1

Я ненавижу забывать вещи. Серьезно. Но сегодня мозги просто выключились после тренировки. Ноги ватные, мышцы горят, в голове пустота.

Зато Марк Александрович подходил ко мне аж два раза. Из-за него я полюбила травмироваться.

Я вставляю ключ в замочную скважину и замираю. Из квартиры звуки. Неприличные, влажные, ритмичные. Мама говорила, что будет одна смотреть сериал. А тут…

Стоны. Мужские тоже.

Мое сердце пропускает удар. Я толкаю дверь — приоткрыта. На цыпочках крадусь по коридору. Из маминой спальни свет. Дверь неплотно прикрыта.

Заглядываю в щель.

Вижу их.

Мама на четвереньках, голая, голова запрокинута, волосы разметались. А сзади…

Марк Александрович.

У меня подкашиваются ноги.

Он двигается. Медленно, глубоко, его руки сжимают мамины бедра, пальцы впиваются в кожу. На нем только рубашка, расстегнутая. Я вижу его грудь, пресс. Боже, какой у него пресс. Я сто раз представляла, но в реальности…

Я смотрю и не могу оторваться.

Он вообще не такой, как все.

Я помню, как впервые его увидела. Полгода назад, новый доктор команды. Зашел в зал в своем строгом костюме, оглядел всех спокойно, и у меня внутри что-то перевернулось.

Девочки по нему сохнут все, это факт. Он же… нереальный. Тридцать пять лет, руки — с ума сойти. Глаза темные, глубокие, словно видят каждую мышцу, каждую косточку, каждую мою тайну. Он строгий, вежливый, всегда в этом своем медицинском костюме. Пахнет мятой и чем-то дорогим, и вообще неприкасаемый.

А я, дура, влюбилась по уши. Тайно, конечно. Куда мне.

Я помню его руки на своей спине. Это отдельная тема. Когда он делает массаж, весь мир исчезает. Его пальцы находят каждую болевую точку, разминают, давят, гладят, и я таю. Внутри все сжимается, между ног становится горячо, хочется закрыть глаза и просто… просто чтобы он не останавливался.

Он всегда говорит ровно: «Расслабься, Люба. Дыши глубже». А я не могу дышать, потому что от его голоса мурашки по позвоночнику бегут табуном.

Иногда, когда он разминает мне поясницу, его пальцы задерживаются чуть дольше, чем нужно. Или спускаются ниже, к копчику, почти касаясь… Я не знаю, кажется мне или нет. Но в эти моменты я задерживаю дыхание и молюсь, чтобы он не убирал руку.

Он никогда не убирает сразу.

А вчера он смотрел на меня, когда я делала растяжку. Я чувствовала его взгляд кожей, всем телом. Стояла в наклоне, и знала, что он смотрит на мои ноги, на мою спину, на то, как обтягивает купальник… У меня сердце колотилось так, что ребра трещали.

Девочки говорят, что я по нему теку. Я смеюсь, отшучиваюсь. А внутри — да, теку. Прямо так и есть.

Мечтаю, чтобы однажды он задержался после массажа. Чтобы наклонился к моему уху и сказал что-то… ну, не знаю. Чтобы его руки пошли туда, куда не ходят на массаже. Чтобы он увидел во мне не спортсменку, а девушку.

Глупо, да? Ему тридцать пять, он взрослый, серьезный, а мне девятнадцать. Я для него просто работа.

Но иногда мне кажется, что он смотрит на меня иначе. Дольше. Глубже. Или я просто придумываю, потому что хочу этого так сильно, что уже не отличаю реальность от фантазий.

А сейчас он трахает мою мать.

Я смотрю на него, красивого, мощного, чужого, и внутри все разрывается. Его руки на ее бедрах сжимаются жестко. Он выдыхает низко, гортанно, так же как выдыхает, когда разминает мне мышцы. Я этот выдох узнаю из тысячи.

Мама стонет:

— Да… сильнее, Марк!

Он молчит. Только двигается быстрее. Потом его рука скользит по ее животу вверх, сжимает грудь.

Представляю эти пальцы на себе.

Эти пальцы, которые знают каждый сантиметр моего тела. Которые меня лечили, массировали, от которых я балдела, зажмурившись, мечтая, чтобы они никогда не останавливались. И вот сейчас они ласкают другую женщину. Мою мать.

Внизу живота разливается горячая, липкая тяжесть. Ревность душит физически, рукой сжимает горло. Хочется влететь туда, оторвать его от нее, закричать:

— Как ты можешь? Она же старая, ты мой! Ты только мой. Я столько месяцев о тебе думала, я ночами не спала, представляя, как твои руки…

Но я стою и смотрю как дура. Впилась пальцами в косяк, не могу оторваться.

Он наклоняется, накрывает маму своим телом, целует плечо, шепчет что-то. Мама выгибается и стонет громко.

Я смотрю на мамино лицо. Оно чужое, порочное. Я такого у нее никогда не видела. Потом перевожу взгляд на Марка. Глаза полуприкрыты, но смотрит он не на маму. В стену. Нет, в зеркало напротив.

