Глава 11. Штурм

Саша

— Поехали дальше, — командует Волчек.

— Красная площадь называется так потому, что Иван Грозный казнил там людей, — едва ли не по слогам произносит Пилюгин.

— Ложь. Красная означает «красивая», — отвечает Камиль.

— Верно. Продолжай.

— Факт 5. Грозный был хорошо образован. Знал языки, увлекался литературой и имел собственную библиотеку.

— Правда, и эту библиотеку до сих пор ищут. Передаю свой ход Лизе.

— Спасибо, зай! — в знак благодарности она смачно целует Бондаренко в щеку.

— Купцова! — строго смотрит на нее молодой преподаватель.

— Ну че такого?

— Мы вас слушаем.

— Факт 6, — зачем-то нарочно растягивает гласные. — Иван Грозный в детстве мучил животных.

Считывает из тетради. Тупая овца, одно несчастное предложение запомнить не может!

— Это не доказано! — громко заявляет Цыбин, сидящий за круглым столом рядом со мной.

— А как же описание этого, как его… ммм…

Купцова щурится, разбираясь в собственных каракулях. Я демонстративно закатываю глаза.

— Князя Андрея Курбского. Бывшего боярина и военачальника.

— У Курбского была цель: обличить царя-тирана. Написать он мог что угодно, — отзываюсь раздраженно.

— Принято. Саша, твой факт.

Вы, наверное, не совсем понимаете, что происходит? А я объясню. Сейчас у нас идет урок истории. Наш учитель, Волчек Олег Юрьевич, частенько организовывает командные игры под названием «Фактчек». Сегодняшняя посвящена Ивану Грозному, и смысл в том, что участники команд должны опровергнуть, либо доказать те факты, которые приготовили для них соперники.

— Иван Грозный убил своего сына, — объявляю я.

— Это доподлинно неизвестно.

— В Третьяковской Галлерее есть эскиз картины Ильи Репина, на которой запечатлен этот эпизод, — добавляю, скрестив руки на груди.

— Картина есть, однако доказательств, указывающих на убийство, нет, — лениво отвечает Ян Абрамов, вальяжно развалившийся на стуле.

— Но многие историки утверждали о постоянных конфликтах, происходивших между отцом и сыном!

— Харитонова, — смотрит на меня снисходительно. — Был ли нанесен царевичу роковой удар жезлом по голове, мы уже никогда не узнаем. При вскрытии могилы оказалось, что его кости превратились в жалкую труху. Если точнее, от черепа осталась только нижняя челюсть.

— Фу, давайте без подробностей, — кривится Яшина.

— Да и вообще… Слишком много несостыковок. Историки так и не пришли к единому мнению.

— Ян, пожалуйста, твой факт, — обращается к нему Волчек.

— Иван Грозный умер при странных обстоятельствах.

— Короче, я знаю, почему так говорят, — громко орет Беркутов, и я недовольно толкаю его в бок. — При современном химическом исследовании фрагментов его останков была отмечена высокая концентрация ртути.

— Траванули? — в несвойственной ему задумчивости чешет репу Пилюгин.

— А вот и нет, принимал по собственной воле.

— На хрена?

— Следим за речью, Бондаренко! — возмущается Олег Юрьевич.

— Лечился от французской болезни, — невозмутимо поясняет Рома. — «Половой чумы».

— Беркутов, ты совсем? — ругается на него Лисицына.

— Не, ну а че? Между прочим, царь хвастался тем, что за свою жизнь растлил тысячу дев.

Алена, отчаянно краснея, роняет лицо в ладони.

— С помощью ртути или, как ее еще называли, «жидкого серебра», в те времена лечили самую популярную хворь, сифилис.

— А предохраняться народ не пробовал? — морщат нос девочки.

— Вы не забывайте, какой это век, — напоминает одноклассник.

— Нет, ну вот реально, эти глупые людишки совсем никак не защищались? — ошарашенно хлопает ресницами осведомленная на эту тему Купцова.

— Тогда у нас это было как-то не принято. Церковь не одобряла и все-такое. Но, кстати, прототипы кое-чего появились очень давно.

— Беркут, не травмируй женскую психику, — ухмыляется Ян. — Лучше им не знать, из чего раньше изготавливались эти изделия.

