Часть 3. Курс на Порт-Артур

1 марта 1904 года. 12–45 по местному времени. Тихий океан, 41 гр. СШ, 159 гр. ВД.

Рубка БПК «Адмирал Трибуц»

— Значит, так, Сергей Сергеевич… — Капитан второго ранга Александр Васильевич Леонов, командир БЧ-1 БПК «Адмирал Трибуц», флагманский штурман соединения, развернул на столе карту Тихого океана, — вот до чего я додумался… Первоначально берем курс запад-юго-запад до точки 28 гр. СШ, 142 гр. ВД. Это точь-в-точь между архипелагами Идзу и Огасавара. Это примерно тысяча двести пятьдесят морских миль, или пять суток пути при средней скорости в десять узлов. Этот участок будет относительно мирным. Хотя и здесь нам могут встретиться торговые суда, везущие в Японию военные грузы. Если военная контрабанда составляет не менее пятидесяти процентов от веса судна, то по нынешним законам мы имеем право конфисковать, или потопить само судно. В противном случае конфискуется или уничтожается контрабандный груз. Дело в том, что, спускаясь от сороковой до тридцатой параллели, мы пересечем основные маршруты американо-японской морской торговли. Желательно было бы заранее знать, что делать в этом случае, досматривать или уклоняться?

— Будем действовать по обстановке! — буркнул Карпенко. — Есть тут одна идея…. Надо оставить след — как корабля, идущего из Америки…. Поэтому до точки поворота на запад контакты с посторонними судами нежелательны.

— Вот-вот, — продолжил штурман, — в указанной точке разворачиваемся прямо на запад и идем до 28 гр. СШ, 125 гр. ВД. Это примерно восемьсот морских миль или трое с небольшим суток пути, при средней скорости в десять узлов. На этом отрезке, я думаю, мы можем слегка отметиться, проверяя все встречные суда и топя тех, кто везет контрабанду. Хуже не будет. Радио на купцах отсутствует напрочь. Ну а уже оттуда шестьсот миль на северо-запад, двое с половиной суток хода — и вот он, Артур….

— Некоторые поправки, Александр Васильевич… — Капитан первого ранга Карпенко размял сигарету. — Во-первых, к Артуру мы должны подойти четырнадцатого марта утром. Есть тут одна мысль. Исходя из этой даты, и рассчитывайте свои допуски с припусками. Во-вторых, просчитайте альтернативный маршрут — спуск прямо на юг в течение суток со скоростью в шестнадцать узлов, это примерно четыреста морских миль. Примерно там мы выйдем на этот самый японо-американский маршрут. Потом разворот на запад… — Капитан первого ранга провел по карте кривую черту. — Так мы подсечем их основные торговые маршруты — почти две тысячи сто миль; торопиться не будем, заложим в график движение со средней скоростью восемь с половиной узлов, с расчетом на время, потраченное на действия по досмотру и потоплению торговых кораблей. Ну а конечный этап до Порт-Артура опять пройдем на максимальных для группы шестнадцати узлах. Первая и самая очевидная часть плана — нанести своим рейдом максимальный ущерб японской торговле. Вторая часть этого плана — залегендировать свое появление со стороны Америки….

— Это не Одинцова случайно идея? — штурман задумчиво крутил в руках карандаш.

— И его тоже, — Карпенко щелкнул зажигалкой, прикуривая, — есть мысль попробовать немного столкнуть лбами американцев и англичан.

— Ну, командир, тогда янкесов надо отпускать даже с явной контрабандой, а вот наглов топить беспощадно. — Штурман еще раз задумчиво глянул на маршрут. — Сергей Сергеич, дай пару часов, обсчитаю по этапам, заложу дополнительное время на одну дозаправку, потом доложу. Кстати, а почему четырнадцатое утром?

— В ночь с тринадцатого на четырнадцатое, — Карпенко стряхнул с сигареты столбик пепла, — Того попробует загородить брандерами выход из базы, а утром явится поглядеть на дело рук своих. Там мы его и достанем, на глазах у всей почтеннейшей публики.

— Понятно, — капитан второго ранга Леонов свернул карту, — как будет готово, доложу, командир.

— Александр Васильевич, а почему расчеты на бумаге, а не в ноутбуке? — притормозил штурмана Карпенко.

— Сергей Сергеевич, а сколько еще проживут те ноутбуки в тысяча девятьсот четвертом году? — пожал плечами Леонов, — Пока есть возможность, надо постепенно обратно привыкать работать по старинке.

* * *

1 марта 1904 года. 12–50 по местному времени. Тихий океан, 41 гр. СШ, 159 гр. ВД.

БДК «Николай Вилков»

Павел Павлович Одинцов.

Вот передо мной сидит товарищ Тимохин — какой-то разом постаревший, сморщенный и потерянный. Одновременно потерявший дом, работу и любимое детище, в которое он вкладывал всю душу. Честно сказать, искренне жаль этого талантливого человека, но я не могу вернуть ему ни первое, ни второе, ни третье. То есть, новый дом и новую интересную работу он когда-нибудь, надеюсь, обретет. Но вот насчет любимого детища, во-первых, еще лет пятьдесят, как минимум (вернуться к этой теме не позволит уровень развития технологии), а во-вторых, да ну его нахрен, баловаться с такими силами, ничего не понимая в механизме их действия. Вот уж точно — открытие, опередившее время. Но сейчас я позвал его не для этого. Ну что ж, начнем беседу.

— Алексей Иванович, меня крайне беспокоит обстановка в вашем гареме, то есть коллективе. Кроме того, что это штатские лица на боевом корабле, у ваших коллег также крайне низкий моральный дух. Как из-за самой аварии, так и из-за всего того, что за ней последовало. Поймите, в нашем положении не бывает лишних или ненужных людей, каждый должен делать свою часть работы. Да, по теме «Тумана» вам работать уже не придется, просто нет такой возможности. Хотя даже если бы возможность была, я бы заморозил опыты «до выяснения»…. Надеюсь, что ТАМ, при повторном эксперименте вроде нашего, никого не выкинет в мезозой. Но ведь кроме этой темы есть куча других, не менее достойных занятий…

Тимохин сидит, молчит и смотрит на меня пустым, ничего не выражающим взглядом. Тронулся, что ли?

— Товарищ Одинцов, — проскрипел он старческим голосом, — правильно люди говорят — из-за нас все это…. Я виноват, не просчитал побочные эффекты….

Ну вот опять, начинается, говорили же с ним уже на эту тему. Нужно немедленно занять его чем-нибудь полезным, чтоб дурью не маялся, да и других тоже. О, придумал!

— Товарищ Тимохин, вам и вашей группе поручается составить полный исчерпывающий реестр находящейся у нас на борту научной, справочной, познавательной литературы, в том числе и имеющейся на компьютерных и прочих цифровых носителях. Также необходимо учесть все нетрадиционные для этого времени знания и умения, которыми обладают члены экипажей и прикомандированные специалисты. Выявить всех имеющих высшее, среднетехническое и специальное образование, в том числе и студентов-заочников старших курсов — таких немало среди контрактников. Командирам кораблей и подразделений будет отдано указание оказывать вам полное содействие.

— Я попробую, Павел Павлович, — Тимохин медленно поднял голову, — это хоть какое-то дело для нас. Вы разрешите, я пойду?

— Идите… — я смотрел на ссутулившегося старика, который сменил моложавого щеголя. — Если будут проблемы, немедленно обращайтесь.

Когда Тимохин вышел, Дашуня подошла ко мне сзади и обняла руками за шею.

— Паша, а чего это с ним? Какой-то он странный…

— Страдает человек, — я поцеловал ее ладонь, — винит себя за все, что случилось, грызет денно и нощно….

— Понимаю, — вздохнула она, — но для меня он, наоборот, исполнил самую-самую заветную мечту. Если бы не эта авария, мы… — Дашуня замялась, — мы так и не были бы вместе. Я так и осталась бы для тебя просто референтом или подобранным на улице бездомным котенком. Я понимаю, я ужасная эгоистка… Люди потеряли все, но я все равно счастлива… Паш, это плохо?

— Это не хорошо и не плохо, — я расслабился на мгновение в ее объятьях, — это нормально, ведь я тоже, старый дурак, не видел, что моя судьба — вот она, прямо под носом. Но Дашунь, я не только твой любимый Паша, я еще товарищ Одинцов, великий и ужасный, и у меня еще много дел. А для нежностей, я надеюсь, у нас будет целая ночь.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель! — Даша расплела свои объятья. — Ваше сиятельство желают чай, кофе или чего покрепче?

— Дорогая, мое Сиятельство желают литр кофе, ноутбук и полную тишину на пару часов.

— Будет исполнено, мой господин — хихикнула Дашка, — ноутбук и тишина предоставляются вам немедленно, а вот кофе… дайте вашей недостойной слуге несколько минут?

— Иди уже, балаболка! — я открыл ноутбук, и шлепнул ее по округлому заду. — Работать надо!

* * *

Тогда же и там же.

Старший лейтенант запаса ВДВ Дарья Спиридонова, 32 года.

Для меня истинное удовольствие стоять и смотреть, как работает мой любимый, как летают на клавиатурой ноутбука его пальцы и как он морщит лоб, пытаясь ухватить ускользающую мысль. В то время как военные воюют, добывая победу на поле боя, такие, как мой Паша, должны неустанно думать о том, чтобы эта победа не осталась втуне и не была промотана бездарными дипломатами на различных международных конгрессах. Российская империя тяжело больна, у нее нищее и неграмотное крестьянство, составляющее четыре пятых всего населения, у нее отсталая экономика, огромные, необжитые территории к востоку от Урала и перенаселенные в центре, у нее негодный руководитель, а у этого руководителя амбициозная, но недалекая жена. А скоро еще появится и смертельно больной наследник. Сейчас Паша должен решить, можно ли вообще выпутать ее из этой смертельной паутины и если можно, то как это лучше всего cделать. Над этим вопросом он будет работать несколько следующих дней, и от итогов этой работы будет зависеть то, какую политику мы поведем при встрече с предками. Что касается меня лично, то могу сказать лишь, что я всегда буду прикрывать Паше спину и, если надо, готовить кофе и подавать патроны, пусть даже при этом он будет сражаться против всего мира сразу. Я все для него сделаю, я смогу, потому что я на самом деле сильная и мне не привыкать.

* * *

1 марта 1904 года. 15–10 по местному времени. Тихий океан, 40 гр. СШ, 158 гр. ВД.

БДК «Николай Вилков»

Доктор технических наук Алексей Иванович Тимохин.

С тяжелым чувством я спустился в трюм… запах гари, мрак, сырость и мерзость запустения. От нашего детища остались только два обугленных контейнера. Техники — наши и флотские — под чутким руководством Аллы демонтировали уцелевшие, но изрядно закопченые блоки «Тумана», после чего изуродованные контейнеры будут подцеплены кранами БДК и выброшены за борт для освобождения места. Мои ребята пока об этом не знают, но, возможно, часть элементной базы удастся использовать для улучшения состояния радиодела на местном ТОФе. Сейчас мне предстоит самое тяжелое — наконец сообщить, где и когда мы оказались из-за моей, и только моей ошибки.

— Алла, — окликнул я рыжую бестию.

— Да? — повернулась она ко мне. — Чего тебе надо, Тимохин?!

— Будь добра, собери людей, только, пожалуйста, всех.

— Зачем это? — ее хриплый голос был похож на воронье карканье.

— Разговор есть, важный, — я присел на край переносного верстака, заваленного монтажными схемами «Тумана», — я только что говорил с Одинцовым…

— И что? Мы возвращаемся?! — ее глаза вспыхнули, как красные стоп-сигналы. Издевается или всерьез верит в возможность возвращения? — С полными штанами дерьма, псу под хвост несколько лет работы и Бог его знает сколько миллионов бюджетных рублей! Ты же знаешь, как тяжело было выбивать финансирование под нашу тему!

Да, похоже, ее сознание просто не может смириться с мыслью, что мы здесь навсегда и она гонит от себя эту мысль, воображая, что стоит нам взять курс на запад, как через два-три дня мы снова будем в двадцать первом веке. Тоже помешательство, как у Валиева, но только тихое. А теперь еще им всем предстоит узнать, что мы собираемся участвовать в русско-японской войне…

— Алла, будь добра, не спорь со мной, а просто собери людей. На пять минут, никуда от вас этот демонтаж не денется.

