Глава 48. Тандем

Кучерявый появляется у моего дома примерно через полтора часа. Стоит ему только выйти из такси, как в глаза сразу бросаются две вещи. Вот первая — и без того мрачный Ян сегодня мрачнее обычного.

— Привет, — протягиваю ладонь для рукопожатия. — Че стряслось, Малевич? На тебе лица нет.

— Дай сигарету.

Достаю из кармана пачку с куревом и молча за ним наблюдаю. Про себя отмечаю, что у парня заметно дрожат пальцы. Будто в треморе. Вот вам и второе — он явно на взводе. И сказать по правде, таким Абрамова видеть не доводилось.

Глубоко затягивается. Выдыхает. Зажимает переносицу. На протяжении пары минут не произносит ни слова…

Когда я собираюсь задать вопрос повторно, ныряет в карман модной куртки, выуживая оттуда телефон. Снимает блок, заходит в мессенджер и отдает дорогую, новороченную трубу мне.

— Там все, — информирует коротко.

Опускаю взгляд. Просматриваю фото, видео и сообщения, присланные с номера неизвестного абонента. Обнаженную девушку, сидящую на снегу узнаю не сразу, но потом, внимательно присмотревшись, признаю в ней Харитоновскую одноклассницу.

Какое-то время назад Саня показывала свой школьный альбом с фотками. На одной из них, собственно, и была Дарина. Бывшая пассия Яна. Ее я запомнил только потому, что Рыжая долго разглагольствовала на тему предательства и жестокости по отношению к любимому человеку. Тогда я не особо понял к чему…

— Мне нужен пистолет, мой исчез. Думаю, отец его забрал, — наконец подает он голос.

— Не пори горячку.

— Я убью эту мразь.

Решимость. Гнев и ярость. Это явно не пустые угрозы.

— И сядешь.

— Сяду. Мне плевать, — отзывается равнодушно, что только подтверждает мои предположения.

— Держи, — возвращаю телефон.

— Ты дашь мне пушку или нет? — наезжает на меня тут же.

— Сперва ты остынешь, дружище, — опираюсь задницей о капот. — Ты на конкретном нервяке, Ян. Не хуже меня знаешь, чем это чревато. Наломаешь дров…

— Я виноват во всем этом, — бросает он зло и… отчаянно, что ли.

— А если поконкретнее, — поворачиваю голову в его сторону и жду.

Так-то Малевич — тот еще интроверт. Закрытый по натуре. Неприступный в плане личных границ. Делиться своими проблемами — песня не про него.

— Это как-то связано с тем групповым избиением? — задаю наводящие вопросы, дабы помочь ему начать.

Мутная история. Как поведал Беркутов, в один из вечеров, на Кучерявого напали толпой. Прямо на стоянке той пафосной академии, в которой он учится.

«Расписным» Ян ходил на работу долго. Благо, что вообще ходил…

— Связано, — кивает и медленно выпускает дым изо рта. — Дарина по своей глупости сдала декану их фамилии. Разразился грандиозный скандал. С отчислением и привлечением ментов.

— Ясно. А фраза: «Кринжово, как ты любишь», что означает? — цитирую входящее сообщение.

Абрамов стискивает челюсти. Смотрит на меня в упор.

— Я не давлю, Ян.

Пытаюсь выстроить в башке цепочку из событий, повлекших за собой издевательство над девчонкой.

— Месть Каримова тщательно продумана. Два года назад в порыве ярости я распространил по школе ролик с ее участием. Он его нашел, после чего ударил в спину тем же ножом…

Пиздец, так вот что имела ввиду Саня.

— Дай мне пистолет, Паровоз. Так я это не оставлю, — выбрасывает окурок.

— Где Дарина находится сейчас?

— Улетела в Новосибирск к родителям.

— Это хорошо.

— Да ни хера хорошего. Сбежала от них в Питер тем же вечером.

— И ты хотел поехать к ней, — догадываюсь, один к одному складывая пазлы.

— Хотел, но резко передумал.