Поздно. Как минимум, добрая половина класса, стараниями двух идиотов, уже успела обратиться с этим странным запросом к вездесущему гуглу. В связи с чем по кабинету волной прошлись «фу» и «бе».

— Вас понесло не в ту степь, господа! — стучит по столу Волчек. — Просветились и достаточно. Касаемо его смерти… Существует множество различных версий. Назовите официальную.

— Преклонный возраст, болезнь.

— На том и остановимся. Роман, ваш черед…

— К слову о психике, поговаривают, что Иван Грозный был душевнобольным, — вмешиваюсь я.

— И снова вернемся к препаратам на основе ртути, — Кучерявый Ян опять вступает со мной в диалог. — Передозировка приводит к тяжелой интоксикации. Хроническое отравление ртутью бьет в первую очередь по нервной системе. Больной становится подозрительным и неадекватным. Он испытывает частые, необъяснимые приступы гнева и ярости. Все эти симптомы присутствовали в поведении Ивана Грозного.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Умник блин.

— Итак, мой факт, — торжественно объявляет Беркутов, — Иван Грозный тайно укокошивал своих жен, когда они ему надоедали, а потом прикидывался дурачком.

— Чушь.

— А я думаю, что правда.

— Официально считается, что всего у Грозного было шесть жен.

— Не шесть, а восемь.

— И несколько десятков наложниц.

— Вот это я понимаю, чел устроился, — Бондаренко присвистывает и одобрительно кивает, за что получает косой взгляд от своей дамы.

— Жениться он любил, но вряд ли сам отправлял своих женщин в мир иной. Тогда вообще многие умирали банально из-за отсутствия качественной медицины.

— Достойное предположение, Александра, — соглашается со мной Олег Юрьевич.

— Первая жена, Анастасия, умерла по неизвестным причинам. Марфу Собакину отравили, Василису Мелентьеву закопали заживо, а Марию Долгорукую утопили, — настаивает на своем Беркутов.

— Слухи-слухи…

— Тут написано, что ее утопили за то, что она до него успела с кем-то гульнуть.

— Пилюгин, ты бы что-нибудь полезное в интернете почитал! — вздыхаю, наблюдая за кретином.

— Так убивал он их или нет? — даже взъерошенный Карпов заинтересовался происходящим, проснувшись под конец урока.

Личная жизнь царя вызывает жаркую дискуссию. Споры не утихают до самого звонка, а кто-то даже на перемену задерживается. Я вот задерживаться не могу, прощаюсь с Аленкой и на всех парах несусь в гардеробную. Время поджимает, а у меня в музыкалке сегодня репетишн и конкурс.

В машине водитель передает мне заботливо приготовленный мамой обед, который я закидываю в себя по пути до музыкальной школы.

Грудка, тушеные овощи. Зеленый чай с антиоксидантами. Но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

Пятнадцатью минутами позже, попрощавшись с Глебом, закрываю дверь камри и взбегаю по ступенькам, на ходу стаскивая с себя пальто.

Ненавижу торопиться! Однако последние лет семь только и делаю, что нахожусь в режиме вечной гонки…

*********

— Ты чудесно спела! — родительница расцеловывает меня в обе щеки и крепко прижимает к себе, обнимая за плечи.

— Думаешь?

— Даже не сомневайся! Ты была лучшей! — умело рассыпается в комплиментах. — Правда же, Паш?

Отец кивает, продолжая при этом кому-то названивать. Что поделать, такая работа у подполковника Харитонова. Всегда нужно быть на связи.

— Следующий этап вокального конкурса состоится в апреле.

— Хорошо, — мама не перестает широко улыбаться. — Только пожалуйста, сообщите число заранее. У нас очень плотный график. Сами понимаете, выпускной класс…

— Кстати об этом, вам определенно стоит рассмотреть для дальнейшего обучения Гнесинку[11]. Эстрадный вокал. Я настаиваю. Девочка очень талантлива! — Нарине Саркисовна абсолютно неожиданно принимается меня хвалить.

Обалдеть! Гнесинка!

Я с надеждой смотрю на мать. Ей прекрасно известно о том, что я хотела бы заниматься музыкой.

— Александра поступает в университет МВД, — безапелляционным тоном отрезает отец.

— Но Павел Петрович, — возмущенно округляет глаза Нарине Саркисовна. — Саша — человек искусства. Не кажется ли вам, что стоит обратить внимание на те данные, которыми она обладает?

— Не кажется.