— Хорошо, — Алла три раза хлопнула в ладоши, — Лейла Рустамовна, Виктор Никонович, Екатерина Григорьевна, перекур! Шеф хочет сказать вам пару слов. Да, — она повернулась ко мне, — а что там с Валиевым, говорят, у него крыша поехала, бросился на кого-то?

— С ним очень плохо — считай что он овощ, вообще над ним целая комиссия билась. Шкловский Лев Борисович говорит, что лобные доли мозга у него полностью отключены, будто их и нет. Мол, так выглядит сознание человека, побывавшего в эпицентре темпорального хроноклазма. А может, это просто молния подействовала; мозг — это такая тонкая штука, что никогда и ничего нельзя сказать точно. Вот бабка Ванга начала пророчить, а этот просто взбесился.

— Жаль, — рыжая бестия пожала плечами, — неплохой был спец, да и как человек — вежливый, скромный, общительный….

«Ага, — подумал я, — как будто я не знаю, как ты регулярно ложилась под этого «вежливого и скромного», пытаясь забыть о своем одиночестве. Между прочим, при разнице в тринадцать лет, не в твою пользу. Что-то прохладно реагируешь — не было, поди, особой-то привязанности…»

Тем временем вокруг нас собирались люди. Я совсем не удивился, увидев среди моих людей, прикомандированных РТВшников — вместе работали над «Туманом», и вместе теперь его хороним. Я от души пожал руку капитану первого ранга Степанову и двум его старшим лейтенантам. А вот присутствие здесь прикомандированного к нам особым отделом Тихоокеанского Флота товарища Кима Михаила Оскаровича меня в первый момент удивило. Ну а потом подумал — а куда ему деться, здесь ему никто не подчинен, курирует он сам процесс испытаний, и за пределами нашей группы он «третий лишний»…. И Одинцов без него обходится, и все прочие не скучают. Теперь главное, как бы получше сказать этим людям о том, какое решение приняли наши командиры. А то ведь истерик не оберешься, тем более с женщинами, а их в нашем коллективе аж целых две.

— Ну, коллеги, ничего приятного я вам не скажу… Только что меня вызвал товарищ Одинцов и сообщил, что не далее как четыре с половиной часа назад состоялся военный совет, на котором офицеры боевых кораблей и роты морской пехоты приняли единогласное решение принять участие в Русско-Японской войне на стороне Российской Империи.

Наступила гробовая тишина, в которой мои последующие слова прозвучали торжественно-зловещим набатом:

— Как сказал мне Пал Палыч, через пару часов наша корабельная группа выдвигается в сторону Порт-Артура, поэтому мы как можно скорее должны будем закончить наш демонтаж, ибо избавляться от контейнеров на ходу будет уже затруднительно. Так что, товарищи, работаем, работаем и еще раз работаем.

И тут с места вскочил Виктор Позников, наш инженер из группы монтажа — ну, тот самый, из-за белоленточной ориентации которого у меня были неприятности с особистом и Одинцовым. Бледный, волосы дыбом, очки сверкают; движения нервные, отрывистые.

— Да вы что, с ума все посходили?! Какая война? За что? За Рашку?! — Слюна так и брызгала во все стороны. — В Штаты плыть надо! Знаете, сколько бабок можно срубить… Мы же все миллио….

— Какие Штаты, сука?! — РТВшный старлей Вася развернул крикуна к себе лицом и… бамс! — врезал гаду прямо в нос. Очки у того улетели и приземлились где-то в углу. — Вот тебе Штаты, гондон штопаный!

— А-а-а… — заорал наш белоленточный. Однако тут же заткнулся, потому что коллега Васи, Серега, тот самый, который спрашивал у меня про возвращение, развернул его лицом к себе и с оттяжкой врезал под дых.

— Родина у меня одна, как и мать, падла, — выкрикнул он, — и я ее за баксы не продаю!

Позников рухнул на палубу, скрючился и затих. Алла громко вскрикнула и застыла, закрыв рот рукой, а Лейла изумленно хлопала глазами и тяжело дышала, переводя взгляд с меня на Позникова и обратно. и тут с некоторым запозданием раздался пронзительный женский визг — этот звук издавала Катя Малеева, по прозвищу Зюзя — тихая, блеклая, молчаливая участница нашей команды, которая обладала удивительным свойством оставаться совершенно незаметной до тех пор, пока какое-либо потрясение не заставляло ее издавать этот самый звук, силой воздействия на психику похожий на вой пожарной сирены.

Вася уже было занес ногу, чтобы пнуть лежащего в лицо, но потом передумал.

— Товарищ капитан, — повернулся он к особисту, — вы, конечно, извините нашу горячность, но этот гад явно призывал к измене Родине…

Особист стоял как потерянный, явно не зная, что сказать. Наверное, мне надо брать инициативу на себя… Ну не моя это работа, не знаю я, что в этом случае делать! Заступаться за этого обормота? Он мне самому противен, да и мужики тоже не поймут — вон, смотрят волками. А вот их я понимаю — мальчик забыл, что он не на Болотной Площади среди таких же навальнят, и отгреб по полной. Но что же мне теперь делать дальше и к кому обращаться?!

Дальше все сделалось само. К нам в трюм по трапу, звонко цокая подковками по металлическим ступеням, спустились три морпеха, два рядовых и сержант. Очевидно, их привлек визг Зюзи, и они решили спуститься и глянуть, чем вызван такой всплеск эмоций.

— Сержант Некрасов, — козырнул сержант, — товарищи офицеры, — обратился он к Злобину и Смурному, — отчего вы, э-э-э, товарищи лейтенанты, применяете меры физического воздействия к этому гражданину? По всей группе кораблей объявлено Осадное положение и особый режим безопасности.

— Товарищ сержант, — Смурной рывком поднял Позникова на ноги; тот жалобно поскуливал, размазывая по лицу кровь, что густо шла у него из разбитого носа, — это наше дело…. И вообще вы забываетесь, тут старшие по званию есть!

— Извиняюсь, товарищ старший лейтенант, — козырнул сержант, — но мы на службе, что называется, при исполнении, и потому соответственно уставу и спрашиваем. А дело, может, и ваше…

Сержант щелкнул гарнитурой:

— Товарищ лейтенант, докладывает Борис, ЧП в «секретном» трюме, мордобой. Так, сейчас будете?! Жду!

Отключив рацию, морпех развел руками:

— Сейчас наш лейтенант придет и разберется! Будет мало — подключим майора! А там вплоть до товарища Одинцова. Ибо если каждый начнет бить морду тому, кто ему не понравился, тут такое начнется, что ни на одну голову не налезет.

Очевидно, Василий понял, что через их с Сергеем несдержанность могут произойти большие неприятности. Не стоит того этот Позников.

— Этот гад, — он еще раз встряхнул свою жертву, — вопил, что надо сдаться американцам и продать им все наши секреты….

— Это он зря! — донеслось со стороны трапа, по которому торопливо спускались лейтенант (кажется, его фамилия Жуков) и майор Новиков.

Через мгновение они стояли рядом с нами. Глянув на Позникова с презрительным интересом и криво усмехнувшись, майор произнес:

— Американцам мы сдаваться не будем, а поскольку у нас сейчас Осадное Положение, то за такие идейки положен трибунал. — Майор посмотрел на двух морпехов. — Парни, возьмите эту слизь и тащите ее на верхнюю палубу. Судить будем судом военного трибунала, тройкой. И вы, товарищи офицеры и инженеры, следуйте за нами. Надо во всем разобраться, так что прошу следовать за нами, будете свидетелями! — он обвел взглядом мою публику — то есть двух растерянных женщин. — Ну что, кто еще желает бежать в Штаты? Могу вам гарантировать, что дальше ада вы не убежите!

Затем он обратился к особисту и старшему РТВшнику:

— Извините, товарищи офицеры — служба.

Желающих спорить с морскими пехотинцами не нашлось, и они быстро вытащили Позникова на палубу, несмотря на то, что под конец он пришел в себя и пытался упираться.

* * *

Тогда же и там же.

Кандидат технических наук Позников Виктор Никонович, 31 год

Хоть я и постарался смириться с тем, что никогда не вернусь в двадцать первый век, мой бедный мозг сопротивлялся до последнего, цепляясь за мечту о благословенном континенте, которая проросла в нем настолько, что вырвать ее оттуда, да еще с корнем, было просто невозможно. И потому мой разум кипел, волновался, готовый вот-вот взорваться, тем самым губя меня навеки. Я с ужасом осознавал, что едва могу контролировать себя. Вероятно, это были последствия пережитого потрясения, которое, несомненно, оказало воздействие на каждого из нас.

И когда Тимохин сообщил, что принято решение вступить в войну, я просто не мог поверить собственным ушам. Война? Какая война? Я на это не подписывался! Какое они имеют право решать за нас? И вообще, как они могут вмешиваться в ход истории? Ведь это — прошлое! Для нас-то в нем уже давно все свершилось, и оттого, что мы вмешаемся, в нашем мире ничего не изменится! Какой во всем этом смысл? Нет, они просто рехнулись. Да-да, они все тут сумасшедшие! Вояки хреновы… Лишь бы повоевать! Недаром говорят, что у военных всего одна извилина в мозгу — и та от фуражки. Обкончались, наверное, от счастья, что представилась возможность применить все эти свои… боеприпасы. Мало им было в нашем мире Сирии и Украины. Проклятые империалисты! За кого воевать-то вздумали? За ублюдка Николашку? За самодержавие? Нет, я этого не перенесу. Уж лучше сдохнуть, чем оставаться в этой ненавистной Рашке, да еще и при царском режиме! Ничего хуже этого произойти со мной не могло. Никогда мой свободный дух не смирится с этим! Да еще и придется поневоле участвовать в боевых действиях?! Я ненавижу войну. Я ненавижу оружие. От вида крови мне становится плохо.

Мой мозг был похож на котел, давление в котором достигло критического уровня. И когда Тимохин в зловещей тишине объявил, что мы идем в Порт-Артур — то есть в самую разверстую пасть свирепых японцев, меня прорвало — моя паника вырвалась наружу, на мою же погибель, но я просто ничего уже не мог с собой поделать. В глазах потемнело, сердце отчаянно колотилось, и выкрикивал все эти слова, даже не задумываясь о последствиях. Мной руководили только страх и отчаяние. К кому я взывал? Кто мог бы отнестись всерьез к моим истерическим выкрикам? Никто. На самом деле это был скорее не призыв к действию, а просто нервный выплеск, спровоцированный последними событиями, которые, несомненно, в той или иной степени оказали влияние на психику каждого. Ведь всерьез полагать, что вот сейчас меня послушают и, благодаря за отличную идею, развернут оглобли в сторону благословенного континента, было бы чистейшей шизофренией. Это уже потом, сидя со связанными руками на верхней палубе, я подумал, что у меня могло бы найтись несколько единомышленников, если бы вместо истерики я действовал осторожно, прощупывая настрой каждого. Но все это опять же мечты… Ведь не дано мне было от природы умение обольщать людей и заражать их своими идеями. Мой вечный удел — быть одиночкой, лузером, ведь даже обстоятельства всегда складываются против меня… Ненавижу! И я обязательно выскажу им все, что о них думаю. Все равно они меня не пощадят — я уже труп, и этого не изменишь.

Нос болел — казалось, он распух до невообразимых размеров. Надеюсь, что он не сломан… Хотя не все ли мне равно, с каким носом отправляться на тот свет? В глазах почему-то мутно. Ах да — я же потерял свои очки! Наверное, они уже давно раздавлены их тяжелыми ботинками. Будьте вы прокляты, солдафоны! Воюйте, воюйте — все равно вы не увидите ничего хорошего от Николашки. Рашка останется Рашкой на веки вечные — вам этого не изменить. А меня можете утопить — несомненно, вы так и сделаете. Но лучше кормить рыб, чем прозябать в Рашке без всякой надежды стать свободным гражданином свободной страны…

* * *

тогда же и там же.

Доктор технических наук Алексей Иванович Тимохин.

На палубе нас уже ждал Одинцов; взгляд его был тяжел.

