Глава 61

Кнопку вызова я нажимаю быстрее, чем успеваю подумать, что сказать. С каждым новым гудком моя паника нарастает все сильнее и сильнее, потому что я совсем не продумала, с чего начать разговор.

— Алло.

Голос Ярослава уставший, бесцветный и замученный. Как будто из него вся жизнь вышла. Точно такой голос был у моей соседки Ани, когда умер ее папа.

— Привет, — выдавливаю из себя.

— Привет.

И тишина. Ярослав молчит. Я тоже молчу, не находя слов.

— Ты что-то хотела? — прерывает затянувшуюся паузу.

Эта фраза больно бьет. «Ты что-то хотела?». Раньше Ярослав никогда мне так не говорил.

— Д-да, — делаю глубокий вдох, набираясь смелости. — Поговорить. Нам надо поговорить.

— Надо.

— Тогда я приеду сегодня? — спрашиваю с надеждой.

— Лучше в воскресенье днем.

— В воскресенье? — автоматически уточняю, не поверив в услышанное.

Сегодня вторник. Раньше Ярослав и на день не хотел со мной расставаться, обижался, если я ехала после работы к себе. А тут воскресенье…

Внутри снова нарастает паника. Что он будет делать до воскресенья? С кем он будет проводить вечера? Он больше по мне не скучает?

— Да, в воскресенье днем в любое время. Я буду дома. До встречи.

Короткие гудки.

Я так и остаюсь стоять с телефоном в руке.

Что это сейчас было?

Ладно… Ярослав, конечно, обиделся на меня. Нам нужно просто спокойно поговорить. Я объясню ему, что это моя работа. Да он и сам это прекрасно понимает.

И вообще, сколько раз он меня использовал, как карманного журналиста? Много раз.

Я же не строила из-за этого обиды.

Я не хочу быть просто девушкой министра. Я личность, у меня есть любимое дело, в котором я хочу развиваться. Так получилось, что наши с Ярославом интересы пересеклись. Однажды бы это все равно произошло. Я же не могу все время писать то, что выгодно Ярославу. В конце концов, зарплату мне платит не он, а редакция. Я должна соблюдать и интересы газеты тоже.

А за эти несколько месяцев наших отношений интересы Ярослава я соблюдала гораздо чаще. Каждый документ, который он мне давал, чтобы кого-то замочить, был мною написан в выгодном для Никольского ключе. А один раз я поступила так, как нужно мне, — и сразу обиды. Я не хотела, чтобы Яра увольняли или выносили ему выговор, но я хотела сделать хорошо свою работу.

Кое-как себя успокоив, я возвращаюсь на рабочее место.

Но уже через полчаса я снова погружаюсь в тоску, а дни до воскресенья ползут мучительно медленно. У меня пропадает аппетит, желание с кем-то разговаривать и уж тем более веселиться. Ярослав мне не звонит и не пишет. Я ему тоже.

В воскресенье, проснувшись, я начинаю собираться к нему. Неприятное предчувствие саднит на душе, на глазах то и дело выступают слезы. Дрожащей рукой я засовываю ключ в замочную скважину двери Никольского и поворачиваю замок. В гостиной пусто, на кухне тоже никого.

Снимаю верхнюю одежду и с нарастающим ужасом поднимаюсь на второй этаж.

Дверь в его кабинет приоткрыта, а до меня доносятся звуки печатания на клавиатуре.

— Привет, — тихо говорю и прохожу внутрь. Сделав пару шагов, останавливаюсь.

Ярослав поднимает на меня лицо. Я замечаю круги под глазами, как будто он давно не спал, и отросшую щетину. Обычно Ярослав бреется через день.

— Привет, — он опускает крышку ноутбука и поднимается из-за стола. Обходит его и становится напротив.

Яр не подошел обнять меня и поцеловать после долгой разлуки. Осознание этого прогоняет по телу ледяную волну паники.

— Как дела? — говорю первое, что приходит на ум.

Он начинает смеяться. Сначала тихо, потом громче, пока его смех не приобретает истеричные нотки.

— А ты как думаешь? — спрашивает, отсмеявшись.

Глубокий вдох, медленный выдох.

— Ярослав, — начинаю вкрадчиво. — Я понимаю, что ты на меня обижен. Так получилось, что наши профессиональные интересы пошли вразрез. Ты можешь на меня обижаться, но все-таки ты должен понимать, что я журналист, это моя работа.