— Ей же сам Бог петь велел!

— Пусть поет. Забавы ради. А к выбору будущей профессии мы подойдем максимально ответственно. Певичку кабацкую сделать из нее хотите? Этого не будет! — нахмурив широкие брови, сердится он.

— Ну зачем же вы так…

Дальше я уже не слушаю. Итак знаю, чем все закончится. Нарине Саркисовна предпримет попытку достучаться до папы, а тот, в свою очередь, эту самую попытку проигнорирует. Поскольку считает, что музыкант — это худшая из возможных профессий.

Его идея фикс — запихнуть меня в университет МВД. С факультетом он еще не определился, но пообещал учесть мои пожелания.

Учесть пожелания.

Смешно.

Это все равно что предложить любителю мяса морковь и траву на выбор. Причем в качестве ежедневного рациона.

Настроение скатывается до самого плинтуса, и я снова начинаю тихо себя ненавидеть. За то, что никогда, наверное, не буду жить той жизнью, которой хочу. По крайней мере, не в ближайшие лет эдак пять…

Спускаюсь в холл, наспех надеваю пальто и шапку. Кутаясь в шарф, выхожу на улицу навстречу снегу. Так много его в этом году! А он все сыпет и сыпет бесконечно…

Мимо проносится толпа визжащей детворы. Перепрыгивая через ступеньки, едва с ног меня не сносят, но, только благодаря этому, я замечаю справа у перил… Паровозова. Паровозова с ЦВЕТАМИ!

Сперва думается, что это галлюцинация, но вот он внезапно отводит взгляд от дороги, поворачивается и упирается им прямо в меня.

Аж дышать и глотать перестаю.

Замыкает.

Растерявшись, просто наблюдаю за тем, как Илья, не разрывая наш зрительный контакт, докуривает сигарету, метко попадает окурком в урну и бодрым шагом направляется в мою сторону.

Блин блинский…

По мере его приближения нервничаю сильнее. Но это лишь потому что он застал меня врасплох.

Да. Только и всего…

— Ты чего приперся? — интересуюсь недовольно.

— И тебе привет, Рыжая-бесстыжая, — проходится ладонью по волосам, стряхивая снег.

Демонстративно закатываю глаза, обхожу его и продолжаю спускаться по ступенькам.

— Сань…

— Отвяжись, — бросаю обиженно.

Разумеется, все дело в неприятной беседе, состоявшейся между нами ровно десять дней назад. Осадочек после нее остался весом с гирю. Так и ношу в себе.

«Причину своего безалаберного поступка пояснишь?»

«Считаешь, это нормально? Что отдалась первому встречному. Что легла запечатанной в постель к незнакомому мужику»

Его воспитательная лекция до такой степени опустила меня в собственных глазах, что я ревела две ночи напролет. Проклиная дурацкую поездку в Бобрино, а заодно и свою безмозглость.

Как бы там ни было… Кто давал ему право меня отчитывать? Я взрослый человек. Захотела — переспала с ним. Морали пусть читает кому-нибудь другому! Тоже мне воспитатель нашелся!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍***

— Да тормози ты, — нагоняет и вынуждает остановиться, дернув за рукав пальто.

— Отпусти!

— Сань, — настойчиво преграждает путь.

— С минуты на минуту здесь будут мои родители.

— И что?

— Мне не нужны лишние вопросы! — напряженно поджимаю губы.

— Давай мириться, Бестия, — делает еще один шаг вперед, ловко перехватывает мои пальцы своими, и я непроизвольно вздрагиваю. Потому что они ледяные.

— Вот еще! — упрямо выдергиваю ладонь и внимательно его разглядываю.

Кожанка вся в снегу. Нос покраснел. Скулы и уши тоже. На ресницах иней. Видимо, давно меня караулит.

— В прошлый раз нормально перетереть так и не вышло. Ты взбрыкнула.

— ВЗБРЫКНУЛА??? — прищуриваюсь, ощущая, как внутри закручивается адов вихрь возмущения.

— В силу возраста не догоняешь определенные вещи.

Ах ну да, я же бестолковая малолетка!

— Короче…

— Это мне? — перебиваю, скосив равнодушный взор на цветы.

— А кому по-твоему! — гаркает он.

— Ну мало ли, — забираю и придирчиво их осматриваю.

— Не нравятся? — спрашивает в лоб, замечая мою реакцию.

