3

Я не пошла к нему.

Знаю, что обещала. Знаю, что он ждал. Но когда настало шесть вечера, я сидела в парке на лавочке, как последняя дура, и смотрела в одну точку.

Не могу. Просто не могу.

Каждый раз, когда я представляю, что останусь с ним наедине в массажном кабинете, у меня внутри все завязывается узлом. Это неправильно. Он с мамой. Он взрослый. Если кто узнает, его репутации конец. Да и мне, наверное, тоже.

Поэтому я сбежала.

И следующие две недели продолжала бегать с упорством олимпийской чемпионки. Тренировки, дом, тренировки, дом. Если вижу его, разворачиваюсь и топаю в другую сторону. Если он заходит к маме, закрываюсь в комнате с наушниками.

Он не настаивает. Не подходит. Только смотрит иногда. Долго, и в этом взгляде столько всего, что у меня коленки дрожат.

Но он молчит. Играет в правильного.

А мама светится. Серьезно, она летает по квартире, готовит ему ужины, покупает рубашки, смеется как девчонка. И меня это бесит. Бесит до скрежета зубов, до тошноты.

Сегодня был день соревнований.

Областные, финал. Я выложилась по полной. Бревно, опорный прыжок… Взяла второе место, но чувствую себя так, будто меня переехал грузовик. Каждая мышца ноет, каждое сухожилие тянет, спина просто горит огнем.

Домой приползаю еле-еле. Мама встречает в прихожей. Нарядная, пахнет духами.

— Люба! Поздравляю, доча! — обнимает осторожно, зная, что мне больно. — Мы так за тебя болели. Ты была нереальная!

— Спасибо, мам, — улыбаюсь через силу.

— Мы в театр сегодня, — щебечет она, поправляя прическу. — Марк билеты достал. Премьера, представляешь? Ты как, справишься одна?

— Конечно, — говорю я. — Идите.

Еще бы. Мечтаю побыть одна.

Марк выходит из маминой комнаты. Он в костюме, при галстуке, пахнет просто обалденно.

На секунду наши глаза встречаются. Он смотрит на меня. На мое измученное лицо, на то, как я держусь за стену.

— Поздравляю, Люба, — говорит спокойно. — Второе место на областных — отличный результат.

— Спасибо, — бурчу я и уползаю в свою комнату, пока мама не заметила, как у меня щеки загорелись.

Они уходят. Я слышу, как хлопает дверь, и выдыхаю.

Наконец-то одна.

Принимаю душ. Горячая вода немного расслабляет мышцы, но не сильно. Выползаю в трусах и своей старой растянутой футболке, падаю на диван в гостиной лицом вниз и просто лежу.

Тело гудит. Спина — сплошная боль. Я даже пошевелиться не могу, просто лежу пластом, уткнувшись носом в подушку, и ненавижу все на свете.

Хорошо хоть тихо. Никого нет. Можно просто отключиться.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в полудрему. Где-то далеко слышу звук открывающейся двери, но думаю, что показалось. Мама же в театре. Он — тоже.

— Люба…

Его голос режет тишину, и я подскакиваю как ошпаренная.

— Ты чего? — сажусь на диване, прикрываясь руками, потому что футболка сползла, и я практически голая. — Вы же в театре!

Марк стоит в дверях гостиной, смотрит на меня. В руках держит какой-то пакет.

— Там было очень скучно, — говорит он спокойно. — Решил вернуться. А ты чего не в постели?

— Просто лежу, — говорю тупо.

— Вижу. — Он проходит в комнату, ставит пакет на журнальный столик. — Как спина?

— Болит, — признаюсь я.

Скрывать смысла нет, он же видит, как я скрючилась.

— Дай угадаю, — он садится на край дивана. — Поясница огнем, шея забита. И ноги гудят.

— Откуда знаешь? — вздыхаю.

— Я видел твое выступление, — говорит он тихо. — Ты как зверь была. Выложилась на сто процентов. За это потом всегда расплачиваешься.

Я молчу. Смотрю на него и не понимаю, что происходит. Зачем вернулся.

— А мама как же? — спрашиваю осторожно.

— Наслаждается театром, — отвечает он. — Я сейчас пойду спать. Но…

Он замолкает, смотрит на меня. Взгляд темный, внимательный.

— Ты даже сесть нормально не можешь, — заканчивает он. — Люба, тебе нужен массаж. Прямо сейчас.

— Нет, — вырывается у меня. — Все нормально. Идите.

— Ты на себя в зеркало смотрела? — усмехается он. — Ты зеленая. Если я сейчас уйду, ты до кровати не доползешь.

— Доползу, — упрямо говорю я.