— Этот самый? — спросил он у меня. — Вот видите, до чего доводит в нашем деле идеологическая нечистоплотность… Идемте! Судить его будем пусть и скорым, но открытым судом. Пусть все видят, что бывает с трусами, изменниками и паникерами. А потому — в кают-компанию, там есть все необходимое, чтобы устроить трансляцию на остальные корабли, особенно на этот гадюшник «Бутому».

В кают-компании ничего не изменилось с момента Военного Совета — все также были закреплены камеры, все так же висела на стене плазменная панель. Председательствовал в тройке Одинцов, заседателями были майор Новиков и кап-три Алексеев.

Когда процесс начался, неожиданно Одинцов спросил у подсудимого:

— Ну-с, молодой человек и чего вы нам можете сообщить по делу?

Что тут началось! Мне стало просто плохо, когда этот кадр начал в голос орать, как он их всех ненавидит — таких-сяких совков, кровавую гебню, жуликов и воров…. По-моему, слюна брызгала метра на полтора, ругань в сторону России сменялась слащавыми дифирамбами Штатам. О боже, какую змею я пригрел в своем коллективе! Где-нибудь в московском суде данный кадр был бы отпущен на свободу уже вечером, в крайнем случае, рано утром. Вся та мерзость, что вылетала из его поганой пасти, по системе радиотрансляции мгновенно доводилась до команд всех кораблей нашего соединения.

— Довольно! — неожиданно стукнул по столу Одинцов. — Мне кажется, достаточно. Кто-нибудь хочет выступить в защиту этого человека? Нет?! Тогда… Валериан Григорьевич?

— ВМСЗ, товарищ Одинцов, — произнес старший офицер «Вилкова», — ВМСЗ и никак иначе.

— Товарищ майор? — обернулся Одинцов к Новикову.

— Поддерживаю! Призыв к измене, в военное время, при действующем Осадном Положении однозначно карается Высшей Мерой Социальной Защиты — смертной казнью, — майор посмотрел на Одинцова, — товарищ председатель трибунала.

Одинцов вздохнул и подтянул к себе уже написанный приговор. Ему явно не хотелось ставить под ним подпись…

— Товарищ Одинцов, — неожиданно для самого себя сказал я, — разрешите сказать пару слов. Нет, не в защиту этого человека, ибо он недостоин защиты, а только и исключительно в защиту целесообразности наших поступков. Вы не забыли о том, что мы сейчас плывем, то есть идем, в Российскую империю — в страну, где просто грамотных пока что чуть больше четверти, а уж люди с высшим образованием являются величайшей редкостью? Это я к тому, что и гражданин Позников тоже является обладателем технических знаний, которые делают его ценным специалистом. Я говорю это не к тому, чтобы простить и отпустить, а к тому, что мы могли бы использовать его способности… если надо вынести смертный приговор, он будет вынесен, но при этом должна быть записана отсрочка приговора на какое-то время. А дальше, когда отсрочка закончится, мы снова соберемся и спросим, хорошо ли работал гражданин Позников и стоит ли ему продлять отсрочку или его лучше сразу бросить за борт.

— Вы уверены в своих словах, Алексей Иванович? — спросил Одинцов. — Этот человек действительно вам так нужен?

— Да, нужен, — ответил я, — вы даже не представляете, сколько всего нам придется патентовать, чтобы обеспечить себе приличное будущее, а также двинуть вперед прогресс.

— Понятно, — кивнул Одинцов, — итак, с учетом особого мнения Алексея Ивановича Тимохина, гражданин Позников приговаривается к Высшей Мере Социальной Защиты с отсрочкой приговора на три месяца, по истечении которых мы снова соберем наш трибунал, чтобы решить, продлевать отсрочку еще на три месяца или приводить приговор в исполнение. Товарищи командиры, вы все видели? Общая трансляция на ваших кораблях была включена? Убедительно прошу вас лично и ваших замполитов довести до всего личного состава, что любая попытка деморализовать и демотивировать команды закончится точно так же. С Осадным положением не шутят. В отличие от некоторых у нас нет запасной Родины. — Затем он обратился к тем, кто собрался в кают-компании:

— Спасибо за внимание, все свободны.

Мы спустились к себе в трюм и сидели в полном молчании. Минут через пятнадцать вниз спустился побледневший Злобин.

— Все, посадили на цепь, как собаку! Миска со жратвой, кружка с водой и подстилка. Говорят, посидит так до прихода в Артур, а там будет видно. Но следующий так легко не отделается, Одинцов больше никого слушать не будет. Не, парни, дело тут серьезное, кто что-нибудь такое вякнуть захочет, пожалуйста, подальше от коллектива и уже поближе к борту…

Старлей дрожащими руками вытащил из пачки сигарету.

— Ладно, — я вяло махнул рукой, — вот и поговорили, понимаешь! Продолжайте свой демонтаж, наверное, всякое радиотехническое барахло тоже пригодится. Только, когда закончите, м-м-м, Алла, будь ласка, составь список, кто что заканчивал, второе образование, если у кого есть, хобби там разные… Товарищ Одинцов сказал….

— Да я твоему Одинцову…. — взвилась Алла.

— Цыц, дура! — Неожиданно для самого себя я рявкнул на нее так, что у самого зазвенело в ушах. — Ты что, не понимаешь — не игры все это, и не марши на Манежной. Кончились шутки! Или ты делаешь, что тебе сказали, или ты летишь за борт, причем кувырком. Адвокаты, правозащитники и прочая рукопожатая публика осталась ТАМ. А ЗДЕСЬ война! Уцелевшие платы «Тумана» демонтировать. Товарищ Степанов, я сам не силен в радиоделе, проведите, пожалуйста, ревизию нашей уцелевшей элементной базы, как из самой установки, так и из ЗИПа, и прикиньте, можно ли из этого хлама собрать сколько-нибудь радиостанций? И если можно, то сколько штук и какой мощности?

Капитан второго ранга кивнул:

— Прикинем, отчего же нет, связь на войне — это главное дело, на море особенно, посыльного не пошлешь и телефон не протянешь. Сделаю — сегодня вечером или завтра к утру; тут еще, Алексей Иванович, подумать надо. Давайте, товарищи, — окликнул он своих техников, — не стойте, работать надо….

Что-то мне как-то неудобно стало — люди, значит, работают, а я буду стоять и смотреть, или даже пойду непонятно куда, непонятно зачем. Я встряхнулся и скинул пиджак и бросил его на верстак.

— Эх, ну его к черту! А ну, кто-нибудь, отвертку дайте начальнику!

Через пару минут, растерянно опустив руки, без дела стоял только особист Ким. Ну и хрен с ним! Работать надо.

* * *

Тогда же и там же.

Кандидат технических наук Позников Виктор Никонович, 31 год

Лучше бы они убили меня сразу. Теперь, когда возбуждение начало проходить, на меня навалилась тоска. Озлобление улетучилось, и теперь я сам себе казался жалкой полуживой мышью, пойманную котом, который не торопится съесть свою добычу и лениво забавляется с ней, прежде чем умертвить окончательно.

Мой запал, под воздействием которого я выкрикивал им все эти слова, спеша сообщить все, что о них думаю (в полной уверенности, что сразу вслед за этим мне свернут шею), улетучился без следа. Ему на смену пришла вялость и опустошение. Я не рассчитывал на дальнейшее свое существование. И потому теперь в мою пустую голову непроизвольно лезли удивляющие меня самого мысли. И главной из них была та, что умирать мне категорически не хотелось.

Я вообразил себе холодную и равнодушную пучину, которая заглатывает меня как ничтожную песчинку… Смерть, забвение, тьма, небытие… Мысль об этом заставила меня содрогнуться. Пожалуй, впервые я был так близок к этому самому небытию. И вдруг с потрясающей ясностью осознал, как хочу жить. Жить! Вдыхать воздух, видеть краски мира, слышать звуки, ощущать солнечное тепло… А ведь мне всегда казалось, что этого мало. Я всегда был недоволен тем, что имею. Людей, довольствующихся малым, я считал блаженными идиотами. Но сейчас, перед лицом такой близкой гибели, все это казалось мне огромным богатством. Жить! Жизнь становится такой сладкой в тот момент, когда костлявая рука Смерти уже вкрадчиво касается твоей шеи…

И вдруг встает Тимохин, говорит несколько слов — и наступает момент, когда смерть разжимает свои когти и говорит: «Отсрочка исполнения приговора».

В тот момент, когда я выкрикивал этим людям свои проклятья, мне было совершенно не страшно умирать. Ведь зачем жить, если невозможно исполнить свою главную мечту о достойной и богатой жизни? А вот теперь страх наваливается на меня с новой силой, и я уже готов делать что угодно, лишь бы получить еще одну отсрочку, а за ней еще и еще. Ну что поделать — ведь на самом деле я не тот герой, который, смеясь в лицо смерти, бросает проклятия своим палачам. Никогда не понимал таких людей. Моя выходка была всего лишь истерикой, прорывом накопившегося в результате экстремальной ситуации напряжения. А я — всего лишь маленький человек, который хочет жить, и жить хорошо. Ведь в этом нет ничего постыдного, и на самом деле все люди такие, просто некоторые умеют слишком хорошо притворяться. А я не умею. Мне страшно, и я совсем не хочу покидать этот мир. В идеале я хотел бы жить, как в том моем сне — чтобы денег куры не клевали, и чтобы мне для этого ничего не надо было делать. Но эти мечты, видимо, так и останутся пустыми мечтаниями, и ничего с этим поделать уже не получится. Если мне даже в итоге и сохранят жизнь, то влачить я буду только самое жалкое существование… Пусть! Но лишь бы не холодная пучина, которая едва не засосала меня…

* * *

Тогда же и там же.

Кандидат технических наук Суфиева Лейла Рустамовна, 27 лет

На войну? Что ж, замечательно. Раз мужчины решили повоевать — значит, так тому и быть. Все в этом мире решают мужчины, и это не изменишь. Да и зачем? Мы, женщины, должны лишь покоряться их решениям и не рассуждать, правильные они или неправильные. Мужчине следует быть смелым, суровым и сдержанным в своих эмоциях. И для меня было полной неожиданностью, когда Виктор Никонович, всегда такой молчаливый и спокойный, вдруг повел себя так, словно в него вселился шайтан. Честно говоря, я обратила внимание не столько на его слова, сколько на его вид — он и вправду был похож на человека, у которого помутился рассудок. Он кричал что-то о том, что нам надо плыть в Америку… Но его очень быстро успокоили, хоть и сделали это весьма радикальным способом. Первый раз я видела, как по-настоящему бьют человека, но почему-то особого сочувствия к Позникову я не испытывала. Что-то подсказывало мне, что он сам виноват, а ведь мужчине всегда следует отдавать себе отчет в своих поступках.

Но вот Алла Викторовна была преизрядно шокирована происходящим на ее глазах. Сначала, когда один из военных ударил Виктора Никоновича, она вскрикнула, а чуть позже, после того как Позникова увели, она подняла с пола его очки и, заботливо их протерев, сунула в карман своего халата.

Потом, когда мы вернулись к своей работе, она, приняв целую горсть таблеток валерьянки, спросила меня:

— Ну и что ты насчет этого всего думаешь, Лейла?

— Насчет чего именно, Алла Викторовна? — переспросила я.

— Да насчет всего этого происшествия! Насчет нашего будущего! Тебе не страшно? — она воззрилась на меня внимательным взглядом исподлобья — впервые она смотрела прямо мне в глаза; до этого она мою персону не особо-то и замечала, как и Екатерину Григорьевну, которая в данный момент, не выказывая никакого желания поучаствовать в нашей беседе, вооружившись отверткой, в самом дальнем закутке снимала платы с оборудования.

— Нет, не страшно, — пожала я плечами. — Наоборот, мне интересно. Ведь нам выпал уникальный шанс убедиться в правоте Эйнштейна и других великих ученых, приверженных идее о возможности преодоления пространственно-временного барьера. Их заключения были чисто теоретическими, но мы стали первыми, кто подтвердил их на практике! Разве это не замечательно и не говорит о том, что мы счастливчики? Мы стали своего рода пионерами, первопроходцами; и сожаления о привычном существовании в двадцать первом веке не могут затмить восхищения перед величием Мироздания, полного удивительных тайн, завесу над которыми нам ныне удалось слегка приоткрыть… А будущее… Что будущее? Думаю, что наши мужчины о нас позаботятся. Что же касается более широкого значения этого слова, то мое мнение такое — с этого момента история пойдет по другому пути… Ведь это уже не наш мир, а другой. В нашем все останется по-прежнему, но в этом мы непременно повлияем на течение событий, даже если вовсе ничего не будем предпринимать. Но, как я поняла, мужчины собираются произвести существенное вмешательство, и я намерена с интересом за этим понаблюдать… А по возможности и поучаствовать.