— Ты предала меня, — вдруг заявляет резко. — Я не могу это простить. Долго думал, пытался, но не могу.

— Что!? — повышаю голос. — Какое еще предательство? Я тебе что, изменила?

Ушла к другому?

— Предательство — это не обязательно физическая измена. Ты предала мое доверие. А я не могу быть с человеком, которому не доверяю.

От такого заявления я на несколько секунд теряю дар речи. Смотрю в жесткое лицо Ярослава, пытаясь подобрать слова.

— Нет, Яр, — выставляю ладонь вперед. — Выбирая между своей работой и твоей, я выбрала свою. Это разве предательство? Ты считаешь, что я должна была выбрать твою работу, а не свою?

— Я считаю, что, когда двое людей вместе, они должны учитывать не только свои личные интересы, но и интересы партнера. Это касается всего, включая работу.

Я фыркаю. Страх и паника, загоревшиеся внутри поначалу, сменяются злостью и возмущением.

— И много ты учитывал моих интересов по работе?

— Да. Я не давал интервью другим журналистам, хотя получал очень много запросов из разных СМИ. Все самые громкие темы, о которых можно было объявлять публично, я отдавал тебе.

— Ты отдавал мне то, что тебе было выгодно слить! — зло выпаливаю. — Ты мочил моими руками нефтяников, силовиков, министерство юстиции и много кого еще! Я для тебя просто удобный карманный журналист!

Вот я наконец-то произнесла вслух то, что меня всегда гложило. Осознание того, что он использует меня в своих целях, не просто обижало или оскорбляло. Это убивало меня. Каждый раз, когда она давал мне документ со словами «У меня есть для тебя интересная тема», — я впадала в уныние, а моя самооценка ползла все ниже и ниже.

Ярослав тяжело вздыхает.

— Поначалу я действительно планировал твоими руками только сливать и мочить.

Наверное, первые две недели наших отношений так и было. Но потом нет. Я быстро понял, как много ты для меня значишь, и, как мог, старался разделять работу и наши отношения. Да, я давал тебе какие-то темы. Но ведь и ты тоже была в них заинтересована.

Я молчу, не зная, верить Ярославу или нет. Когда я первая спрашивала у него чтото по работе, чаще всего он не отвечал. И это было чертовски унизительно.

— Не надо строить из себя героя, — качаю головой. — Ты давал мне только ту информацию, которую сам хотел видеть опубликованной.

— Конечно. А какую еще я должен был давать тебе информацию? Гостайну?

Набираю в грудь побольше воздуха. Нет, я не намерена приносить ему миллион извинений и посыпать голову пеплом. В конце концов, его реформы — просто ублюдские и издевательские.

— Знаешь, если бы твои реформы были нормальными, то и моя статья была бы нормальной. Но ты предложил повысить налоги для населения! — восклицаю. — Для простых людей! В России 16 миллионов человек живут за чертой бедности, выживают!

А ты собрался повышать им налоги! Как тебе вообще могло прийти такое в голову!?

Ярослав долго смотрит на меня, не произнося ни слова. Я же завелась не на шутку.

— Хорошо быть министром, жить в пентхаусе, ездить на «Кайене» и повышать налоги людям, которые считают копейки до зарплаты, да? Еще и называть это «План действий правительства по улучшению благосостояния граждан». Это чтобы посмеяться над людьми?

— Я чиновник, а не мать Тереза. Я выполняю задачи, которые передо мной поставлены. И ты можешь мне сейчас не верить, но я выполняю их на благо страны.

— Повысить налоги — это на благо страны?

— Да.

— И на что же пойдут эти два триллиона, которые появятся, благодаря твоим реформам, м? Пенсии повысите? Сильно сомневаюсь. Боже, да ты даже предложил отменить льготную ставку по ипотеке для семей с детьми!

— Потому что эти семьи с тремя детьми и зарплатой 20 тысяч рублей в месяц вешают себе ярмо на шею в виде ипотеки, а потом не могут за нее платить даже по льготной ставке.

— У них зарплата 20 тысяч рублей в месяц по твоей вине.

— Я виноват в том, что тридцатилетний мужик прогуливал уроки в школе, курил за гаражами, не получил никакого образования, работает сейчас таксистом, по выходным бухает с друзьями и не может прокормить свою семью? В этом виноват я, министр?

