! ЭТО ГДЕ ТАКОЕ ВИДАНО, БЛЯТЬ?
Решительно надвигаюсь на нее, но уже в следующий момент непроизвольно приседаю.
Эта идиотка пальнула-таки из пушки!
— Чашка на второй полке, поверх твоей головы, — чеканит по слогам. — Красивая. Была.
— Спятила? — ору ошалело.
— Я с оружием у папы на работе играюсь с десяти лет. Не сомневайся, что с легкостью попаду в любую нужную мне часть тела, — заявляет эта меткая зараза, сощуривая один глаз. — Мне нравится твой живот. Пресс, все дела. Может, туда? Ой бооольно будет! Но недолго, если в печень стрелять… — мысленно подсчитывает, сколько буду жить, и закусывает губу.
Вот уж не знаю, что поражает меня сильнее. Тот факт, что рыжая коротышка лихо управляется с огнестрельным оружием или это ее чертово тупое бесстрашие.
— Сааш, — боязливо тянет доселе притихшая Алена.
— Самооборона, — девчонка беззаботно пожимает плечами. — Ребята подтвердят в суде, если что. Так что, давай договоримся, мой истекающий кровью друг, пистолет твой в целях всеобщей безопасности побудет у меня. Ты ж большой мальчик, и без него проблемы решать умеешь, правда? А у нас она возникла. Лисицына одна, а вас придурков двое. В этом случае, кстати, именно ей надо делать выбор. Л — логика.
Беркут ржет. Я, продолжая охреневать с этой девицы, с каждой секундой свирепею все больше. Пялимся с Рыжей друг на друга. И ее, в отличие от меня, происходящее лишь забавляет…
— Саш. Ты меня пугаешь, — признается Алена.
Не тебя одну. Так и хочется добавить.
— Все-все. Ладно. Давайте без огонька обойдемся, ребятки, — лучезарно улыбается эта безбашенная в ответ и, по-прежнему глядя мне в глаза, извлекает магазин из основания рукоятки.
Лара Крофт[2], ни дать, ни взять.
Наблюдая за тем, как ловко и беззаботно девчонка вынимает патроны, не могу не рассуждать о том, каким лохом она меня выставила.
— Что? — хлопает ресницами, обращаясь ко всем присутствующим. — Я до последнего не собиралась стрелять. Он первый начал!
— Ты спятил? Да как тебе вообще в голову пришла мысль целиться в Рому! — набрасывается на меня с обвинениями Лялька.
Отвлекаюсь на кровоточащее плечо. Сдергиваю с крючка чистое вафельное полотенце. Вскидываю еще один взгляд на Рыжую. Стоит себе, как ни в чем ни бывало.
Сама, сука, невинность.
— На выход, Илья! — громко требует Алена. — Надо поговорить. Один на один!
Ну разумеется.
— Никуда ты с ним не пойдешь, — тут же протестует хлыщ. — Мы сами разберемся.
— Нет, Рома, извини но достаточно! Разобрались уже! Устроили тут целое шоу. Шкуру неубитого медведя никак поделить не можете!
— Точнее и не скажешь! — хохочет ее подружка.
— Лисицына, не выводи меня!
— Начинай прибираться, Беркутов! Илья к тебе присоединится в скором времени. Посмотри, что Вы наделали! Разгромили бабушке Маше всю кухню.
С сожалением осматриваю пострадавшее от петушиных боев помещение.
Отблагодарил, твою мать…
— Идем, Паровозов, — Алена, подгоняя, толкает меня в спину. — Мне есть, что тебе сказать.
Накидываю куртку на плечи.
Да тут, собственно, и без слов все понятно…
* * *
Разговор с Лялей, состоявшийся на заднем дворе, выходит крайне непростым. С ходу понятно, что поплыла она от своего мажора конкретно. Глаза вон светятся как фары иномарки. Щеки полыхают румянцем, и голос льется тягучей, трепетной мелодией.
Смотреть противно.
Это ее «хочу быть с ним и только с ним» черной отравленной взвесью оседает глубоко внутри.
Вот тебе и невеста…
Да, по сути, Алена ничего мне не обещала. Тут скорее в одностороннем порядке инициатива шла. Ухаживал, как умел. Виделись, в силу обстоятельств редко. Не встречались в общепринятом значении этого слова. Близки как мужчина и женщина не были. Даже не целовались нормально толком.
