2

Неделя после того ужина — чистый ад.

Я превратилась в профессионального беглеца. Серьезно, если б давали медали за избегание людей, я б взяла золото. Тренировки заканчиваю раньше, прихожу позже, в столовой сижу в самом дальнем углу, а когда вижу его в коридоре, разворачиваюсь и топаю в другую сторону.

Марк Александрович приходит к нам почти каждый вечер. Я затыкаю уши подушкой, включаю музыку на полную, но все равно слышу. Или мне кажется, что слышу.

Ночью, когда в квартире тихо, я лежу и представляю, что происходит за стеной. Его руки на мамином теле. Его губы. Его дыхание. И ненавижу себя за то, что от этих мыслей у меня перехватывает дыхание и хочется плакать.

Девочки в команде заметили, что со мной что-то не так.

— Любка, ты чего как в воду опущенная? — Катя застает меня в раздевалке, пока я переодеваюсь после тренировки. — Случилось что?

— Все нормально, — бурчу я, натягивая джинсы. — Просто устала.

— А, ну да, скоро соревнования, — кивает она. — Кстати, Марк Александрович сегодня спрашивал, почему ты к нему на массаж не приходишь. Сказал, что переживает за тебя.

У меня внутри все сжимается.

— Просто я хорошо разогреваюсь, — вру я. — И не успеваю по времени. У меня еще и сессия в универе.

Катя пожимает плечами и уходит в душ. А я застываю с джинсами в руках, потому что дверь раздевалки скрипит.

Я даже смотреть не хочу — узнаю шаги. Твердые, уверенные. От них у девочек мурашки по коже, а у меня сейчас — паника.

— Люба, — его голос разрезает тишину. — Можно тебя на минуту?

Я медленно поднимаю глаза. Он стоит в дверях, такой же безупречный. Темные брюки, светлая рубашка с закатанными рукавами. Предплечья открыты. Я снова пялюсь на его руки, как дура. На вены, на пальцы…

— Я переодеваюсь, — говорю максимально холодно. — Выйдите, пожалуйста.

— Я подожду, — спокойно отвечает он и прислоняется плечом к косяку. — Не торопись.

Он не уходит. Просто стоит и смотрит, как я дрожащими руками заправляю футболку в джинсы. Я чувствую его взгляд кожей — он скользит по моей шее, по ключицам, по тому, как ткань натягивается на груди.

— Ты избегаешь меня, — говорит он. Не спрашивает — констатирует.

Торопливо натягиваю джинсы.

— С чего вы взяли? — Я наклоняюсь, делая вид, что завязываю шнурки, лишь бы не смотреть на него.

— С того, что ты неделю не приходишь на массаж, — в его голосе появляются теплые нотки. Заботливые. — У тебя же спина болит после того падения. Я видел, как ты сегодня морщилась на растяжке.

Я выпрямляюсь. Он заметил. Он всегда все замечает.

— Нормально все, — говорю в пол. — Пройдет.

— Люба.

Он делает шаг вперед. Один. Потом еще один. Теперь он стоит прямо передо мной, и воздух между нами становится густым, тяжелым. Пахнет гелем для душа и его телом. Был в тренажерке недавно?

— Твоя мама просила присмотреть за тобой, — говорит он мягко. — Она волнуется. Я тоже.

Я поднимаю глаза. Он смотрит сверху вниз, и в этом взгляде забота. Тепло. Участие. Идеальный парень моей матери, который печется о ее дочери.

Но где-то на дне его зрачков прячется что-то еще. Что-то, от чего у меня мурашки по позвоночнику.

— Не надо за мной присматривать, — говорю тихо. — Я взрослая.

— Конечно, взрослая, — кивает он. — Девятнадцать лет. Но скоро соревнования, сессия, нагрузки бешеные. Тебе нужен хороший массаж, чтобы мышцы расслабились.

Его рука ложится мне на плечо. Легко, по-дружески.

— Дай посмотрю, — говорит он и слегка надавливает пальцами на мою трапецию. — Сильно забита. Ты чувствуешь?

Я чувствую. Его пальцы на моей коже. Все мысли улетучиваются. Они находят больные точки, давят, разминают, и я непроизвольно закрываю глаза.

— Вот здесь, да? — шепчет он, нажимая сильнее. — Больно?

— Немного, — выдыхаю я.

— Потерпи. Это надо размять, иначе будет хуже.

Он стоит сзади, и я не вижу его лица. Только чувствую его руки на своих плечах, уверенные, горячие, умелые. Они скользят по шее, спускаются к лопаткам, и я таю. Позвонок за позвонком, мышца за мышцей, он разбирает меня на части, а я даже не могу сопротивляться.

— Хорошая девочка, — говорит он тихо. — Расслабься. Я же о тебе забочусь.

От этих слов внутри все переворачивается. «Хорошая девочка». Он говорит это как мамин парень, как старший, как наставник. Но почему тогда у меня сердце колотится как бешеное?

Его большие пальцы проходятся вдоль позвоночника, останавливаются на пояснице.

