Глава 14. Домовенок

Здесь не было ни связи, ни интернета, потому в ожидании очередного допроса или встречи с адвокатом оставалось лишь размышлять, читать и заниматься спортом. Размышлять Ника теперь старалась, как можно меньше. Мысли навевали уныние, плавно переходящее в отчаяние, и вызывали головную боль, а вот чтение позволяло забыться. Ника набрала книг в библиотеке, которые стопкой стояли рядом с ее кроватью. Толстой, Достоевский, Моэм, Ремарк, Диккенс — значилось на корешках романов, которые уводили ее из суровой реальности в другие жизни и миры.

В камере, больше похожей на казарму, одновременно находилось около сорока заключённых. Как в любом женском коллективе кучковались в группы по интересам. Основным интересом в тюрьме — была ненависть к какой-либо из «сестёр по несчастью». В такие социальные игры Савельева никогда не играла ни тут, ни на свободе, поэтому несложно догадаться, что сам по себе этот факт уже стал поводом для того, чтоб ее ненавидели сразу несколько альянсов. Но основной причиной ненависти все же была ее красота. В помещении были и другие симпатичные женщины, но такой яркой красоты не было ни у одной из них. В СИЗО никто не мог пользоваться косметикой, потому то, что досталось от природы слишком бросалось в глаза.

Огненно-рыжий цвет волос в сочетании с голубыми глазами, алебастровой кожей и ладной фигурой — был убийственным коктейлем, который выделял ее среди остальных. А ещё она расстилала одеяло на полу и вспоминала фитнес, который регулярно посещала на свободе, выгибаясь как кошка, чтоб хоть немного размять затекшие мышцы. Демонстрируя свою пластику и гибкость, Савельева вызывала дополнительный взрыв негатива в свой адрес. Словом, Ника, сама того не замечая, провоцировала выработку у всего женского коллектива лютой зависти, которая рано или поздно должна была найти выход.

Перед самым отбоем они незаметно окружили ее и одновременно навалились со всех сторон. Ника рьяно отбивалась, кого-то даже умудрилась укусить, но их было слишком много. Ей закрыли рот рукой, заломили руки за спину и прижали животом к постели.

— Если не хочешь, чтоб я тебя порезала, не дергайся, сука! — услышала она шипение над своим ухом.

А дальше, пока не пришли конвоиры, заметившие шум и несанкционированный сбор вокруг кровати Савельевой, они маникюрными ножницами криво выстригали ей локоны, превращая во взъерошенного ежика.

— Вот так, сучка! А то ходишь тут жопой вертишь перед Прохоровым! А теперь будешь домовенком Кузей, на тебя никто и не взглянет, — приговаривала та, что в руках держала ножницы.

Сексуально-озабоченный Прохоров часто предлагал свою протекцию взамен на интимную близость. И та, что согласилась на такие условия, совсем не желала их потерять из-за Ники. Они почти завершили экзекуцию, когда в камеру ворвались конвоиры:

— А ну отошли! Быстро разошлись по своим койкам!

Заключённые тут же бросились врассыпную, а та что стригла Нику бросила оружие преступления на пол.

— Твою ж мать! Вот же злобные суки! — вырвалось у того самого Прохорова, когда он оценил внешний вид Савельевой.

Он тронул ее за плечо, и Ника поднялась и села на постели.

— Вот! А была б послушной девочкой, такого бы не случилось, — назидательно произнес он.

— Этого бы не случилось, если б Вы выполняли свою работу, — зло прошипела Ника, — а не пытались залезть мне в трусы.

— Ну за всем не уследишь, — он картинно развел руками, — Но ты можешь написать заявление. Мы проведем внутреннее расследование… — медленно с расстановкой произнес он, явно издеваясь, — И может быть, установим личности тех, кто к этому причастен, — он поднял с пола несколько прядей и отпустил их, наблюдая как они оседают в воздухе на бетонный пол.

— И какое их ждёт наказание? — Ника склонила голову набок.

— Это мелкое хулиганство, — хмыкнул он, намекая, что по сути никакого существенного возмездия для ее обидчиц не будет, — А, ну ещё можешь моральный вред им предъявить, — хохотнул Прохоров.

Ника поняла его посыл. Выяснять здесь никто и ничего не будет, это бесполезная трата времени. Может и имело бы смысл написать заявление, если б она хотя бы знала, кто держал в руках ножницы и ее саму, но Ника не видела их лиц, ведь они уткнули ее лицом в подушку. Все что она запомнила — это змеиные интонации голоса, и зловонный запах. Мыться заключенным разрешалось раз в неделю, поэтому ото всех разило немытым телом, но от ее обидчицы — особенно. Ника решила сама найти и наказать ее.

— Так, что заявление будешь писать? — поинтересовался Прохоров.

— Нет, — Ника отвернулась от него.

— О! Начинаешь умнеть, рыжая, — он склонился к ее уху, — Ты все же подумай, над моим предложением. Главные то твои достоинства, жопу и сиськи они не отстригли, так что оно всё ещё в силе.

Ника демонстративно отодвинулась от него, поднялась и стала собирать срезанные волосы, чтоб выбросить в мусор.

— Всем спать! — Прохоров, не дождавшись ответа, вышел из камеры.

"…я подожду, когда ты поймёшь куда попала…", — вспомнила она угрозу Марка. "Так вот, что ты, сволочь, имел ввиду! Решил сделать так, чтоб я выбирала не между СИЗО и работой на фейсов[3], а выбирала между сексом с этим ублюдком и подписью твоего чертова соглашения! Так сказать, ускорил процесс моего "понимания"!» — Ника посчитала все это срежиссированной Марком постановкой с целью заманить ее в ловушку, только вот это не подтолкнуло ее в заданном им направлении, а скорее наоборот укрепило в решении не идти у него на поводу.

Любой женщине больно, когда ее уродуют, и Ника не была исключением. Уткнувшись в подушку, она горько беззвучно плакала и не столько из-за отрезанной пышной копны, что всегда была предметом ее гордости, сколько по утраченной жизни, символом которой эта копна была.