Я так-то не особо давил по основным фронтам. Считал дурень, что всему придет свое время. Сперва хотел, чтобы девчонка спокойно доучилась в этой своей помпезной гимназии. Потом бы уже забрал к себе со всеми вытекающими.
Но появился мажор и спутал мне все карты.
Правда, говоря по совести, своего согласия на наш союз, сама Лялька и раньше-то не давала. Противилась, как могла. Нос воротила. Сколько ни пытался втемяшить в ее голову, что преследую только одну единственную цель: забрать их с Ульяной от беспробудно пьющей матери, устроившей в московской квартире самый настоящий притон.
Все это непременно случилось бы, ведь уговор с мамашей был? Был. Плюс половина суммы за девчонку уже уплачена.
Да и леший бы с ними, с бумажками. Царапнуло осознание того, что Лялька выбрала не человека, равного себе. Не того, с кем росла. Не того, кто мог бы стать надежной опорой в будущем.
Предпочла упакованного столичного хлыща. Вот уж никогда не подумал бы. Алена, она ж всегда казалась особенной. Умной, доброй, скромной, порядочной. Не ведомой на понты и яркую обертку. Драгоценный камень среди подделок. Золото в песке. А оно вон как получается… Сплошное разочарование. Стоит в новой брендовой курточке, коих у нее отродясь не было, и поет дифирамбы своему рафинированному принцу на белом лексусе.
Куда уж мне, простому деревенскому парню из Бобрино, с таким кандидатом тягаться. По крайней мере, не сейчас.
Усмехаюсь своим нерадужным мыслям. Вспоминаются наши с ней мечты. Да, пусть наивные, глупые и бесхитростные, но вроде как общие, дорогие сердцу.
Дом у моря. Звезды. Абсолютная пьянящая свобода.
Кому оно надо, Илюх. Море твое… Ей вон хоромы московские подавай.
«Не люблю тебя»
«Ты как брат мне»
Идиотка! Верит ему, втрескалась по уши. И ведь как пить дать обожжется.
— АЛЁНА! — повисшую между нами напряженную тишину, разрывает встревоженный возглас Рыжей, выскочившей на заснеженный порог в носках и без куртки. — ТАМ, РОМА! И баба Маша! В общем, лучше сами посмотрите!
Переглянувшись с Лисицыной, направляемся к дому. Уж больно взволнованной выглядит бойкая Александра.
Снова оказавшись в кухне, понимаю, почему. Присвистываю. Увиденное — прямо бальзам на мою уязвленную душонку.
— Ба, — Алена прижимает ладонь ко рту, ведь по центру, на полу, лежит бездыханное тело ее ненаглядного.
— Вот это поворот, — вздернув бровь, оценивающе смотрю на Семеновну. Та в полной растерянности прижимает к груди любимый чайник. Чайник из чугуна, чтоб вы понимали.
— Боже! — девчонка падает на колени.
— Ляль, Лялечка, — тревожится бабушка, — это кто же?
— Ромка мой, кто, — охрипшим голосом поясняет та. — Привез в деревню называется! Один чуть не пристрелил, а вторая…
Все. Прорвало плотину. Плачет навзрыд.
— Ба, ты убила его… убила! Это я виновата! Это из-за меня он здесь!
— Да не реви ты! — приседаю на корточки и нахожу пальцами сонную артерию. — Пульс есть. Оклемается твой сахарный.
— Ром…
— Ну ты, баб Маш, дала жару. Устранила соперника, так сказать.
И смех, и грех, но ржу аки конь.
— У тебя, Паровозов… такое тонкое чувство юмора, — встревает со своим комментарием Рыжая. — Переведу для одаренных: иногда лучше смолчать.
Посылаю в ее сторону испепеляющий взгляд. Берегов, бестолочь, не зрит совсем. Отчаянно нарывается.
— Ой, ежечки, Ляль, Лялечка! — суетится баба Маша. — Прости меня, дуру старую, я ж подумала, что это бандюган, пришедший за обстрелянным Паровозовым. Захожу в хату, а он тут отмывается от кровищи. Пистолет у кармане. Кругом все перевернуто, ой ну вот и треснула!
— Баб Маш, ну ты Терминатор, ей богу. Огрела так огрела! — продолжаю хохотать и забавляться.
Она всплескивает руками, отставляет боевой арсенал на плиту и принимается стаскивать с себя старое, подранное пальто.