— Здесь тоже зажато, — констатирует он. — Ты вообще спишь?

— Плохо, — признаюсь я, и голос срывается.

— Почему?

Пауза. Я молчу. Что я скажу? Что не сплю, потому что представляю его с мамой за стеной? Потому что ревную так, что тошнит?

— Тяжело засыпать, — говорю наконец. — Мысли мешают.

— Какие мысли? — его пальцы продолжают разминать поясницу, спускаясь все ниже. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Если б я не знала его руки так хорошо, решила бы, что случайно.

Я молчу. Вдруг убирает руки и разворачивает меня к себе. Теперь мы стоим лицом к лицу, и между нами сантиметров десять.

— Люба, — говорит он серьезно. — Если у тебя проблемы, ты можешь мне рассказать. Я не чужой человек. Я с твоей мамой, да, но и к тебе отношусь… хорошо. По-человечески. Ты мне небезразлична.

Я смотрю в его глаза, такие честные, открытые. В них тепло и участие. Идеальный мужчина. Маме повезло.

Но что-то кольнуло. Какая-то неправильность в том, как он близко стоит. Как его дыхание касается моих губ. Как его рука все еще лежит на моем плече, поглаживая большим пальцем ключицу.

— Спасибо, — выдавливаю я. — Но правда все нормально.

— Ты плохо спишь, напряжена, избегаешь меня, — перечисляет он спокойно. — Это не «нормально». Может, я что-то сделал не так?

Я мотаю головой. Слишком быстро. Слишком отчаянно.

— Нет, вы… ты… все так.

— Тогда почему ты бегаешь? — он наклоняет голову, рассматривая меня. — Я тебя обидел чем-то?

— Нет.

— Может, тебе неприятно, что я с твоей мамой?

Я замираю. Попала.

— Нет, — говорю, но голос предательски дрожит.

— Люба, — он вздыхает и убирает руку с моего плеча. Проводит ею по волосам, будто устал. — Я понимаю, это может быть странно. Ты привыкла, что мама одна, а тут появился я. Если тебе некомфортно, мы можем… не знаю. Поговорить с ней, чтобы я реже приходил?

— Нет! — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Он смотрит с интересом.

— То есть ты не хочешь, чтобы я реже приходил?

Я краснею. До корней волос, до кончиков пальцев.

— Я не хочу, чтобы мама расстраивалась, — бормочу я. — Она счастлива с тобой.

— А ты? — тихо спрашивает он.

— Что — я?

— Ты счастлива?

Вопрос повисает в воздухе. Я смотрю на него и не знаю, что ответить. Счастлива ли я? С тех пор как он появился в нашей жизни, я только и делаю, что мучаюсь. Но когда он рядом, даже просто в одной комнате, у меня внутри все поет. Это счастье? Или болезнь?

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — говорит он, и его голос звучит так искренне, что у меня щиплет в носу. — Ты талантливая, красивая, у тебя все впереди. Не позволяй тренировкам и стрессу сломать себя.

Его рука ложится мне на щеку. Теплая, ласковая. Большой палец гладит скулу, и я застываю.

— Ты очень красивая, Люба, — говорит он тихо. — Твоя мама, наверное, гордится такой дочерью.

Я смотрю в его глаза и тону. Там темнота, но она спрятана глубоко. Снаружи — только тепло и забота.

— Марк… — шепчу я.

— Что? — он наклоняется ближе. — Что ты хочешь сказать?

Я хочу сказать, что схожу с ума. Что каждую ночь вижу его в своих снах. Что ненавижу маму за то, что она может трогать его, когда хочет. Что готова на все, лишь бы он смотрел на меня так, как смотрел в зеркале тогда.

Но я молчу. Просто стою и смотрю на него, чувствуя, как его рука гладит мою щеку, спускается к шее, останавливается на пульсе.

— Сердце колотится, — замечает он. — Волнуешься?

— Да, — шепчу я.

— Из-за меня?

Я киваю. Мелко, почти незаметно.

Он вздыхает тяжело, будто борется с собой. Убирает руку. Отступает на шаг.

— Прости, — говорит он. — Я не должен был… Это неправильно. Ты девчонка, я взрослый мужчина, да еще и с твоей мамой…

— Не извиняйся, — вырывается у меня.

Он смотрит удивленно.

— То есть тебе не неприятно?

Я отрицательно качаю головой. Слова застряли где-то в горле.

Он молчит. Долго, очень долго смотрит на меня. И в его глазах что-то меняется. Завеса заботы сползает, и на секунду я вижу то, что он прячет. Голод. Желание. Безумство.

А потом моргает. И снова передо мной мамин парень, заботливый, внимательный, правильный.

— Завтра, — говорит он деловым тоном. — В шесть вечера, когда все уйдут, приходи в массажный кабинет. Я сделаю тебе полноценный сеанс, проработаю спину. Идет?

— Идет, — киваю я.

— И перестань от меня бегать, — добавляет он с мягкой улыбкой. — Я тебе зла не желаю. Наоборот.