Я перевела дух. Поистине на меня снизошло какое-то озарение, когда я говорила все это. Алла Викторовна смотрела на меня круглыми глазами, открыв рот. Ну да — от меня ей еще не приходилось слышать такой длинной тирады.

Она покашляла, словно подбирая слова для ответа на мою блистательную речь.

— Вот как, значит… — наконец задумчиво произнесла она, глядя на меня так, словно впервые увидела. — Что ж, Лейла, ты меня, честно сказать, приободрила… Я как-то не смотрела на все это с такой точки зрения. Видно, так уж устроен человек, что сразу теряется, когда привычный уклад его жизни безвозвратно нарушен. Но неужели ты совсем не будешь скучать по той, прежней жизни?

— Что значить — скучать по прежней жизни? — ответила я, искренне не понимая свою коллегу. — Судя по тому, что с нами происходит уже сейчас, скучать не придется ни по какому поводу. Да и смысла в этом нет. Я даже рада, что все так получилось. Теперь меня не будут принуждать к замужеству, и, возможно, я смогу заниматься наукой в свое удовольствие… Ведь в это время уже существовали прославленные женщины-ученые, так почему бы мне не пополнить их ряды? У всех у нас теперь есть шанс изменить свою жизнь…

Лисовая смотрела на меня некоторое время, о чем-то размышляя, а затем сказала:

— А ты, оказывается, очень разумная, Лейлушка… Если б ты еще и мылась почаще, то цены бы тебе не было…

И в самом деле… Теперь, когда больше нет моего старшего брата, который принуждает меня к замужеству, почему я и дальше должна выглядеть как вонючее нечистое животное, смущающее всех присутствующих своей неряшливой одежной, сальными нечесаными волосами и запахом немытого тела? Фу, какая гадость! Немедленно иду в душ!

* * *

1 марта 1904 года. 15–55 по местному времени. Тихий океан, 40 гр. СШ, 158 гр. ВД.

танкер «Борис Бутома»

майор Морской пехоты Александр Владимирович Новиков.

Пока группа лежит в дрейфе, мне бы надо быстро-быстро посетить с инспекцией все корабли группы. Кстати, на «Быстром» тоже есть одно отделение морской пехоты, кажется, из четвертой роты, надо бы поговорить с их сержантом и принять командование. Но первым в инспекционном списке у меня был танкер «Борис Бутома». Не то чтобы я не доверял старшине — нет, просто в связи с поставленной задачей на крейсерские действия намечается кое-какая реорганизация и надо уточнить позиции. Скорее всего, для контроля за танкером мы оставим одно отделение и старшину. Туда же исполняющий обязанности капитана капитан-лейтенант с Трибуца — и все будет как положено.

Все, катер ошвартовался у трапа, поднимаюсь на борт, размышляя о том, что донести до тридцати молодых ребят, что пути обратно нет, и что надо рисковать своей жизнью и здоровьем ради Родины, которая еще не понятно как примет и примет ли вообще — это дело замполитов. Но замполит замполитом, а с командира ответственности тоже никто не снимал. Наверху, помимо вахтенного, меня встретили И.О. капитана капитан-лейтенант Кротов и наш старшина Качур. Откозяряли, козырнул в ответ, потом стянул с руки тугую перчатку (все-таки холодновато в марте без перчаток, да и ветер резкий).

— Здравствуйте, товарищи…

Я жал им руки, а мысль была уже далеко. Главное, чтобы не повторилась история, которая случилась на «Вилкове». Лишних людей у нас нет, но и разложения тоже допустить нельзя. Кто знает — может быть, того бузотера получится перевоспитать, а может и нет, но в походно-полевых условиях посреди океана это проблематично. Не пришлось бы Одинцову уже завтра еще раз менять свое решение и все-таки приказать бросить этого типа за борт. Меня вообще мучает один вопрос — как такой человек мог просочиться через фильтры отбора? Или он, как иногда у нас бывает, зашел в тему с черного хода? Ой, не знаю. А если у кого из моих ребят крышу сорвет — тогда ведь тоже очень жестко придется поступить, иначе нельзя. Закон один на всех. А товарищ-то Ким слабину дал, но что с ним делать, это не моя епархия, об этом пусть у Одинцова голова болит, а мы уж исполним, если что. Смотрю, прапорщик уже собрал на палубе свой взвод — стоят, ежатся от ветерка. Стало быть, побыстрее надо. Чуть в стороне экипаж танкера — все семьдесят пять гражданских моряков. Гражданские-то они гражданские, но большинство наверняка служило срочку, а значит, должны понимать, что такое приказ и дисциплина. Не будет сознательной дисциплины, учиним палочную. Ну вот, старшина отдал команду «Смирно» — морская пехота выровнялась и подтянулась, и даже бутомовцы приняли некое подобие строя.

— Вольно, товарищи матросы и сержанты! — оглядываю строй, нормальные серьезные сосредоточенные лица русских парней. Чудо-богатыри. С такими можно идти в ад и вернуться с добычей. — Я не мастер длинных разговоров, но, значит, так. Вы все уже знаете и о русско-японской войне, и о том, что, повинуясь долгу перед Родиной и присяге, мы выступаем на эту войну. В связи с планами дальнейших действий структура нашей роты будет временно преобразована. Для охраны и обороны танкера будет оставлено только одно отделение. Два других присоединятся ко второму взводу, который становится усиленной группой захвата. Остающиеся здесь, на танкере, должны помнить, что в их руках успех операции, потому что именно здесь сосредоточены все запасы нашей корабельной группы — топливо всех типов, питьевая и котельная вода, продовольствие и амуниция. Теперь к вам, моряки танкера «Борис Бутома». Согласно распоряжению представителя президента, вы все считаетесь мобилизованными на действительную военную службу до момента окончания действия Осадного положения, а это случится не раньше, чем капитулирует Япония. Теперь о печальном. Дороги назад, в свое время, нет и не предвидится. Даже если восстановить эту треклятую установку, то, тыкаясь вслепую, можно вылететь куда-нибудь в мезозой. На самом деле наше положение не так плохо. Мы живы, здоровы и боеспособны. И в данный момент это может быть одно из самых востребованных качеств. Если мы будем держаться вместе, то займем вполне достойное место под солнцем, как и наша страна, которая этого давно заслуживала. Об этом все, а теперь вопросы.

— Товарищ майор, разрешите обратиться….

Перебиваю, взмахом руки.

— Обращайтесь, рядовой.

— Рядовой Осипов. Товарищ майор… — парень на секунду замялся, — а какие задачи в этой войне будут у нас?

Все уставились на меня как на Деда Мороза в ожидании подарков.

— Какие задачи? Отлично! Слушайте! Нашей задачей будет на сто восемьдесят градусов развернуть телегу истории и направить ее в совершенно противоположном направлении. В первую очередь мы должны выиграть русско-японскую войну. Когда я говорю МЫ, я считаю не только морских пехотинцев, но и военных моряков, инженеров, ученых, а также весь многомиллионный русский народ, частью которого мы остаемся. Эти люди нуждаются в вас, они ждут. А русский солдат всегда приходит туда, где его ждут, и не от нас зависит, что иногда мы приходим слишком поздно. Сейчас идет Русско-Японская война, идет очень плохо. В нашей истории эта война была тем камешком, который стронул лавину и уничтожил страну. Все последующее — включая две мировые войны, четыре революции, террор, разруху, Гражданскую и Холодную войну — произрастает отсюда. Хотя вполне вероятно, что, выиграв эту войну и расслабившись, можно получить то же самое, да еще и в тройном размере. Отсюда заповедь — не расслабляться, а то …. — парни сдержано засмеялись. — Вот такие вот задачи. А приказ до вас доведут командиры. А вы, Степан Алексеевич, — повернулся я к И.О. капитана, — организуйте принятие присяги у мобилизованных и переводите службу на военные рельсы. Сейчас, на военном совете, принято решение, единогласно принято — идти на Порт-Артур, и, навязав бой эскадре Того, уничтожить ее в виду базы Порт-Артур. Затем получить выход на высшее руководство Российской империи и, войдя с ним в контакт, убедить этих людей в гибельности избранного ими курса. Убеждать будем всеми средствами — и добрым словом, и… ну вы помните, как сказал Аль Капоне. При этом, продвигаясь к Порт-Артуру, по пути следования, нарушать транспортные коммуникации Японии. Сам факт появления в этих водах российского флота и досмотра судов поднимет ставки по страхованию, а уже это уменьшит желание судовладельцев везти что-нибудь в Японию. Ваша задача заключается в поддержании военного порядка на танкере, досмотре и охране захваченных судов. Теперь, товарищ капитан-лейтенант, по вашим дальнейшим задачам, не связанным с судовождением. Самое главное ваше дело, совместно с прапорщиком — сохранить для всех нас танкер с его запасами топлива; без топлива вся наша техника — всего лишь большая куча железа. На вас обоих ложится задача составить подробные списки того, кто и что умеет. Образование, хобби, и так далее. Особенно интересуют умения, отсутствующие в забортном пространстве — дельтапланеристы там всякие, авто и авиа моделисты-самодельщики и т. д. Также необходимо провести инвентаризацию всех электронных носителей и их содержимого, в том числе и личных мобильных телефонов. Инвентаризацией программ детально займутся уже специальные люди на БДК «Николай Вилков». Из того факта, что обычно в походе отсутствует доступ к Интернету, на этих носителях может оказаться множество нужной нам информации. Если она не нужна сегодня, она может понадобиться завтра. После того, как мы вступим в контакт с нашими предками, категорически запрещается без специального распоряжения командования выносить с корабельного борта любую электронную технику. Командование понимает, что телефон — это не просто переговорное устройство, но и хранитель ваших личных архивов: фото, видео и аудио файлов. В вашу личную жизнь никто лезть не будет, но подумайте — вроде бы обыденная для вас информация в ЭТОМ времени может стать стратегически важной. Если информация про нас, нашем прошлом и их возможном будущем, наших возможностях уйдет к иностранным разведкам, это может вызвать непредсказуемые и даже катастрофические последствия. А теперь все свободны, разойтись!

* * *

1 марта 1904 года. 17–15 по местному времени. Тихий океан, 40 гр. СШ, 158 гр. ВД.

БПК «Адмирал Трибуц»

старший лейтенант Морской пехоты Сергей Рагуленко (Слон).

Тут у нас, на Трибуце, настоящий курорт, с самого начала я даже был в некоторых непонятках, зачем нас сюда назначили. Ясно, если был бы заход в иностранный порт — наша работа беречь корабль от любопытных типов, что пытаются проникнуть на него всякими разными путями. В открытом море этот БПК сам себе лучший сторож. На «Вилкове», к примеру, первый взвод, по слухам, охранял нечто жутко секретное и экспериментальное, да и на танкере надо постоянно держать под контролем гражданскую команду. До определенного момента мои парни откровенно блаженствовали, что неизбежно вело к расслабону. А расслабон — это лучший друг толстого полярного лиса, который так обожает внезапные визиты. Поэтому вздрочка, вздрочка, и еще раз вздрочка! Но все это так, имеет пользу, приблизительно равную бегу на месте, но очень интенсивному бегу. И вдруг — трам-парам, курорт кончается, шторм, гроза, прям настоящий тайфун, удар молнии в БДК… и мы уже ТАМА. То есть сначала мы даже не поняли, как глубоко мы туда попали… и вот, несколько часов назад, все стало вконец ясно. Мы идем на войну, на ту самую Русско-Японскую в тысяча девятьсот четвертом году. Новость, полная, прямо-таки сказать, бодрящего оптимизма. Ибо нам вчистую надоело безделие. А сейчас к нам прибывает герр майор, наш новый ротный. Все, что про него знаю — что не из штабных, а из вояк. Назначен на роту прямо перед командировкой. Кажись, такой же прожженный, как и я, но только более удачлив. А то про мою персону в бригаде шутят: — «Слон — трижды старший лейтенант Российской Федерации». Дважды получал капитана и дважды с меня нахрен срывали четвертую звездочку за неуместный мордобой. Последний раз месяц назад — полаялся в кабаке с каким-то типом, слово за слово, ну и в морду! А это оказался новый подпол из штаба бригады, переведенный недавно из Арбатского округа…

Вот и герр майор — поднимается с катера по шторм-трапу, натуральный человек-скала. Козыряю.