— Потому что получил эти сообщения по дороге.

— Да.

— Садись в машину, Ян. Подожди меня, щас я вернусь.

Отдаю ему брелок, а сам захожу в подъезд и поднимаюсь к себе на хату. Четко осознаю, что нельзя отпускать пацана на разборки одного. Дерьмово закончится точно.

Вытаскиваю ключи, однако в дверях неожиданно сталкиваюсь с Яськой.

— Ты куда? — замечаю рюкзак на плече.

— Ухожу, Илюш, — типа незаметно утирает слезы рукавом толстовки. — Спасибо за пристанище и вообще… спасибо.

— Так, стопэ, зайди-ка, — разворачиваю девчонку и мягко толкаю назад в квартиру.

— Я хочу уйти.

— Ночь на дворе, але, — снимаю с нее капюшон.

— Для меня это не проблема. Правда, — шмыгает носом. — Не хочу никого напрягать своим присутствием.

— С чего такие мысли?

— Антон рассказал… — грустно усмехается.

Я так понимаю, речь о словах Дымницкого. Видать, передал цитатами.

Черепанов, ну что за долбоеб? Язык ему надо выдрать по самые гланды

— Короче, что бы ты не накрутила в своей голове, поступаем так: остаешься здесь, Ясь. У меня дела, но я скоро вернусь, и мы с тобой все решим, — отбираю у нее рюкзак. Бесцеремонно расстегиваю молнию и копошусь в девичьем барахле.

— Ты че делаешь? — возмущенно пищит и растерянно на меня таращится.

— Паспорт забираю, чтобы ты не сбежала, — выдаю, как есть.

— Ты обалдел, Паровозов?!

— Все я сказал! Разувайся давай, пошли, — командую приказным тоном.

Че-то буровит фоном в спину, однако послушно семенит за мной следом.

— Поторчи тут. Телек посмотри, посиди в ютубе, поспи. Дождись меня, усекла? — ставлю рюкзак в шкаф.

— Не могу я жить с Дымницким в одной квартире! Неужели ты не видишь, что он меня люто ненавидит?

— Ты гиперболизируешь.

— Че? — морщит лоб, отчего на нем появляются несуществующие морщинки. — Гипер что? Ты где этой шняги понахватался? От Сани?

— От Володи Даля.

— Кореш твой, что ли? — хмурится сильней.

Даль. Кореш.

Хохотнув, снимаю увесистую книгу с полки.

— Я имел ввиду Владимира Ивановича Даля. Полистай, тебе тоже полезно, — вкладываю книгу ей в руки. Иду к шкафу, лезу в нычку. Достаю оттуда пистолет. Один и второй.

— Что-то случилось? — прижимая словарь к груди, обеспокоенно наблюдает за моими телодвижениями.

— Пока нет, но чем дольше я здесь нахожусь, тем больше вероятность того, что случится.

Ян непредсказуем.

— А зачем тебе пистолет? — спрашивает упавшим голосом.

— Да не очкуй. Припугнуть кое-кого надо, — прячу пушку и закрываю дверцы шкафа.

— Паровозов…

— Тут сиди. И только попробуй ушуршать, Бортич! Достану из-под земли и…

— Закатаешь в бетон, — заканчивает она вместо меня.

— Ага, оно самое, — посылаю ей напоследок грозный взгляд.

— Илья…

Оборачиваюсь.

— Чего? — мои пальцы касаются дверной ручки.

— А ты… — мнется, перекатываясь с пятки на носок, — Ты… уже кого-нибудь закатывал, ну в бетон… На полном серьезе если.

Ясно же, что имеет ввиду.

— Пока нет, — отвечаю я честно.

— М…

— Почему вдруг поинтересовалась? — прищуриваюсь.

— Просто.

— И что означает это «просто»?

— Ну… — она тяжко вздыхает. — Ты хороший парень, а то, чем вы занимаетесь… Я же не дура тупая. В общем, про бетон… Не надо ничего такого, ладно? — добавляет тихонько. При этом как-то совершенно по-особенному проникновенно глядя мне в глаза.