Или я виноват в том, что какая-то восемнадцатилетняя дура залетела, родила, потом снова залетела и еще раз родила, а сейчас не знает, на что содержать своих детей и думает, что их должно содержать государство? Так вот государство не должно содержать семью таксиста, который бухает с друзьями, и детей восемнадцатилетней дуры, которая сама не знает, от кого их родила.

Я понимаю, что наш разговор ушел не туда. Спорить о политике и ситуации в стране можно долго. Такие дискуссии у нас случались и раньше. У Ярослава в этом плане принципиальная позиция: государство никому ничего не должно.

— Я не твой карманный журналист, — возвращаюсь к вопросу, который волнует меня больше всего. — И, представь себе, я тоже выполняю задачи, которые передо мной поставлены. Перед тобой поставили задачу повысить налоги? А передо мной поставили задачу разоблачить твоё издевательское повышение налогов.

— Да, ты не мой карманный журналист. Ты моя любимая девушка. Любимая, понимаешь? Тебе известно значение этого слова?

Это очень неожиданное заявление во время жаркого спора о повышении налогов, поэтому я замолкаю, не находясь, что ответить. Мне известно значение слова «любимая», но…

— Я люблю тебя.

Его слова звучат, как гром среди ясного неба. Онемев, смотрю на Ярослава, а он тем временем продолжает:

— Я люблю тебя, Алена. Но я больше тебе не доверяю. Я не могу делить постель с женщиной, которая способна меня подставить. А ты очень сильно меня подставила. И ты прекрасно понимала, какие последствия несет для меня эта публикация. Рейтинг президента снизился, рейтинг правительства тоже. Молодец, ты выполнила свой журналистский долг, разоблачила издевательское повышение налогов. Пять баллов тебе за профессионализм. Теперь студентам на журфаке МГУ будут про тебя рассказывать. Но ты просто охренеть, как сильно подставила меня, — последние слова Ярослав выплевывает со злостью.

Я все еще молчу, пытаясь осознать услышанное. А вернее, всего три слова: «я люблю тебя».

— Ты правда любишь меня? — лепечу и чувствую, как начинает щипать глаза.

— Да. Я люблю тебя, — он смотрит на меня прямо. Я все жду, что черты его лица смягчатся, но Ярослав по-прежнему зол. — Я люблю тебя так, как никогда никого не любил.

Рвано выдыхаю. По щеке скатывается слеза.

— Яр… — в горле образовывается ком, и я тороплюсь его сглотнуть. — Если бы об этом не написала я, то написал бы кто-то другой. Поверь, твой документ все равно бы оказался у журналистов.

— Я знаю. Передавай своему дружку Ломакину привет, — ухмыляется, а у меня мороз по коже пробегает от того, что он знает, кто дал мне реформы.

— Так какая тебе разница, в какой газете вышла статья?

— Большая. Ты за моей спиной встречалась с Ломакиным, зная, в какой сильной я с ним конфронтации. Ты написала статью, зная, что она подведёт меня под монастырь. Пускай Ломакин все равно бы это слил какому-то журналисту и он бы написал статью. Но это оказалась именно ты. Я больше тебе не доверяю.

Это все как будто происходит не со мной. Его признание вперемешку с жестокими словами, и то, каким безразличным взглядом он на меня смотрит…

Разве может человек, который любит, смотреть так холодно?

Ярослав медленно подходит ко мне и останавливается вплотную. Я поднимаю на него затуманенный от слез взгляд и понимаю: все вмиг потеряло смысл. Работа, реформы, повышение налогов… Мне до ломоты в костях хочется обнять Ярослава и прижаться к нему всем телом, вдохнуть его запах. Еще раз услышать, что он меня любит. Только не ледяным голосом, а мягким и нежным.

— Тебе ведь известно правило в шахматах, когда пешка пересекает все поле, доходит до конца и становится королевой?

Киваю. Именно такую задачу я себе и поставила после партии в его кабинете, с которой начались наши отношения.

— Тебе не нужно было пересекать шахматное поле, чтобы стать королевой. Ты всегда была ею для меня.

Ярослав выходит из кабинета, а через минуту я слышу внизу хлопок входной двери.

Не знаю, сколько я еще стою, глотая слезы. Собрав волю в кулак, на ватных ногах направляюсь в его комнату и принимаюсь собирать свои вещи. Их здесь много. Через час я спускаюсь с чемоданом вниз, кладу на тумбочку ключи и, бросив последний взгляд на квартиру, к которой успела привыкнуть, как к родному дому, ухожу.