Глава 10

Хасан

Стервелла Альбертовна так задрала свой нос, словно собиралась его кончиком на потолке написать слово «Хамидзе». И глазищами своими голубыми сверкала, упрямая, непрошибаемая, стервозная коза!

Меня в жизни только одна женщина могла так довести… Моя жена! Та женщина, что родила мне сына и ушла к Аллаху. И эта красноволосая тигрица, у которой в анамнезе слабоумие, отвага и ядовитый, раздвоенный язык!

Я попытался вспомнить, какого хрена я вообще поперся сегодня в школу. Мысли скучковались не сразу, мне все время мешала Стервелла, чтоб ее, Альбертовна. Бесило все: как она говорила, двигалась, смотрела и даже дышала.

Может, к ней Ильдара на переговоры отправить? Пусть он уговорит эту стерву продать мне здание. Я не планировал такие расходы в этом году, но готов был потратиться. Исключительно ради сохранения последнего целого капилляра после похищения Эмилии*.

Я слишком стар для таких ролевых игр!

Так, о чем я думал? До того, как она снова задышала и выбесила…

А Стервелла решила меня сегодня довести окончательно, когда взяла респиратор и потянулась за запасным валиком. Я автоматически отметил, что у ее пацана явный талант – рисовал он очень хорошо. И закрашивал стену тоже вдохновенно, ровно и аккуратно.

Любовь к стройке – это семейное, да?

Я наблюдал, как Стервелла надевала респиратор, а после насмешливо хмыкнул:

– Тебе идет! Подарю тебе на Восьмое марта такой же повседневный.

Она нервно стянула респиратор на шею и в своем фирменном ядовитом стиле ответила:

– Хасан Муратович, у вас на языке язвы не появились? Говорят, от яда случается.

– Если твой яд на него не попал, то не появились.

Глянул на пацанов, которые слушали музыку в наушниках и вдохновенно красили стену крупными мазками, и снова переключил внимание на стерву. Та так же взглядом показала свое негодование, вернула респиратор на лицо и взялась за валик с особой жестокостью. Не женщина, а какой-то ядерный реактор. Боеголовка дальнего действия. Сказал ей, чтоб не мешала воспитательному процессу, – она словно наперекор пошла помогать, прораб полутораметровый!

На голову ниже своего сына, но спину держала так ровно, словно у нее струны вместо позвоночника. И все мне назло делала!

Я долго не мог смотреть на то, как женщина работала. Воспитание, мать его, не позволяло! Даже с ней!

Пришлось вставать.

Спина еще болела, но мой хороший друг, невролог, по максимуму сделал все, чтобы прошло как можно быстрее. Он и из гроба мог поднять любого доходягу, не говоря уже о моем мелком недоразумении.

Бесячая женщина! Просто невыносимо бесячая!

А приехал я в школу, чтобы Ильяса забрать и к брату двоюродному отвезти, у одного из моих племянников сегодня был день рождения. Вспомнил!

И конечно, попал на Стервеллу. Она меня преследует, да? Куда ни ступи – там будет она! Она мне, наверное, и в кошмарах скоро сниться начнет с мешками шпаклевки, валиками и в этом респираторе!

– Дай сюда валик! – потребовал я, протягивая руку.

Она снова стянула намордник и зло выплюнула:

– Хасан Муратович, поберегите спину, езжайте домой.

– Я без тебя разберусь, что мне беречь. Валик давай, маляр-камикадзе.

– Скажите, а что врач говорит по этому поводу?

– Что моя спина выдержит еще много твоих словесных нападений, – отрезал я, – и я сам врач!

– Да-да, я помню, вы стоматолог, – ехидно ответила она.

– Есть сомнения? – Брови нахмурились сами.

– Имеются некоторые. Я думала, что врачи клятву дают и не бросаются на людей. А с вашим уровнем кислотности вы бормашиной пользуетесь исключительно с целью кого-то пытать.

– Тебе показать, как я бормашиной пользуюсь? Ну, приходи на прием. Не бойся, Стервелла, тебе понравится, я аккуратно просверлю. И запломбирую.

– Весь рот? – уточнила она.

– Как пожелаешь, – пообещал я.