— Не могу обещать, Ясь, но очень надеюсь, что никогда не придется… — говорю абсолютно искренне.

*********

Время — далеко за полночь. Троицу, которая нужна Яну, поджидаем у одного из московских заведений. Дымницкий пробил местоположение по цифрам, с которых пришли сообщения.

— Только давай по сценарию, без импровизаций.

— Как пойдет.

— Ни хрена, Малевич. Обратился за помощью — значит играем по моим правилам.

— Я никогда не играю по чужим правилам.

— Никогда не говори никогда. Пришло время учиться работать в тандеме, — упрямо гну свою линию.

Он усмехается.

— Как там Рома? — интересуюсь, опуская стекло.

— Страдает-бухает на выходных, по будням пашет во благо семейного бизнеса.

— Нормальный он пацан, кстати, — признаю я нехотя.

Не спасовал наш тепличный мажоришка, не очканул, когда заварушка в моем доме приключилась.

— Сейчас Беркут — лишь жалкая копия себя прежнего.

— Что ты имеешь ввиду? — уточняю, нахмурившись.

— После отъезда Лисицыной стал размазня-размазней.

— Зато теперь я вижу, что он и правда серьезно относился к Алене.

— Куда уж серьезнее, если удавку жениха на себя готов был накинуть, — Кучерявый презрительно кривит губы.

— А что насчет тебя самого? Ты свою девчонку возвращать собираешься?

— Нет. Как писал Бродский: «Лучше йогурта по утрам, только водка и гренадин. Обещай себе жить без драм. И живи один».

— Расшифруй для недалеких.

— Ни черта путного уже не выйдет, — бросает он равнодушно.

— Не простила?

— Не имеет значения.

— Имеет, — спорю я.

— «Если ты простил человеку все, значит, с ним покончено». Зигмунд Фрейд, — цитирует этот умник на память.

— Весьма категорично.

— Зато жизненно.

— В любовь, как и я, не веришь, да?

— Терпеть не могу это слово.

— И все же…

— Одно могу тебе сказать: страшно, когда прошлым становятся те, кто должен был стать будущим.

— Будущее зависит от нас самих.

— Илюх… Не в обиду, но попахивает юношеским максимализмом. В теории звучит круто, но на деле… в жизни все обстоит иначе.

— Обоснуй.

Мне прям зашел этот наш диалог «о высоком».

— На каждый Титаник найдется свой айсберг.

— Ага, до меня дошло, ты — тот художник, который постоянно видит конкретно свой мир в черных красках.

Че я только что пронес?

«Художник, который постоянно видит конкретно свой мир в черных красках».

Ёб твою за ногу, это, по ходу, заразно!

— Я реалист. Собаке собачья смерть.

Жестко он о себе рассуждает.

— Пиздец ты сложный тип! — качаю головой.

— Обоснуй, — возвращает бумерангом мою же фразу.

— Противоречишь сам себе. То сорвался к ней в аэропорт, то заранее ставишь крест на ваших отношениях, — выдаю, как есть.

— Да как бы там ни было, на пепелище цветы не взрастут.

— Но хотелось бы? — внимательно на него смотрю.

— Это они, — стискивает зубы.

Поворачиваю голову. Замечаю у входа в клуб двоих. Громко общаются с какими-то шкурами, одетыми в юбки-напиздники и типа меха. Ржут, а еще еле на ногах стоят. Бухие. Что нам только на руку.

— Как и предполагал, Каримов писал с трубы своего другана. Недальновидно.

— У нас проблема. Баб зацепили с собой.

— Проблема самоустранится, поверь. Езжай за ними. Дальше у темного переулка тормозни. Камеры есть только здесь.

Делаю, как он просит. Еду вдоль сквера. Паркуюсь метров через триста. После чего мы ждем того момента, когда шумная компания окажется рядом.

И вот этот момент наступает.

— Погнали, — Ян накидывает капюшон на голову и выходит из машины.