— Люба. — Он наклоняется ближе, смотрит в глаза. — Давай без глупостей. Я тебя знаю как доктор лучше, чем ты сама. Если не размять мышцы сейчас, завтра ты вообще встать не сможешь. А у тебя через неделю сборы.

Я кусаю губу. Он прав, конечно. Я знаю, что прав. Но мысль о том, что он будет меня трогать, когда мы одни в пустой квартире…

— Не надо, — шепчу я.

— Почему?

Потому что я с ума сойду. Потому что ты мамин парень. Потому что я хочу этого слишком сильно.

— Просто не надо, — говорю в подушку.

Марк вздыхает. Поворачивается и идет к себе. Я выдыхаю с облегчением — и тут же с разочарованием. Дура.

Останавливается в дверях.

— Люба, — говорит не оборачиваясь. — Она в театре. У меня есть время. Сделаю тебе массаж. Потому что ты мне небезразлична. Не как дочь моей женщины. А просто… небезразлична.

Садится рядом. Я чувствую его запах. Мятный гель для душа, немного пота после быстрой ходьбы.

— Я могу уйти, — говорит он. — Если ты не хочешь. Просто скажи.

Я молчу. Потому что хочу. Безумно хочу. И он знает.

Он ждет. Не давит, не торопит. Просто сидит рядом, и его присутствие греет лучше всякого одеяла.

— Ладно, — говорит он и встает.

— Нет, — вырывается у меня. — Останься.

Сажусь на диване, смотрю на него. Он стоит, освещенный тусклым светом торшера, красивый, взрослый, невозможный.

— Пожалуйста, — добавляю тихо. — Спина очень болит.

Это звучит как жалкий предлог. Мы оба знаем, что дело не в спине.

Он смотрит долго, потом кивает.

— Ложись, — говорит коротко. — Только сними футболку. Иначе не проработаю спину как надо.

Я замираю.

— Я… — начинаю я.

— Люба, — перебивает он. — Я массажист. Я видел сотни голых спин. Твою, между прочим, тоже, если ты забыла. Разница только в том, что сейчас мы одни. Но если ты стесняешься, я могу уйти.

— Я не стесняюсь, — выдыхаю я.

И стягиваю футболку через голову.

Остаюсь в одних трусах. Сверху ничего. Воздух холодит кожу, соски сразу твердеют, но мне не холодно. Мне горячо. Очень горячо.

Я ложусь на живот, утыкаюсь лицом в подушку. Слышу, как он достает что-то из пакета. Наверное, масло. Потом его руки ложатся мне на спину.

И мир исчезает.

Сначала просто греют. Он растирает масло по всей спине. Медленно, круговыми движениями, давая коже привыкнуть. Я выдыхаю, расслабляясь под его ладонями.

— Холодное? — спрашивает тихо.

— Теплое, — шепчу я.

— Это я разогрел в руках, — говорит он. — Чтобы ты не дергалась.

Я не дергаюсь. Я вообще не могу пошевелиться. Потому что его руки творят что-то невероятное.

Он начинает с поясницы, там, где больнее всего. Пальцы давят, разминают, проникают глубоко в мышцы, и это больно, но так сладко, что я закусываю губу, чтобы не застонать.

— Терпи, — говорит он. — Сейчас отпустит.

Он прав. Через минуту боль уходит, сменяясь теплом и расслаблением. Его руки двигаются выше по позвоночнику, между лопаток, к шее.

— Ты очень напряжена, — замечает он. — Не только мышцы. Вся.

— Много тренировок, — шепчу я в подушку.

— Или много мыслей, — тихо говорит он.

Я молчу. Потому что не знаю, что ответить.

Его руки спускаются обратно к пояснице. Теперь движения медленнее, нежнее. Он просто гладит, разминает, и я таю.

— Хорошая девочка, — шепчет он. — Расслабься. Я все больное уберу.

От этих слов внутри все сжимается. Хорошая девочка. Он так говорил в раздевалке. Тогда это звучало как поддержка. Сейчас…

Сейчас это звучит как что-то другое.

Его руки скользят ниже. На ягодицы. Я замираю, но он говорит спокойно:

— Ягодичные тоже забиты. Верно?

— Да, — выдыхаю я.

— Вот поэтому. Расслабься, я знаю, что делаю.

И он начинает разминать ягодицы. Медленно, профессионально, но его пальцы тонут в ткани моих трусов, сжимают, давят, и это… это уже не просто массаж.

Я закусываю губу до крови. Между ног пульсирует, становится влажно, и я надеюсь, что он не заметит. Но как он может не заметить, когда его руки в двух сантиметрах от самого интимного места?