Стервелла окончательно вывела из себя.

– Пожелаю, чтобы ваши инструменты моего кариеса не касались, – взбрыкнула она и нервно отступила на шаг.

У меня сбилось дыхание. Вот до этой ее фразы было неровное, а после совсем кривое стало.

– Тогда положи валик на место, и никто не пострадает! – рявкнул я. – Они пацаны и должны отвечать за свои поступки.

– А пацаны не дети? И им помощь не нужна? – она сдула с лица прядь волос и уперла одну руку в бок.

А вторую выставила вперед наподобие щита. В глазах – решимость бить меня до синяков этим валиком, который она не успела макнуть в малярное ведерко. Так бы, наверное, еще и покрасила.

– Им двенадцать! Короче, так… Своего порти сколько хочешь, а моего не смей! Поняла?

– Я порчу? По-вашему, поддержка и помощь – это портить? Хасан Муратович, скажите честно: вы абьюзер?

– Не знаю, что это такое, но если тебе он очень нужен, то я дам деньги, сходи и купи себе этого абьюзера в компанию к альфонсу. А мой сын будет учиться отвечать за свои поступки! Сам!

– Если вам некуда девать деньги, то отправьте их в приют для животных! – Она топнула ножкой, а у меня крышечка засвистела.

– А нет приюта для стерв? – уточнил я. – Я бы задонатил тебе на стервозный санаторий, может, там тебе бы объяснили, что мужик отвечает за каждое свое слово и поступок. Накосячил – отвечай. Сам!

– Они еще дети. Какой вы врач, если не знаете, что префронтальная кора…

– Хороший я врач!

– …развивается полностью только к двадцати пяти годам. Рассказать, за что она отвечает, или все-таки достанете из-под стакана ваш подстаканник с надписью «диплом» и вспомните?

Она меня скоро доведет!

– Стервелла…

– Хамидзе…

– Мам, мы закончили, – ушатом холодной воды меня окатил голос Всеволода. – Нормально, да? И цвет не отличается от стены, все красить не пришлось, только этот кусочек. Дядя Хасан оттенок хорошо подобрал. Сейчас все инструменты уберем и поедем.

Стервелла оторвала от меня взгляд, которым пыталась убить последние пару минут, выдохнула и мягко улыбнулась:

– Дядя Хасан огромный молодец. Убирайте все, зовите вашу учительницу и поехали. И прошу, больше не рисуйте ничего в школе, Всеволод.

– Постараюсь, – улыбнулся пацан и с Ильясом дунули на поиски училки, оставляя меня наедине с королевской змеей.

– Воспитание, Стервелла, у тебя хромает. Он постарается, – указал я.

– Зато ваше на высоте, – съехидничала она. – Сева не соврал, а честно признался, что может снова нашкодить. Это называется доверие, Хасан Муратович.

– Да? А я думал, все-таки плохое воспитание. И нежелание отдать пацана в школу, где они кисточками малюют.

– Он не хочет.

– Конечно, намного интереснее рисовать на стенах в классе.

– Хасан Муратович, мы вроде с вами в кабинете директора были и оба слышали, что они защищали девочку! Они берегли ее чувства, чтобы та не видела гадостей, написанных на стене. И нарисовали Пушкина и Булгакова, а не то, что обычно рисуют на заборах. Так что оставьте ваше ценное мнение о моем воспитании детей при себе!

Она гордо стянула респиратор и вышла из кабинета, оставив, конечно, последнее слово за собой.

Ведьма! Настоящая ведьма!

Я дышал. Глубокий вдох, выдох… Надо подумать о чем-то другом. О работе, например. Фигня какая-то. Я что, вместо билета на самолет забронировал рейс бизнес-классом прямо в ад, где меня встретила она?

Я молчал, когда вернулись пацаны в компании училки. Анны какой-то там, отчество ее я не запомнил. А когда та принимала работу, просто бросил Ильясу, что подожду его в машине, и молча вышел на улицу. Сел за руль и потер лицо ладонями.

Сжал челюсти так, что мне показалось, что я услышал нежный хруст своих зубов, но было наплевать.

Перед глазами стояла ядовитая Стервелла… И как ее вытравить теперь из своей головы?