— Ром, Рооомка, очнись, пожалуйста. Прошу тебя! — по новой заводит Алена.
— Милок, ой родимый, прости. Бес попутал. Ляль, ой че делать-то! Ой, горе-то!
Короче бабка и внучка на пару охают над валяющимся в отключке Беркутовым. Кульминацией сей сцены становится появление маленькой Ульяны.
— Вы что, Ромашку убили? — шепчет, округлив глазищи, и так громко начинает выть, что Рыжей приходится ее успокаивать.
— Ну-ка отойди, — отодвигаю Алену. — Эй ты, — хлесткими пощечинами пытаюсь привести долбодятла в чувство.
— Ты что делаешь, идиот! Спятил? — ругается девчонка, но тут же замолкает, ибо огретый бабой Машей, невнятно стонет, подавая некие признаки жизни.
— Очухался, Пернатый? — интересуюсь недовольно. — А че за запах от него? — склоняюсь ниже и принюхиваюсь. — Бухал, что ли?
— Рома не пьет, — категорично заявляет Лялька.
Ой ли…
Пока они нежничают я иду проверять тару с сивухой.
— Ох, миленькай, прости бабку грешную. Каюсь, не разобравши стукнула.
— Лисааа. — Давай… поженимся, а? — выдает эта живучая скотина. Прямо-таки заново будит во мне желание вырубить его навсегда.
— Ба, он, кажется, бредит, — Алена заботливо поглаживает его по дурной башке. — Где болит, Ром? Скажи, где?
— Выжрал бутылку самогона в одно рыло, — информирую как бы между прочим.
— Но я уверена, что он не пьет! Никогда! — удивленно пялится на пустую тару, зажатую меж моих пальцев.
— Хреново значит ты знаешь своего дружка, — вставляю ядовито.
— Лисаа, выходии… за меня. Люблю не могу!
— Пусть заткнется, — требую, ощущая подкатывающее к горлу бешенство.
— Он не в себе, — поясняет она спешно.
— Алеен, поцелуй, а…
Терпение испытывает, попугай херов.
— Только очнулся, и сразу поцелуи ему подавай, — совсем по-девичьи принимается хихикать Семеновна. — Потешный!
— Он так и будет ковром тут валяться? — осведомляюсь громко.
— Ой, Илья, ну так не стой столбом-то! Помоги уж поднять гостя! — командует хозяйка дома. — Встретили так встретили парня! С «хлебом и солью», что называется. Век не забудет! Давай-давай, порезвее, в дальнюю комнату его тащи. Отдохнуть ему надобно после такого.
Скривившись, поднимаю пьяную сволочь. Только потому что не способен отказать этой добродушной женщине.
— Тяжелый, падла, — цежу сквозь зубы, закидывая его руку себе на шею.
— Ооо, это ты, РЖД, — хохотнув, хлыщ хлопает меня по спиняке.
— Завали хлебало, — предупреждаю, многозначительно на него зыркнув.
— Не злись, Рельсовый. Давай дружить, а? — растягивая гласные, выдает он. — Мирись… мирись… И больше не дерись. Где твой мизииинчик? А хочешь, дам на своей точиле погонять? Хочешь?
— Хочу, чтобы ты ушел в закат!
— Все серьезно у нас, — морда принимает осознанный вид. — Понимаешь ты, не?
Одно понимаю, что если не заткнется, с собой уже не совладаю. Вышвырну сучару на мороз.
— Вот тут, — театрально вздыхая, тычет себе в грудь, — знаешь, как болит адски. Это они… чувства!
— Клоун, — нетерпеливо стряхиваю его с себя на кровать. Снова чердаком бьется об изголовье, и хоть бы хны. Не перестает вещать. Как долбаное радио.
— Замуж пойдет за меня… не за тебя, — спецом задирает, еще и лыбится.
— Это вряд ли.
— А я ей ребенка заделаю.
Блять, эта гнида не умрет своей смертью точно!
Сжимаю кулаки, но от удара его спасает вездесущая Лялька, вцепившаяся в мою руку.
— Это галлюцинации, не обращай внимания. Спасибо большое, что помог! — тараторит испуганно.
— Угомони его, не то я с большим удовольствием сделаю это сам! — обещаю, покидая комнату.
Где там колун?[3]
Он мне срочно нужен.