— Здравия желаю, товарищ майор, старший лейтенант Слон — тьфу, Рагуленко — по вашему приказанию прибыл!

Смотри ж ты — только чуть улыбнулся; другой давно бы ржал, как сто коней!

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, — майор откозырял в ответ, потом крепко пожал мне руку. — Где мы тут можем поговорить, без свидетелей?

Ну, отвел я его на ют, по левому борту под вертолетную площадку, там как раз никого не было.

— Товарищ майор, слушаю вас, — сделал я морду «согласно протокола», — чем обязаны столь приятному визиту?

Майор посмотрел на меня как на говорящего ежика — сердито и с печалью.

— Скажи мне, товарищ старший лейтенант, как это ты умудряешься совмещать свои кулаки с мордами всяческих шишек? У меня, например, так никогда не получалось… Хотя нет, вру — один раз было, но тогда мне очередное год задерживали….

Ну что можно ответить на такой наглый вопрос? Ну не знаю я — само получается; вот есть наглая морда, значит, на ней скоро будет замечательный фингал. А скажи я ему такое вслух, не поймет ведь! А ему, кажись, ответ уже и не нужен….

— Значит так, товарищ старший лейтенант Рагуленко, ну или, если хочешь, Слон. С завтрашнего дня выходим на торговый маршрут Сан-Франциско — Токио и помаленьку начинаем врубаться в местные разборки. Вот тебе флешка, там все правила призового права…. Поскольку мы под Андреевским флагом, то имеем право утопить или захватить любую лоханку, везущую в Японию военную контрабанду. Если будут вопросы, то связывайся. Вертолет лучше оставь в покое, надо будет сказать Карпенко, чтобы их пока втянули в ангар. Нечего всяким встречным и поперечным на него глазеть — рано, насмотрятся еще. Для дальней разведки будем поднимать вертушку с «Быстрого», который будет двигаться чуть поодаль, она и будет наводить вас на цель. Высаживаешься с катера, в зависимости от размеров корабля бери одно или два отделения. Грубости к гражданским не допускать, все должно быть предельно вежливо. Форму надевайте повседневную, черную, поверх спасжилеты обязательно. Камуфляжем и боевым гримом никого не пугать, еще наиграетесь в индейцев. Самое главное, постарайтесь никого не убить, это плохо влияет на репутацию. Сказать чего хочешь?

Я почесал затылок.

— Товарищ майор, а что если эти распрекрасные жирные купцы не захотят останавливаться?

— Тогда у тебя будет сто процентов уверенности, что он везет какую-то гадость, и тогда твоя задача — взять его на абордаж подобно сомалийским пиратам из нашего времени. При отсутствии вооруженного сопротивления «Трибуц» не будет применять свое вооружение.

— Ну, это мы могем, тренировались, — я плотоядно оскалился. — А попробовать все это в реальном бою просто всю жизнь мечтал. Товарищ майор, а как будет насчет трофеев?

— Гражданских грабить запрещаю, — резко отозвался Новиков, — в случае боестолкновений карманы убитых врагов в вашем распоряжении. А из-за грабежа мирных моряков ихняя пресса поднимет столько вони, что мало не покажется. А нам этого не надо, так что и без трофеев перебьетесь. Не ради трофеев служите, в конце концов. Орлы, блин!

— Не орлы, а слоны! — я назидательно поднял палец вверх, — причем во вполне себе посудной лавке. Завтра попробуем, как это — резвиться от всей души без оглядки на ООН и Гаагский суд.

— Не очень-то там резвись, — остудил меня майор, — все должно быть в рамках призового права, согласно конвенций, до предела изящно и по протоколу, чтоб ни один юрист и носа не подточил. А это кровопийцы пострашнее комаров. Кстати, в ближайшее время получишь усиление — два отделения с «Бутомы» и два с «Вилкова», в том числе и моих головорезов. Так что будет у тебя то ли недорота, то ли сверхвзвод.

Потом майор построил мой взвод, задал моим слонам несколько вопросов, проверил снаряжение, но, кажется, увидел то, чего хотел, и остался доволен. Быстро попрощался и в ранних сумерках убыл на свой «Вилков». Значит, завтра!

* * *

1 марта 1904 года. 17–30 по местному времени. Тихий океан, 40 гр. СШ, 158 гр. ВД.

БДК «Николай Вилков»

Павел Павлович Одинцов.

Вот тебе, бабушка, и «товарищ особист», капитан ГБ Ким! А ведь надо было обратить внимание на первую фразу, которую он мне сказал при встрече — «нас предупредили…» — стало быть, более-менее осмысленно товарищ Ким действует только по готовой программе. А в нестандартной ситуации теряется, как кролик перед удавом, да и не мудрено, такие приключения могут случиться только раз в жизни. Придется его мотивировать, если получится; а не получится, тогда уж не знаю, как быть, офицеров контрразведки с таким опытом у нас раз-два и все…. Только, видно, опыт не способен заменить некую особую способность встречать неожиданность без удивленной оторопи. Вот, к примеру, прыгает на вооруженного человека тигр из кустов — один замрет на месте, другой рванет наутек, а третий, еще не поняв, что это тигр, одним движением сорвет с плеча карабин и шарахнет прямо в тигриную морду. Так и сейчас — оцепенел человек, готовой программы на данный случай у него нет. А вот лейтенанты, РТВшники — молодцы, технари-технарями, а морду гаду набили. А трибунал? Как этого кадра колбасило от злобы. Посмотрел я сначала на майора Новикова, потом на кап-три Алексеева. Увидел, как он им противен — и молча положил два пальца на стол. Все, что было потом, вы знаете. Не моя вина в том, что через несколько минут гражданин Позников не упал за борт со свернутой шеей, избавив нас от своего присутствия быстро и гигиенично. В этом случае о дальнейшей его судьбе позаботились бы акулы и прочие падальщики океана. А теперь возись с ним. Честное слово — мог бы вернуться обратно, основательно набил бы морду тому, кто его пропихнул на эти испытания.

Вот теперь я пригласил товарища Кима для разговора — конечно, и я, и он понимаем, что я пока ничего не буду решать. Но сейчас мне нужно составить общее впечатление в частном порядке. Ну а потом Совет Командиров вынесет свой приговор.

А вот кстати и он, вошел тихо, стоит молча.

— Садись, Максим Оскарович, не стесняйся… — я указал на стул. — Мы с товарищами, долго думали, какой бы участок работы тебе поручить.

На раскосом лице капитана ГБ впервые появилось выражение интереса.

— Ну и, Павел Павлович, что же вы решили?

— То, что осталось от «Тумана», больше не нуждается в вашей плотной опеке. В то же время проблема нигилистических настроений самого разнообразного толка встает перед нами крайне остро. Несколько часов назад мы нейтрализовали человека, призывавшего продать Россию за пригоршню американских сребреников. Пока это условно, но в любой момент приговор может быть приведен в исполнение. У нас просто нет другого выхода, на такой демарш, в такой обстановке, положено реагировать предельно жестко. Если бы вы, Максим Оскарович, вовремя остановили его истерику, то все могло пойти по более мягкому варианту, и не было бы этого отложенного смертного приговора. Но, увы, этот экзамен вы провалили. Мы хотим дать вам второй шанс. Сейчас нас интересуют настроения в командах. Навряд ли найдется еще один такой либерально-ориентированный деятель, таких уродов меньше чем один на тысячу и чисто по статистике еще одного можно было бы встретить в офисе какой-нибудь московской корпорации, чем на боевом корабле. Меня беспокоят «красные» патриоты — какому-нибудь придурку может взбрести в голову, что гражданская война — это достойная цена за свержение «Проклятого Самодержавия (ТМ)». Никаких репрессий, это только в крайнем случае. Мы постараемся победить их убеждением, а не насилием. До Порт-Артура нам целых тринадцать суток пути — так вот, за трое суток до момента выхода в окрестности Порт-Артура у меня должен быть полный расклад по политическим симпатиям в командах и среди гражданских. Ну и конечно, если вместо обычной болтовни сторонники поражения в империалистической войне будут готовить банальную диверсию, не стесняйтесь немедленно пресечь это безобразие арестами. Честное слово Одинцова — публичный процесс и такую же публичную казнь я таким фигурантам гарантирую…

— Вы что же, Павел Павлович, хотите сохранить в России монархию? — впервые за весь разговор товарищ Ким поднял на меня глаза.

— Я, Максим Оскарович, в первую очередь хочу сохранить саму Россию. Да вы сидите, сидите! Конечно, может, звучит невероятно, но с нашими возможностями вполне реально организовать бескровный и незаметный переворот сверху. Один из моих любимых писателей как-то сказал: «Все настоящие крепости берутся только изнутри, и высший шик, чтобы защитники этого даже не заметили!» Конечно, мне в голову и в кошмарном сне не приходит сохранить нынешнюю предельно неэффективную систему. Только я ради перемен не собираюсь поджигать страну с четырех сторон. Как мне еще ТАМ заявил один такой тип: «…чтобы восторжествовала справедливость, я согласен и на гражданскую!» — и глазки в пол. А сам ведь в России постоянно не жил, по разным Ирландиям с Португалиями бомжевал. Короче, не позже чем через десять дней жду ваш доклад. Вместе с вами над данной темой будут работать начальники особых отделов боевых кораблей, на танкер И.О. начальника особого отдела направим бывшего вашего помощника, старшего лейтенанта Ширшова. Только вот, простите, Максим Оскарович, но подчиняться корабельные особисты будут не вам, а своим командирам, по крайней мере, пока. Все ясно, товарищ капитан государственной безопасности? Тогда можете быть свободным.

Все, ушел. Будем надеяться, что это вернет его в строй, но на всякий случай нужно подстраховаться, отдельно переговорить с особистами «Трибуца», «Быстрого», «Вилкова» и его бывшим помощником. Особенно с последним — пусть расскажет, что это за человек такой — товарищ Ким.

* * *

Тогда же и там же

Поручик пограничной стражи Иванько Петр Степанович

Багрово-красное, раскаленное, как свежеотчеканеный медный пятак, солнце неумолимо катится к горизонту. Подходит к концу первый день моей жизни в бедламе, именуемом «Большой десантный корабль «Николай Вилков»». И пусть разум мой сопротивляется, но чувства как есть говорят о том, что я нахожусь среди людей не своего времени, на корабле, построенном много лет спустя после моей смерти. Первое, что бросается в глаза для внимательного человека, это отсутствие кочегаров. Винты этого десантного корабля крутят два нефтяных двигателя конструкции Рудольфа Дизеля. И хорошо крутят, шестнадцать узлов эскадренного хода он делает даже без форсировки машин. Конечно, двигатели Дизеля — не такая уж и невидаль. По Каспию и Волге уже пару лет, говорят, ходит нефтеналивная самоходная баржа, принадлежащая обществу братьев Нобель, с таким вот мотором, но только я сомневаюсь, чтобы кто-то вот просто так, рискнул ставить такой мотор с баржи на боевой корабль.