Я вижу себя в зеркало.

На одно бесконечное мгновение наши взгляды встречаются в зеркале. Его глаза, мутные от кайфа, вдруг становятся блестящими. Он смотрит прямо на меня. И продолжает двигаться.

В этом взгляде нет удивления. Там вызов. И там что-то жадное, голодное, запретное. Он знает, что я здесь стою. Может, с самого начала знал.

И ему это нравится.

Отшатываюсь, ударяюсь затылком об стену, пулей лечу в свою комнату, захлопываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Сердце колотится так, что ребра трещат. Между ног мокро и горячо. Стыдно до ужаса, но это так. Потому что я только что видела его голым. Видела, как он трахает. И он видел, что я смотрю.

А перед глазами его лицо в зеркале. Оно теперь всегда будет перед глазами.

— Люба! Ты дома? — мамин голос через полчаса бодрый, прямо сияющий. — Выходи ужинать! У нас гость!

Я сижу на кровати, обхватив колени. Умылась ледяной водой, но щеки все равно горят. Переодеться не в спортивное? А смысл? Пусть видит. Пусть он видит, что мне плевать.

Внутри все дрожит, как перед сложным элементом. Только страшнее.

На кухне горит свет. Мама уже причесанная, разрумянившаяся, в красивом халате готовит. Пахнет жареным мясом.

— А вот и моя звездочка! — Мама сияет. — Проходи, садись. У нас сюрприз!

Марк Александрович сидит за столом. Рубашка застегнута на все пуговицы, волосы зачесаны назад, вид спокойный. Просто доктор. Ни следа того зверя из спальни.

— Добрый вечер, Люба, — кивает. Голос ровный. — Как спина? Не болит?

Я застываю в дверях. Он реально сейчас спрашивает про спину? После того, что я видела?

— Нормально, — выдавливаю и плюхаюсь за стол напротив него.

— Мы с Марком Александровичем… встречаемся, — выпаливает мама, ставя тарелки. Голос счастливый, аж дрожит. — Я знаю, неожиданно, но мы уже две недели… Короче, доченька, надеюсь, ты не против, если он будет приходить.

Две недели. Две гребаные недели, пока я по нему сохла, пока представляла его руки на себе, пока текла по нему как последняя дура, он трахал мою мать.

— Я не против, — говорю деревянным голосом.

Мама чмокает меня в макушку и садится рядом с ним, кладет руку на плечо собственнически.

Он просто ест, кивает, улыбается.

Я ковыряю вилкой в тарелке. В горло не лезет ни куска. Под столом тесно, я случайно задеваю его колено и отдергиваю ногу, будто током ударило.

— Люба сегодня упала, — воркует мама. — Марк, посмотри ее завтра повнимательнее.

Он медленно переводит на меня взгляд. Впервые за весь ужин смотрит прямо. В глазах чертики пляшут, мама их не видит.

— Обязательно посмотрю, — говорит тихо. — Люба, завтра перед тренировкой зайди в мой кабинет пораньше. Сделаем глубокий разогрев. Снимем мышечные зажимы.

«Глубокий разогрев». У меня от этих его слов щеки просто взрываются огнем. Я вспоминаю его руки на мамином теле, его взгляд в зеркале. Краснею так, что уши горят.

— Хорошо, — шепчу и смотрю в тарелку.

— Ты какая-то красная, доча, — мама трогает мой лоб. — Не заболела?

— Нет. Просто жарко.

Марк откидывается на стуле и рассматривает меня. Спокойно, открыто, будто оценивает. И вдруг я чувствую, как его нога касается моей щиколотки. Легко, едва заметно. Поглаживает.

Я замираю. Сердце в горле.

— Спортсменкам нужно следить за температурой, — говорит он с совершенно невозмутимым лицом. — Перегрев опасен.

Его нога медленно, нагло скользит выше по икре, останавливается под коленом. Большой палец обводит лодыжку кругом. Это не случайность. Это игра. Это пытка.

Мама щебечет про выходные, про пирог, про кино. А под столом его пальцы на моей ноге творят магию. Гладят, давят, массируют, сводят с ума. Я боюсь дышать. Между ног пульсирует так остро, что темнеет в глазах.

Поднимаю глаза. Он смотрит на маму, слушает, улыбается.

Его взгляд, скользнув по мне, говорит все: «Я знаю, что ты видела. Я знаю, что ты хочешь».

Я сжимаю вилку так, что рука дрожит. Ужин только начался.

— Ах да, совсем забыла! — мама вскакивает. — У меня же там…

Вылетает из кухни. Тишина. Его нога не убирается. Наоборот, забирается выше, касается края моих шорт.

— Люба, — зовет тихо. Я поднимаю глаза. — Ты сегодня очень хорошо тренировалась. Я смотрел.

— Марк… — выдыхаю я.

— Марк Александрович, — поправляет мягко, но в глазах смех. — При маме субординация. А наедине… — продолжает неприлично играть с моей ногой. — Наедине мы решим, как нам быть.