— Эу, — мой свист слышен на всю улицу. — Сигаретки не найдется, молодежь?

Останавливаются.

Бодро шагаю вперед.

— Свои надо иметь, — борзо отзывается кто-то из них.

— А мне твои нужны, — выплевываю жвачку. — И сиги, и телки. Шку… дамы, как насчет того, чтобы покататься? — лениво киваю в сторону бэхи с горящими фарами.

— Ты блять бессмертный?

— Проверь.

И понеслось.

Вырубаю того, что покрепче. Вышедший из тени Ян гасит второго.

Бабы с визгом ретируются. Точнее самоустраняются, как он выразился ранее. Сука… такую скорость развивают на своих ходулях, что любой спринтер позавидует…

— Харэ, — хватаю вошедшего в раж Кучерявого за куртку. — Щас шоблы охране маякнут. Коли давай и валим.

Медпроцедура проходит на удивление быстро. Стонущая пьянь, знатно отгребшая, практически не сопротивляется. Не в состоянии…

Закидываем их по очереди в салон. На заднее.

У рослого вдруг мельком что-то срабатывает в захмелевшем мозгу. Резко дергаться начинает, однако Абрамов его «успокаивает» своим эффективным методом — пиздюлями.

— Не самая удачная затея — сажать их назад. Когда вырубятся?

— Уже почти, — закидывает пустые шприцы в пакет.

— Что за волшебная дрянь?

— Знакомый медик подсуетил…

Не знаю, что это, но по ощущениям где-то через пару минут те двое, что за моей спиной, реально отключаются.

— Не переборщил с миллилитрами?

— Не переживай, я позабочусь о том, чтобы они подыхали медленно.

Включаю поворотник.

— Номера, — напоминает Ян.

— Точняк.

Жму на кнопку.

Эх, номера-перевертыши — крутое приобретение. Спасибо Эмилю, подогнал.

* * *

На МКАД выезжаем полчаса спустя. А еще минут через двадцать случается нежданчик…

Менты тормозят. Прямо как в дешевом отечественном сериале.

— И че? — смотрим с Малевичем друг на друга.

— Да ниче, опускай стекло, — Ян расслабленно откидывается на подголовник.

Блять, пиздец. Попадос.

— Добрый вечер, — здороваюсь с подошедшим инспектором.

— Добрый.

Этот хер нудно представляется себе под нос и просит предъявить документы.

— Почему нарушаете? — внимательно их рассматривает.

— Обоснуйте.

— У вас стекла тонированные.

— Тонированные, — не отрицаю.

— Запрещено законом.

Статью, пункт называет.

— Так это, вынужденная мера. У моего другана гелиофобия, — давлю улыбку и киваю на бледнолицего, сидящего на пассажирском. Как раз недавно смотрели с Яськой ролик на ютубе. — Боязнь солнечного света, — услужливо поясняю волчаре.

— А с этими что? — наклоняется тот, заглядывая в окно.

— Перебухали в клубе. Сначала подрались, теперь спят, как младенцы. Ебанутые.

С заднего доносится медвежий храп.

— Вы тоже употребляли?

— Да не дождетесь.

— Замер тонировки производить будем?

— А есть спецоборудование? — задаю встречный вопрос.

Не в нашей ситуации выебываться, но, сука, не удержался.

— У вас недопустимый процент затемнения. Лобовое, боковые.

— Заценил, да? Отлично смотрится.

— Устранять на месте будете?

— Я похож на идиота? Столько бабла за поклейку и пленку отдал.

Мент что-то мне заливает.

Краем глаза замечаю Яна, выходящего из тачки.

Обходит автомобиль, направляется к машине ДПС.

Какого хера задумал?

Напрягаюсь.

К счастью, зря. Вскоре нас отпускают. Оказывается, Абрамов ходил разруливать возникшую ситуацию. «Договариваться» с тем, кто старше по званию.

— За малым нас не нахлобучили, — обретаю голос какое-то время спустя.

Ян никак не реагирует. Нервная система у него, надо сказать, железная.