Кстати, о корабле. Тут недавно была какая-то авария и пожар, на палубе пятна ожогов, сам настил местами вздут и покорежен, а в трюмных коридорах до сих пор воняет гарью. Но что бы там ни было, с пожаром команда справилась, потому что корабль на ходу и не имеет сколь-нибудь серьезных повреждений, влияющих на живучесть. Тут, кстати, если держать рот закрытым, а уши открытыми, то можно услышать много разных интересных вещей. Например, что пожар возник от того, что в особую новейшую электрическую машину ударила молния. И точно — сам видел, как из соседнего трюма установленным на палубе краном извлекли два больших обгоревших железных ящика, размером чуть поменьше железнодорожного вагона и швырнули их в воду. Глубина тут поболее четырех верст, так что тайну этих ящиков Тихий Океан сохранит надежно. Хотя как знать, как знать. То, что один человек пожелал сделать тайным, другие люди всегда могут попробовать раскрыть. Да только вот к добру ли будет такое раскрытие — это еще вопрос…

И быть может, мне тоже, как тем трем обезьянкам, сделать вид, что я ничего не вижу, ничего не слышу и уж точно никому ничего не скажу. Наш груз оптики надежно заперт в опечатанном трюме и вместе с этой эскадрой, Бог даст, благополучно дойдет до Порт-Артура. А вот там мне придется писать рапорт — и при этом меня спросят и что я видел, и что я слышал; и уж не рассказать это будет нельзя. Служба-с! Да и сам господин Одинцов, который тут, кажется, главный, тоже должен понимать, что маленькую болонку или даже бульдога под ковер, как говорят англичане, еще запихать получится, а слона уже нет. Но будем посмотреть, как будут выкручиваться господа хорошие. Пока что порядок у них просто идеальный. Десантный корабль и танкер с топливом в середине строя, который возглавляют и замыкают крейсера, а два больших миноносца идут у нас ровно на траверзах. Водоизмещение примерно как у святой Маргариты, но кораблики очень ходкие и волну держат хорошо.

* * *

1 марта 1904 года. 21–25 по местному времени. Тихий океан, 39 гр. СШ, 157 гр. ВД.

Кают-компания БПК «Адмирал Трибуц»

Присутствуют:

Капитан 1-го ранга Карпенко Сергей Сергеевич — командир БПК «Адмирал Трибуц» (командующий корабельной группы)

Капитан 2-го ранга Дроздов Степан Александрович — старший офицер БПК «Адмирал Трибуц» (начальник штаба корабельной группы)

Капитан 2-го ранга Леонов Александр Васильевич — командир БЧ-1 БПК «Адмирал Трибуц» (флагманский штурман корабельной группы)

Капитан 1-го ранга Иванов Михаил Васильевич — командир эсминца «Быстрый»

Капитан 2-го ранга Ольшанский Петр Сергеевич — командир БДК «Николай Вилков»

Капитан 3-го ранга Кротов Степан Алексеевич — 2-й штурман БПК «Адмирал Трибуц» (в.р.и.о. командира танкера «Борис Бутома»)

Капитан первого ранга Карпенко подозвал всех присутствующих к столу, на котором была расстелена большая карта Северо-Западной части Тихого океана.

— Товарищи офицеры, завтра утром наши корабли спустятся до тридцать пятой широты и развернутся курсом на запад. Для большего охвата акватории предлагаю вести активную воздушную разведку. При этом вертолетам будет запрещено сближаться с обнаруженными судами и демаскировать себя. Резервные посадочные площадки можно оборудовать и на танкере и на БДК.

— Сергей Сергеевич, — загудел зуммер переговорного устройства, и то, что хотел сказать старший офицер «Трибуца» капитан второго ранга Дроздов, ныне исполняющий обязанности начальника штаба корабельной группы, так и осталось неизвестным.

Карпенко взял трубку.

— Да! — недовольно отозвался он. — Карпенко у аппарата!

Еще минуты две он внимательно слушал, потом положил трубку.

— Из рубки доложили, что видят на радаре, примерно двадцать миль на юго-восток от нас, крупную цель, движущуюся на запад со скоростью двадцать узлов. Рояль, товарищи, причем полированный! Степан Александрович, — он обратился к своему старшему офицеру, — так кажется, выражаются в ваших любимых романах из серии альтернативной истории про приятные неожиданности?

— Так-то так, Сергей Сергеевич, но с чего вы взяли, что эта неожиданность для нас приятная? — удивился старший офицер.

— Да, да… — вступил в разговор капитан второго ранга Леонов, командир БЧ-1 и главный штурман «Трибуца». — Ну, пассажирское или грузопассажирское судно — чисто грузовые суда и в наше время с такими скоростями не ходили — скорее всего, линия Сиэтл-Нагасаки, или Сиэтл-Шанхай, нам-то от него какое счастье? С пассажирскими судами лучше не связываться, греха не оберешься.

— Не понимаете вы, товарищи, простой истины. Суда, в том числе и нейтральные, досматривать будем и в дальнейшем. При обнаружении военной контрабанды мы должны их либо потопить, либо законвоировать в Порт-Артур. Конвоировать есть смысл только те суда, которые везут достаточно ценный груз, и при этом развивают не менее шестнадцати узлов крейсерской скорости. Команды с потопленных судов мы обязаны снимать. Во-первых, здесь еще не практикуется потопление гражданских судов вместе с командой, год на дворе не пятнадцатый и не сорок второй. Во-вторых, посреди океана шлюпки не являются надежным средством спасения. Теперь насчет снятия команд с потопленных кораблей — встает вопрос, куда их девать? На «Трибуц», «Вилков» или «Бутому» — ну его нафиг! Причем тридцать три раза. А законвоированный пассажирский лайнер сразу снимает эту проблему. Потом на траверзе Нагасаки или при входе в Желтое море отпустим на все четыре стороны. Возражения есть?

— Нет, Сергей Сергеевич, все правильно, не подумал я… — капитан второго ранга подошел к переговорному устройству. — Рубка, координаты цели, скорость и направление движения? — потом, выслушав ответ, примерно минуту проводил на листе бумаги какие-то вычисления. — Мы пересечем их курс через час пятнадцать час двадцать, для успешного перехвата желательно увеличить скорость до двадцати трех узлов, иначе придется догонять.

— Степан Александрович, — командир «Трибуца» обратился к своему старшему офицеру, — идите, пожалуйста, в рубку и руководите перехватом. И вызовите туда этого старлея морпехов, Рагуленко. Хочу перед делом с ним поговорить. А вы, товарищи офицеры, — Карпенко повернулся к командирам «Быстрого», «Вилкова» и к И.О. командира «Бутомы», — немедленно отправляйтесь на свои корабли, пока наш Степан Александрович не пришпорил коней. Держите пока прежний курс, а как закончим с лайнером, мы вас найдем. За старшего в группе остается командир эсминца «Быстрый», капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич. Все свободны.

Минут через пять в рубку вошел подтянутый и свежевыбритый старший лейтенант Рагуленко, и только покрасневшие глаза с густыми тенями под ними показывали, в каком напряжении он находился все последние сутки, как, впрочем, и все остальные офицеры.

— Здравия желаю товарищ капитан первого ранга, вызывали?

— Товарищ старший лейтенант, для вас и ваших ребят есть работа, причем непыльная и по специальности. Через час с небольшим мы должны перехватить неизвестный, скорее всего, пассажирский пароход. Ваша задача — высадиться на борт, провести досмотр и убедить капитана следовать за нами. Объясните ему, что его кораблю ничего не угрожает, просто он будет принимать к себе на борт команды потопленных нами судов, перевозящих контрабанду. В конце рейда мы его отпустим. Вам все понятно?

— Высадка на борт в ночное время — не хило, однако, товарищ капитан первого ранга. Но если так надо, сделаем — и высадимся, и убедим… Разрешите идти готовиться?

— Идите, товарищ старший лейтенант, за десять минут до начала операции вас известят.

— Ну, вот и все, Александр Васильевич, — обратился Карпенко к своему штурману, когда старший лейтенант вышел, — началось. Так что давайте перехватим эту цель, а сразу после перехвата повернем на запад. С учетом этого необходимо еще раз просчитать маршрут по этапам и расставить контрольные точки. Не забывайте — четырнадцатого утром надо быть у Порт-Артура.

* * *

Тогда же и там же

Доктор технических наук Лисовая Алла Викторовна, 42 года.

Ложась спать, я все думала над словами Лейлы. Эта чудачка, обычно с головой углубленная в свои формулы и расчеты, сегодня весьма удивила меня своими рассуждениями. Кроме того, что ее блестящий и выразительный монолог заставил меня задуматься, он еще и привел меня в чувство. Все-таки моя реакция на произошедшее больше приличествовала бы старой тетке с закоснелым разумом, чем прогрессивному исследователю. Видимо, это из-за возраста… Я неумолимо старею. И с этим ничего не поделать. Остается только смириться. Какой же это пустяк по сравнению с другой необходимостью — смириться с тем, что обратного пути нет. Мы никогда не вернемся домой…

Что ж, у меня достаточно крепкие нервы, и мне, пожалуй, больше не понадобится валерьянка. Буду брать пример с Лейлы. Собственно, если хорошо подумать, то о чем мне сожалеть? Что такого важного я утратила, без чего моя жизнь не может быть полноценной? Да, собственно, ничего. В том мире у меня остались лишь несколько родственников, с которыми мы не были особо близки, ну и пара приятельниц. Собственно, все женщины в нашей группе не были обременены семьей и обязательствами — как-то так удачно получилось. Катя — та вообще убежденная холостячка, мужененавистница, насколько я могу судить по тем проявлениям ее эмоций, которые мне крайне редко приходится наблюдать. Ей бы следовало родиться улиткой, этой Малеевой. Жила бы внутри своей раковины, лишь изредка высовывая нос для того, чтобы убедиться, что в мире ничего не изменилось и идет своим чередом.

Хотя такая встряска не могла не оказать влияния и на нее — и об этом красноречиво свидетельствовала громкость того звука, который она издала в тот момент, когда били Позникова. Возможно, она еще проявит себя с неожиданной стороны — наша серая мышка Катя…

А Позников… Честно сказать, не ожидала от него ничего подобного. Какая экспрессия, какой накал эмоций! Кто бы мог подумать… Я-то всегда считала его уравновешенным человеком; для меня он был надежным, ответственным коллегой, дисциплинированным работником и отличным специалистом в своей области. Это происшествие открыло его личность с другой стороны, о которой я даже не подозревала. И мне стало по-бабьи жаль его, когда он, окровавленный, со стонами валялся у ног морпехов, которые смотрели на него с такой ненавистью, что, казалось, сейчас сам воздух воспламенится.

Конечно, Виктор Никонович мерзавец. С этим я не спорю. Он получил по заслугам. В такой ситуации, как у нас, устраивать подобные эксцессы, вываливая наружу свои идущие вразрез с общепринятыми рассуждения, конечно же, было верхом безрассудства и… даже, я бы сказала, полным идиотизмом. Может быть, это был просто всплеск эмоций, который он не смог удержать, но эта вспышка безвозвратно настроила против него всех — и теперь Позникова ожидала участь изгоя; и это в лучшем случае, так как вообще-то ему вынесли смертный приговор. Кстати, я вздохнула с большим облегчением, когда этот приговор решили отсрочить. Я бы не перенесла, если б на моих глазах убили моего коллегу (каким бы он ни был негодяем) — я бы точно или сошла бы с ума, или получила сердечный приступ. Я вообще против всякого насилия! Но понимаю, что иногда без него не обойтись.

И я от души желаю, чтобы Виктор Никонович одумался. Хоть я и далека от политики, а все же нахожу его взгляды неправильными. Это с какой стати мы должны плыть в Америку? Я целиком поддерживаю намерение наших офицеров вмешаться в русско-японскую войну с целью помочь России одержать победу. Да, меня воспитали патриоткой, а его… Наверное, во всем виноваты его родители. Я помню подобные американолюбивые настроения среди некоторых своих знакомых в позднесоветский период…

Но тот парень сказал ему правильно — что Родина, как и мать, одна. И я думаю, что долг любого гражданина — по своей возможности способствовать тому, чтобы эта Родина стала лучше, а не бежать при удобном случае к чужой кормушке. В конце концов, не все меряется на деньги…

А вообще надо бы поговорить с Позниковым. Вразумить его. Очень не хочу, чтобы пролилась кровь кого-то из своих… Может быть, он просто дурачок, которому замылили мозги. Может быть, он несчастен в личной жизни, и потому озлоблен на весь мир… Знаю, что некудышный из меня психолог, но попытаться стоит.