— Повернись, — вдруг говорит он.

— Что? — я приподнимаю голову.

— Повернись на спину, — повторяет он. — Надо переднюю поверхность бедер проработать. И пресс.

Я смотрю на него. Лежать перед ним голой грудью — это совсем другой уровень. Я даже не знаю, смогу ли.

— Люба, — говорит он мягко. — Я же тебя не съем. Просто массаж.

Я медленно переворачиваюсь.

И лежу перед ним — в одних трусах, с голой грудью, с твердыми сосками, которые невозможно спрятать. Он смотрит. Долго, темно, и в этом взгляде нет ничего от массажиста.

Потом его руки ложатся мне на живот.

— Расслабь пресс, — командует он тихо.

Я пытаюсь, но как расслабиться, когда его пальцы гладят мой живот, поднимаются выше, к ребрам, почти касаясь груди.

— Ты дрожишь, — замечает он.

— Холодно, — вру я.

— Врешь, — спокойно говорит он. — Тебе жарко. Я чувствую.

Его рука ложится мне на грудь.

Не массирует. Просто лежит. Теплая, тяжелая ладонь на моей левой груди, и большой палец проводит по соску.

Я выдыхаю — это больше похоже на стон.

— Марк… — шепчу я.

— Что? — он смотрит на меня, и в его глазах чернота. — Скажи «нет», и я уйду.

Я молчу. Потому что не могу сказать «нет». Потому что хочу этого больше жизни.

Его рука сжимает грудь, мнет, гладит, пальцы находят сосок и играют с ним. Я выгибаюсь, вцепившись в диван, и мне кажется, что я сейчас взорвусь.

Он наклоняется и берет сосок в рот.

Горячо, влажно, язык обводит, посасывает, и я уже не сдерживаю стон. Громкий, откровенный, на всю квартиру.

— Тихо, — шепчет он, поднимая голову. — Это наш маленький секрет.

Он усмехается и целует меня. Впервые по-настоящему. В губы. Жестко, требовательно, его язык врывается в мой рот, и я таю, обвивая его шею руками.

Он отрывается, смотрит в глаза.

— Ты даже не представляешь, сколько я этого ждал, — хрипит он. — Сколько ночей представлял, как ты будешь подо мной.

— Представлял? — шепчу я.

— Каждую ночь, — подтверждает он, целуя шею, ключицы, спускаясь к груди. — Каждую гребаную ночь, когда был с ней.

Его рука скользит вниз, по животу, проникает под резинку трусов.

Я задерживаю дыхание. Его пальцы находят самое горячее место, и я вскрикиваю — потому что это слишком, слишком хорошо.

— Мокренькая, — довольно шепчет он. — Так и знал.

Его палец скользит внутрь, и я выгибаюсь дугой.

— Марк… Марк, пожалуйста…

— Что «пожалуйста»? — дразнит он, двигая пальцем медленно, сводя с ума.

— Я не знаю… — всхлипываю я. — Просто… не останавливайся…

Он усмехается и добавляет второй палец. Я уже не контролирую себя — стону, выгибаюсь, вцепившись в его плечи. Он целует меня, заглушая звуки, и его пальцы движутся быстрее, глубже, и я уже на грани, еще немного, еще чуть-чуть…

И в этот момент в замке поворачивается ключ.

Мы замираем оба.

Я смотрю на него расширенными глазами. Он смотрит на меня и медленно убирает руку из моих трусов.

— Лежи тихо, — шепчет одними губами.

Я натягиваю футболку, дрожащими руками, пока он поправляет брюки. В прихожей шаги. Мамин голос:

— Марк? Ты здесь? Голова прошла? Я так волновалась, что ты один, решила уйти с антракта…

Она заходит в гостиную.

Я сижу на диване, красная, растрепанная, в наспех натянутой футболке. Марк стоит в двух метрах от меня, идеально спокойный, собранный.

— Люба? — мама смотрит на меня удивленно. — Ты чего не спишь?

— Спина болит, — говорю я, и голос звучит почти нормально. — Марк Александрович массаж делал.

Мама переводит взгляд на него. В нем доверие, ни тени подозрения.

— Спасибо, милый, — говорит она тепло. — Ты такой заботливый. Пойдем, я чай поставлю.

Он улыбается ей — идеальной улыбкой идеального парня. Идет к ней, обнимает за талию, целует в висок.

— Идем, — говорит мягко. — Пусть Люба отдыхает.

Перед тем как выйти, он оборачивается.

Смотрит на меня. Всего секунду.

И в этом взгляде что-то дьявольское.

Я остаюсь одна на диване, дрожащая, мокрая, неудовлетворенная до умопомрачения.