— Вообще-то… я люблю ромашковые хризантемы, — выдаю капризно.

Немая пауза длиной в несколько секунд лишь усугубляет ситуацию.

Убирает руки в карманы куртки.

Кажись, слышу скрежет его зубов.

— Учту, — наконец цедит в ответ.

— Не утруждайся, — фыркаю насмешливо. — Опять попадешь мимо.

— Не попаду.

Травим друг друга токсичными взглядами. Держу пари, он уже на грани. Вон как желваки туда-сюда ходят. Еще немного и точно взорвется.

Проверим?

— Мне кажется, твои цветы будут отлично смотреться вооот тут! — вставляю их в мусорное ведро и отхожу, оценивая результат своей выходки. — Да, пожалуй, здесь им самое место.

Паровозов молча смотрит на бутоны, торчащие из железной урны. Такого варианта развития событий он явно не ожидал. Успеваю заметить мрачную тень, скользнувшую по красивому лицу.

— Белые розы, да будет тебе известно, символ чистоты и целомудрия. Следуя твоей же логике, они мне совершенно не подходят, — горделиво вздергиваю подбородок. — Всего хорошего, Илья!

Разворачиваюсь и устремляюсь от него прочь. Очень вовремя, ведь в этот самый момент на улице появляются мои родители. И глава семьи, судя по внешним признакам, пребывает не в самом лучшем расположении духа.

— Поехали.

Забираюсь в отцовский внедорожник и отворачиваюсь к окну. По ощущениям, ко мне только сейчас нормальное дыхание возвращается.

— Если лететь на майские, то надо выкупать путевки.

— Ну так выкупай.

— А не получится как в том году? — завуалировано упрекает его мать.

— Чего ты от меня хочешь?

— Хочу понимать, как планировать наш отдых! — невозмутимо отражает она.

— Планируй. Кто мешает.

— Паш, это разговор слепого с глухим!

— Александра, ты чего там надулась? — обращается ко мне отец.

— Все нормально, — выдавливаю из себя я.

— Из-за Саркисян?

— Ее зовут Нарине Саркисовна.

Эта женщина обучает меня вокалу на протяжении семи лет, а он все никак ее имя-отчество запомнить не может!

— Не дури мне давай! — вещает с водительского сиденья. — Должна понимать, что я исключительно о твоем будущем пекусь.

— Знаю, пап, — соглашаюсь на автомате.

— Вот и прояснили. Нечего забивать голову всякой ерундой. Устроим тебя шоколадно. Благо, связи имеются. Жень, на ужин кроме травы что-нибудь есть? Или в ресторан заедем? — переключается на мать.

— Отличная идея! В кои-то веки проведем остаток вечера в узком семейном кругу.

— Черт бы их всех побрал! — раздраженно вздыхает отец, когда мы встаем в пробку.

С безразличием наблюдаю за тем, что происходит. Все как всегда. Автолюбители сигналят, психуют и норовят пролезть там, где это невозможно сделать физически.

Протираю запотевшее стекло ладонью. Со скуки разглядываю спешащих по своим делам прохожих. Случайным образом выхватываю из толпы знакомую мужскую фигуру, и сердце подскакивает к горлу.

Аж привстаю, чтобы убедиться: он.

Отслеживаю траекторию, по которой движется. Нахмурившись, отмечаю, что спускается в метро. Там и теряю его из виду.

В салоне становится нестерпимо жарко. Сдергиваю шапку. Расстегиваю пальто, треща пуговицами, и послабляю шарф.

Лицо пылает. Либо отец на всю врубил обогрев, либо кто-то нещадно меня костерит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Больше склоняюсь ко второму варианту.

— А полковник мне…

— Убавь, духота как в сауне! — не выдерживаю, бесцеремонно встревая в диалог родителей.

— Да обычная вроде температура, — поворачивается ко мне мама.

— Значит пальто твое меня парит! — выдыхаю сердито. — Я вся мокрая, потрогай! В нем вообще невозможно тут сидеть. Говорила же тебе! Говорила?

— Сань, ну чего ты завелась?

«Сань…»

Как же меня все бесит!

Снова отворачиваюсь к окну.

«Давай мириться, Бестия»

Страшно злюсь. То ли оттого, что пострадали ни в чем не повинные цветы. То ли оттого, что кожа до сих пор горит от прикосновения его ледяных пальцев…