И вдруг как-то отчетливо мне вспомнилось кое-что, связанное с Позниковым… Это было года два назад. Как-то с кем-то в разговоре я обмолвилась, что были раньше такие конфеты, «Школьные», и что я их очень любила, а сейчас в продаже что-то не попадаются. Так он где-то нашел эти конфеты… И купил для меня целый килограмм. Довольный, он протянул мне пакет, и очки его при этом радостно блестели, а на губах играла застенчивая улыбка, и отчего-то его уши при этом горели. Я тогда подумала, что это просто галантность, а вот сейчас вдруг дошло, что он так ухаживал за мной! Боже мой… И несколько раз он выходил с работы вместе со мной, неловко пытаясь завести разговор, но я, отделавшись вежливыми фразами, садилась на маршрутку и уезжала… Мне и в голову не приходило, что я ему нравлюсь — ну, как женщина. Он был так неуверен в себе… Я вообще не воспринимала его как мужчину.

Эти мысли настолько взбудоражили меня, что я вскочила с постели и принялась ходить по комнате. И очень неприятное чувство скреблось где-то в душе. Я ругала себя. Это ж надо было — не заметить мужских ухаживаний! До чего же ты докатилась, Алла… Неужели за ухаживания ты принимаешь похабные улыбочки и сальные взгляды, откровенные намеки и шлепки по попе? Именно так поступал этот мачо Валиев, выражая свой мужской интерес.

Раздражение против бывшего любовника поднималось в моей душе, и не имело значения то, что ныне он съехал с катушек и является полностью недееспособным — во всех смыслах. И как я могла? Зачем?

Тяжкие сожаления грызли меня тысячей маленьких зубастых существ. А если бы я ответила на ухаживания Позникова? Он, конечно, так себе, плюгавый мужчинка, и тоже моложе меня, но кто знает — может быть, тогда его сердце не ожесточилось бы настолько. Да необязательно даже было отвечать на его чувства — достаточно было бы просто отнестись к нему по-человечески, а не так холодно и безразлично, как мое поведение, должно быть, выглядело в его глазах.

Надо непременно с ним встретиться и поговорить. Вернуть ему очки — ого, судя по толщине стекол, он без них слепой, как сова. Одно стекло треснуло напополам, но обе половинки, к счастью, достаточно плотно сидят в оправе… Подклею и отдам. Ну и постараюсь направить его энергию в мирное русло… Должен же он понимать, что его поведение выглядит даже не преступно, а просто смешно. Будь моя воля — я бы каждое утро выставляла его как петуха на жердочке, чтобы он кукарекал свои либеральные мантры. Когда пройдет первое озлобление, над ним начнут просто смеяться, и этот смех должен будет подсказать ему, насколько глупо он выглядит в глазах людей…

* * *

1 марта 1904 года. 22:45 по местному времени. Тихий океан, 38 гр. СШ, 158 гр. ВД.

БПК «Адмирал Трибуц»

старший лейтенант Морской пехоты Сергей Рагуленко (Слон).

В ночной тьме ярко освещенные надстройки пассажирского парохода были видны издалека. Наш же «Трибуц» крался во тьме подобно воину краснокожих. Ну, конечно, слово «крался» — это легкое преувеличение для корабля, развивающего двадцать пять узлов. Просто капитан первого ранга Карпенко приказал задействовать режим жесточайшей внешней светомаскировки. Особой необходимости в этом нет, поскольку догнать любую местную посудину мы способны и так, но лучше не устраивать долгих гонок — надо беречь ресурс механизмов.

Командир «Трибуца», старший штурман и я стоим на левом крыле мостика. Внизу, возле катера, уже собирается весь мой взвод. Яркий, бело-голубой луч прожектора внезапно уперся в невысокую надстройку парохода, скользнул по мостику и прошелся вдоль борта. Наверное, сейчас в его рубке вахтенный офицер трет кулаком внезапно ослепшие глаза. Одновременно на нашем корабле зажглось дежурное освещение. На пароходе должны были четко видеть нарисованный на вертолетном ангаре андреевский флаг.

— Не хулиганить! — бросил через плечо капитан первого ранга Карпенко. — Степан Александрович, прикажите передать приказ лечь в дрейф и принять досмотровую партию.

С борта «Трибуца» часто заморгал имитирующий ратьеровский фонарь мощный светодиодный прожектор. Вместо ответа или остановки пароход начал разворот влево, пытаясь скрыться бегством. Наш прожектор высветил полощущийся за его кормой звездно-полосатый «матрас».

— Им что там, этим янки, совсем жить надоело?! — Карпенко выругался той самой специфической военно-морской руганью, на которую наш флот горазд еще со времен Петра Великого. — Ну-ка, передай-ка нашему Андрею Николаевичу — разрыв одного зенитного снаряда в кабельтове-двух прямо перед носом! Командир БЧ-2 он или нет?!

Первая стомиллиметровка сверкнула яркой вспышкой выстрела — и через пару секунд, прямо по носу парохода, распустился, ослепительный в ночи, цветок разрыва. Пароход в ответ заморгал ратьеровским фонарем и начал сбрасывать ход.

— То-то же! — Карпенко повернулся ко мне. — Давай всех твоих ребят на левый борт, катер спускать не будем, ошвартуемся борт к борту, благо погода нас балует.

Швартовка корабля к кораблю в открытом море (даже при хорошей погоде) — дело непростое, даже, можно сказать, ювелирное. Наша задача при этом — одним прыжком перемахнуть на чужой борт, что крайне сложно. В свое время я много тренировал своих парней. Мой взгляд упал на надвигающиеся мачты парохода… Да, этот антиквариат имел три мачты и весь необходимый рангоут и такелаж для того, чтобы нести на них полное парусное вооружение. Какая ерунда лезет в голову.

Прыгать с борта на борт? Авантюра, честное слово, авантюра; но это только на тот случай, если америкосы не будут принимать брошенные швартовы. В противном случае лучше не рисковать — ошвартуемся и перейдем с борта на борт по трапу, тихо и мирно.

Что самое удивительное — каскадерствовать нам не пришлось. Видно, разорвавшийся прямо по курсу снаряд выбил из голов племянников дяди Сэма всю дурь вместе с остатками сна. Сблизились, дождались, пока янкесы сбросят кранцы, а затем ошвартовались. Подали трап — и мы быстро, но без особой суеты, проследовали на борт американского парохода. Три пары я сразу направил в низы, чтобы никому не пришло в голову внезапно дать полный ход. Еще две пары направились вместе со мной в рубку, а одну пару направил искать радиорубку, которая вполне может быть на грузопассажирском пакетботе, остальные морпехи рассыпались по палубе, имея задачей не допустить праздного хождения по ней.

В рубке выяснилось, что сей доисторический раритет — древний, как дерьмо динозавра (даже для этих времен) — гордо называется «Принцесса Солнца». Спущен на воду в 1882 году в Англии, на всем известной верфи на реке Клайд. Восемнадцать лет отходил на атлантических линиях под другим именем, но четыре года назад сменил владельца, название и порт приписки — с Нью-Йорка на Сан-Франциско. Все это мне изложил уже очухавшийся от шока вахтенный офицер. В самой середине объяснений в рубку ввалился капитан. Мистер Сэм Роберт Ирвин Голдсмит были заспаны, кое-как одеты и ужасно раздражены. Они хотели объяснений. Ну, я ему на ломанном английском, и выдал «объяснения»….

— Мистер, вы дерьмо! И ваш вахтенный офицер дерьмо! Каким местом он думал, когда пытался скрыться от военного корабля? Он же поставил под угрозу жизнь и здоровье ваших пассажиров… Не жалко себя, так пожалейте хотя бы их! Чего ради нужна была вся эта авантюра с бегством?

Так, у капитана забегали по сторонам его маленькие глазенки на жирной рыжей морде, а бакенбарды, кажется, даже взмокли от пота. А ну-ка… вахтенный притащил списки пассажиров. Писано, как и положено в эти времена, от руки, хорошим каллиграфическим почерком опытного писаря. Четыреста двадцать один пассажир первого класса, сто девяносто восемь второго…. третьего вообще нет…. «Опаньки! — думаю я, — в таком случае, может быть, вместо пассажиров третьего класса груз?»

— Грузовой манифест давай! — Говорю я вахтенному.

Тот стоит и только глазами хлопает…. По морде я его, конечно, бить не стал, а просто кликнул с палубы еще две пары из резерва и послал их в трюмы — посмотреть, чего они там прячут. Наверняка компактное, срочное и очень дорогое, раз отправили не трампом, а быстроходным грузопассажирским рейсом.

— Тащ старший лейтенант, вот… — сержант Цыпа, которого я послал проверить трюм, притащил какой-то ящик.

Открываю…. Сюрприз! Блин, да это же полевой телефон — может даже, самый первый из серийных. Ну не помню я, когда их начали выпускать, но уже на русско-японской их, кажется, уже применяли.[13]

— Ну, Цыпа, и много там этого добра?

— Штабеля до потолка, тащ старший лейтенант. А еще мотки провода и ящики побольше… А в грузовых трюмах ящики вообще большие — метра три в длину и полтора в высоту и ширину. Штук десять будет.

— Ну, мистер — повернулся я к капитану, — как ты это объяснишь? Давай-ка сюда грузовой манифест. Быстро! Или ты хочешь, чтобы мои парни перетряхнули всю твою галошу?!

— Тащ старший лейтенант, — вмешался в разговор мой сержант, — а может, мы сами посмотрим в его каюте, там наверняка есть сейф. Пластит на замок — и все тип-топ. — Цыпа, как всегда, проявляет ненужную инициативу.

— Отставить игры в медвежатников, на то у нас начальство есть…

Я поправил гарнитуру рации и вызвал «Трибуц».

— На связи Слон, обнаружил груз армейских полевых телефонов, и еще какую-то хрень в ящиках. Что там — непонятно. С грузовым манифестом капитан ни мычит, ни телится.

— Слушай, старлей, — ответил Карпенко, — ты там лишнюю инициативу не проявляй, сейчас подойдет мой старший, он с этим капитаном в белых перчатках разберется.

— Ну, мистер Голдсмит, писец тебе, — говорю я капитану, — придет кавторанг Дроздов — и петь тебе до конца жизни тонким голосом…

Во блин, зеваю, спать охота — сил нет, после такого нервного дня еще и ночная смена. А на палубе какой-то шум и гам… Вылезли наверх растревоженные мистеры и их миссис. Правда, права пока никто не качает — наверное, из-за сурового вида моих ребят. А шум поднялся из-за одного мужчины с пышной шевелюрой каштановых волос. Понять не могу, кто он такой и чего хочет от моих ребят.

— Сержант, — оборачиваюсь к Цыпе, — охраняй капитана — к приходу Дроздова он должен быть жив, здоров и невредим! Ясно? А я пойду разберусь с тем типом, что пристает к ребятам.

Подхожу ближе к источнику шума. Ага — мужик-то, кажется, корреспондент; по крайней мере, блокнот с карандашом налицо. Что поделаешь — мобильные фотоаппараты и диктофоны еще не изобрели. Жаль, язык я знаю лишь с пятого на десятое.

— Старший лейтенант Рагуленко, ваши документы, — представляюсь. Блин, получилось как у мента…

Американец, в синих глазах которого горит юношеская энергия и живое любопытство, протягивает паспорт. Фотографии в документе, конечно, нет, прогресс не дошел. Читаю. Джон Гриффит Чейни… уж не предок ли он тому упитанному поросенку, что был вице-президентом при Бушике-младшем? А так эта фамилия мне ничего не говорит. Послал запрос на «Трибуц» — их замполит большой любитель истории; если этот корреспондент где-то засветился, то на компе замподушам есть на него данные. А тем временем этот самый Джон Чейни быстро-быстро чиркает что-то в блокноте. На войну, значит, ехал… Что характерно — к японцам, освещать их борьбу против русских варваров. Ну, мы вам еще покажем русских варваров….

Вызов с «Трибуца», на связи опять Карпенко. Голос радостно-возбужденный, словно призошло какое-то счастливое событие.

— Ну что ты за человек, старлей? Ты хоть знаешь, кто тебе попался? Джон Гриффит Чейни — это настоящая фамилия Джека Лондона! Ты, деревня, знаешь, кто такой Джек Лондон?!

— Оh, yes! — видно, корреспондент тоже что-то услышал из слов Карпенко. — Jack London, yes! — Он разулыбался так, что, казалось, солнечные лучи брызнули из его глаз — очаровательная мальчишеская улыбка, на которую губы непроизвольно растягиваются в ответ, даже у такого сурового солдата, как я.