До пункта назначения, старой заброшенной подмосковной дачи, стоящей на отшибе, добираемся быстро.

Вытаскиваем «овощи» из бэхи и тащим их в обветшалый дом, в котором нет ни света, ни тепла, ни мебели.

Один из товарищей начинает подавать признаки жизни. Второй наслаждается сном чуть дольше, но по итогу оба потихоньку приходят в себя и, очнувшись, явно не соображают, где находятся. Мычат по очереди что-то нечленораздельное. Что-то, смутно напоминающее «где я»…

Ян заходит в комнату. Сперва выплескивает ярость путем физического воздействия. Жестоко. Грубо. Безжалостно. И тут я не вмешиваюсь… Представить не могу, что сделал бы сам, если бы мою Сашку кто-то обидел.

Поднимаю голову. Вижу, как берет в руки канистру, поливает чуваков бензом и хладнокровно чиркает зажигалкой.

У меня аж у самого очко сжимается, когда смотрю на вспыхнувшее пламя.

Да… А я не ошибся. Этот товарищ отмороженный на всю кучерявую башку.

— Каримов где? — произносит ледяным тоном, пока те двое, что скулят на полу, пытаются отползти к стене.

Рослый что-то шепелявит в ответ.

— Громче, я не слышу, мразь.

Тот повторяет.

— Мне нужен точный адрес, гнида! — приближается к нему и, конечно, учитывая обстоятельства, сразу же получает то, что хочет. После чего наши попутчики отправляются связанными в подвал. Где мы их благополучно закрываем…

Покидаем дом, садимся в тачку. Уезжаем. Все это молча.

Чуть дальше в глуши притормаживаю. Достаю сигареты из бардачка и бутылку воды.

— Пошли, — выбираюсь на свежий воздух.

На улице смываем кровь с костяшек его пальцев, и девственный снег тут же окрашивается в красный.

— Что с Каримовым делать будем? — интересуюсь, ныряя пальцами в пачку. Одну сигу себе достаю, вторую ему.

— Еще не решил.

— Вместе идем.

— Это только меня касается.

— Я сказал тебе, не дури, Абрамов. Подстрахую. Понял?

Курим и слушаем тишину, от которой я отвык из-за вездесущего шума столичного муравейника.

На обратке застаем рассвет.

— Хочешь послушать одну из моих любимых песен? — предлагаю зачем-то.

— Есть надежда на то, что это не сборник треков Харитоновой?

— Она отлично поет, между прочим.

— А толку… Погоны выбрала. Думал, сильнее характером, но нет.

Игнорирую этот комментарий. Открываю плейлист в телефоне. Ищу нужного исполнителя. Включаю.

— Альянс. «На заре»? — в изумлении выгибает бровь. — Бля… Мягко говоря, неожиданно.

— Меня грузит и от музона, и от текста по полной. В армии у пацанчика услышал эту песню. Потом себе сохранил. Иногда гоняю на репите… ну знаешь, когда о жизни и смерти тянет поразмышлять.

Кивает и обращает взгляд к лобовику. Как будто тоже понимает, о чем я толкую.

Из динамиков льется музыка. Я смотрю на дорогу. На солнце, разбросавшее свои первые лучи по небу. На верхушки деревьев. На скучные новостройки, появляющиеся то тут, то там…

Когда мы ехали с Абрамовым тем зимним утром в одной машине, ни я, ни он, не предполагали, что ждет нас за горизонтом…

Кто же знал о том, что уже на следующий день Ян меня не послушает и отправится мстить Каримову в одиночку.

Кто знал, что жизнь каждого из нас изменится на сто восемьдесят градусов.

Кто знал, что впереди череда взлетов и падений. Черные полосы и сменяющие их белые. Радость. Горе. Боль. Разлука.

Кто знал, что застрявшие в моей башке слова Абрамова окажутся пророческими? Ведь через определенный промежуток времени моя Саня станет тем самым прошлым. Прошлым, так и не ставшим для меня будущим…