Да черт меня побери… Джек Лондон?! Писатель, книгами которого я зачитывался в детстве? «Морской волк», «Мартин Иден», «Мексиканец»… Мужество, благородство, преданность, сила духа — все это он воспевал в своих книгах… Эх, а вот его настоящую фамилию я не знал — позор мне. То-то мне показалось, что в его облике есть что-то знакомое — так ведь на каждой обложке четырнадцатитомника его портрет, изображенный выразительной светотенью…

— В общем, старлей, узнай, чего он хочет, — Карпенко хмыкнул, правильно истолковав мое замешательство. — Только его нам и не хватало до кучи!

— Интервью хочет, товарищ капитан первого ранга, — поспешил ответить я, — и очень настойчиво хочет.

— Ну, товарищ Слон, вот и дай ему интервью! — Карпенко закашлялся. — Хотя нет, отставить! Ты дашь в своем стиле — потом концов не найдем!

— Товарищ капитан первого ранга, он вашего интервью хочет, и товарища Одинцова, — дал я поправку на ветер.

— Да? Черт… — примерно минуту капитан первого ранга молчал. — Хочет, перехочет, это еще надо посмотреть, какой он, Джек Лондон. Ответь ему стандартным «No comment» и отправь в каюту, сны досматривать, не до него сейчас. Да, вот еще что — придай моему старшему одно отделение и оставь там на него все дела. Остальные пусть отдыхают, и ты тоже. Но, короче, молодец! Рукопожатие перед строем!

Так, отключил я связь — а тут….

— А-а-а-пчхи!

Ну точно — рядовой Иванюта, весь в соплях. и чихает, гад, на меня и Джека Лондона в придачу.

— Боец! Ах ты, сукин сын! Ты на кого начхал, на своего командира? Бегом в санчасть на «Трибуц», и пока не будешь абсолютно здоров, на глаза не показывайся! Цыпа, мать твою! Почему у тебя больной боец в деле?! Хочешь, чтобы он тут всех перезаразил — и своих, и чужих? Короче, мое неудовольствие тебе, с занесением в грудную клетку. После задания получишь!

Вот, втык я дал по самое «не хочу» и оставил на пакетботе Цыпу вместе с его отделением, остальных отправил спать. Тем временем пришел Дроздов и принял у меня заботы об этой «Принцессе Солнца». Мистеров и миссис банально разогнали по их каютам, объяснив, что никто их топить или брать в плен не собирается, просто на корабле обнаружена военная контрабанда, в связи с чем необходимо оформить некоторые формальности.

* * *

Тогда же и там же

Писатель и журналист, Джон Гриффит Чейни, он же Джек Лондон

Хорошо быть всегда готовым к новым приключениям. А уж морское путешествие по Тихому океану к берегам загадочной Японии — это уже приключение. Хоть и был я нынче в качестве пассажира, а все-таки поездка волновала меня, обещая массу впечатлений.

Я собирался написать цикл очерков о русско-японской войне. При этом надеялся, что мне удастся быть по максимуму объективным. Кроме того, война — это та встряска, в которой наиболее остро проявляются человеческие качества. На войне становится понятно, кто есть кто и чего стоит. Хоть я всегда с симпатией относился к русским, но не разделял их приверженности тому общественному строю, который имеет место в России и который они так свято оберегают. Разве может самодержавие хоть как-то способствовать прогрессу? Считаю, что нет, и уверен, что ничто не сможет разубедить меня в этом. Самодержавие — это крайне отсталая система правления, которая рано или поздно приведет государство к кризису. Но русские с их душевностью, стремлением к справедливости, умением рассуждать глубоко и ясно очень близки мне. В тяжелые моменты их отвага граничит с яростью, и тогда никакая сила не способна одолеть их. Действительно, может показаться, что им все века помогает бог — то есть некое провидение, которому по какой-то неведомой причине важно сохранить самодостаточность и самобытность этой удивительной страны…

Но дело, пожалуй, не в провидении. Дело в самом народе. Через много веков удалось ему пронести свое самосознание, сохранить свой стержень, который и делает его таким могучим, неподвластным влияниям извне.

Да, русские близки мне по духу. И в идеале хотелось бы побывать по обе стороны фронта, но не знаю, получится ли это у меня…

Среди ночи я внезапно проснулся, и первые мгновения не мог понять, что же меня разбудило. Непонятное беспокойство заставило меня настороженно прислушаться. Минут пять ничего не происходило, но я не спешил расслабиться, чтобы снова погрузиться в сон. Тишина была зловещей. Словно там, за переборками моей каюты, что-то происходило — что-то недоброе. Я чувствовал себя так, словно наше судно находится под прицелом — точнее, будто над ним нависла некая грозная сила неизвестного происхождения. Я лежал, замерев и вслушиваясь в тишину. Мне давно не приходилось испытывать подобное — интуиция шептала, что сейчас что-то произойдет. Что это будет, я не знал, но мысленно готовился к этому.

И вот — резкий звук, словно в непосредственной близости от судна, в океане, разорвался снаряд. Я вскочил и теперь уже прислушивался, сидя на рундуке. Нас бомбят? Не может быть. Множество предположений пронеслось в моей голове, и при этом я ожидал нового взрыва. Но было по-прежнему тихо; правда, изменившаяся вибрация подсказала мне, что мы развернулись в противоположном направлении. Кажется, что-то начинает проясняться… Мой мозг шустро выстраивал логическую цепочку, жизненный опыт давал ценные подсказки. Видимо, мы пытались от кого-то удрать, а этот «кто-то» все же убедил нас выполнить его требования, взорвал в непосредственной близости тот самый снаряд, тем самым недвусмысленно приказав остановиться… Интересно, интересно…

Тем временем пассажиры, разбуженные взрывом, просыпались. Я услышал звуки суеты — открывались двери, кто-то торопливо и встревожено сновал по коридору. До меня донеслись приглушенные голоса с нотками испуга и растерянности. Где-то истошно заверещал ребенок — и тогда я резко встал и начал одеваться. Надо непременно выяснить, из-за чего возникла эта странная заварушка.

По мере того как я быстро набрасывал на себя один предмет гардероба за другим, во мне хорошо знакомой щекоткой поднималось предчувствие чего-то необычайного — какого-то невероятного и захватывающего приключения…

Я был уже готов, и осталось только причесаться — не хотелось бы смущать людей своим всклокоченным видом. Но, как всегда, моя расческа куда-то запропастилась. Не желая тратить драгоценно время на поиски этого ничтожного предмета, я пригладил волосы пятерней и открыл дверь. Там происходила неразбериха. Кто-то куда-то бежал, кто-то ругался, поминая всех чертей и дьявола в придачу, кто-то что-то бурно и непонятно объяснял, вдохновенно жестикулируя; женщины, словно испуганные воробьи, негромко щебетали, сбившись в кучку. Мужчины стояли рядом — хмурые и настороженные.

— Простите, — обратился я к одному из них — крупному и темноволосому, показавшемуся мне наиболее здравомыслящим, — не знаете ли вы, что происходит?

— Говорят, нас остановил какой-то венный корабль и сейчас наше судно будут досматривать, — ответил брюнет. Судя по его виду, он был весьма недоволен происшествием. А мои расспросы, вероятно, разожгли в нем стремление выразить свою точку зрения на происходящее, и он добавил, хмуря густые брови и сверкая черными глазами: — Это русские. Это они всюду суют свой нос…

— Они стреляли по нам! — эмоционально добавил худой, похожий на вяленую рыбу, мужчина с неприятными водянистыми глазами. — Вы представляете — они стреляли по пассажирскому судну, где находятся женщины, дети!

Сухощавый тип просто клокотал от возмущения. Он говорил все это истерическим голосом со звенящими нотками, и женщины наверняка слышали его слова — они стали ахать и прикрывать рты руками.

— Если бы хотели, они бы попали, — резонно вставил темноволосый, — не нагоняйте панику, любезнейший — думаю, просто напугать хотели. Чтобы мы остановились. Уж не знаю, что им не понравилось, но, похоже, у нас проблемы…

— У нас не может быть проблем, — возразил я. — Мы не совершали ничего противозаконного. Неприятности могут быть у капитана и его помощника, так как именно они отвечают за судно и за груз, а мы всего лишь пассажиры, и, если только нас не разыскивает международная полиция, можем быть спокойны. Они досмотрят и покинут борт. Я думаю, не стоит волноваться.

— Все равно, где русские — там несчастье… — негромко пробормотал мой темноволосый собеседник и смерил меня мрачным взглядом; а белесый, усмехнувшись, вскинул голову и отвернулся, показывая, что не желает слушать глупости.

Тем временем наше судно остановилось. Судя по всему, как раз в данный момент нас брали на абордаж… Несколько человек, не в силах преодолеть любопытство, ринулись наверх — среди них было несколько женщин. Но те двое, с кем я разговаривал, только покачивали головами, не желая, очевидно, рисковать — мало ли что взбредет в голову этим русским. Но я… я никак не мог оставаться в стороне. Вот он — журналистский азарт, упоение от сопричастности к событиям, которые, возможно, сыграют важную роль в истории! Я ничего не могу пропустить — мне следует видеть все собственными глазами, быть на передовой, и первым добывать новости!

— Я все разузнаю, — сказал я и, стремительно заскочив в каюту, чтобы взять карандаш и блокнот, поспешил на верхнюю палубу — в самый, как я предполагал, эпицентр событий. Я был бодр и полон решимости поучаствовать в том, что в данный момент происходило буквально у меня под носом — какой бы характер оно ни носило…

На верхней палубе уже присутствовало несколько пассажиров — видимо, из числа самых любознательных. Они толпились у лееров, приглушенно перешептываясь, и в шепоте этом явственно слышалось недоумение. Оглядевшись вокруг, я понял, что мои предположения были правильными. Я увидел рядом с нашим совершенно необычное судно — и еле удержался от удивленного возгласа. Остроносое, с атлантическим форштевнем и развитым полубаком, оно, несомненно, было создано для того, чтобы, развивая большую скорость, догонять свою добычу или скрываться от погони. Впрочем, в облике этого, несомненно, военного корабля не было ничего знакомого, за исключением двух необычайно маленьких артиллерийских башен и, напротив, очень крупных минных аппаратов. Все прочее было так же чуждо всему, что я знал, как если бы этот корабль, например, принадлежал пришельцам с Марса, о которых писал англичанин Уэллс. Словом, даже в самых смелых фантазиях я никогда не мог бы вообразить ничего подобного.

Несколько людей в невиданной мной доселе военной форме деловито расхаживали по палубе, невольно притягивая к себе взгляды — так странно они выглядели. Впрочем, они внушали уважение, и в то же время веяло от них надежностью и основательностью. Однако никто не решался заговорить с этими суровыми парнями. Что ж, придется это сделать мне…

— Простите, не могли бы объяснить мне, чем вызвано ваше присутствие на этом корабле? — спросил я, подойдя к одному из этих солдат.

Пассажиры негромко загалдели за спиной, одобряя мою решительность. «Какое они имеют право?» «Кто они вообще такие и почему не представились?» — слышалось сзади. Однако я придерживался мнения, что разговаривать с людьми, пока они еще не сделали тебе ничего плохого, следует вежливо.

Но, похоже, эти солдаты не владели английским. А может быть, владели, но им было предписано не вступать в разговоры с гражданскими. Впрочем, скоро на палубе появилось еще несколько человек, и, судя по всему, один был их командиром. Перекинувшись с подчиненными несколькими словами, внимательно при этом поглядывая в мою сторону, командир направился ко мне. Как в открытой книге, на его лице отчетливо читалась неприязнь к журналистам. Но этот факт меня совсем не смутил. Да, военные не особо жалуют пишущую братию, но тут многое зависит от личного обаяния.

Мой взгляд молниеносно оценивает приближающегося человека. Он невысок, но обладает очень мускулистым, упругим телом. Походка у него легкая, словно у хищника, и это говорит о том, что всеми своими мускулами этот человек управляет прекрасно, он не сделает ни одного лишнего движения. Он темноволос, но на его висках слегка проступает седина. Крупный нос, слегка выдвинутая вперед нижняя челюсть — для меня совершенно очевидно, что он отлично владеет приемами ближнего боя. Его карие глаза чуть прищурены, неся сигнал о том, что с такими, как этот человек, шутки плохи. Это — идеальный воин, явно обладающий хорошей выдержкой; несомненно, свой дух он закалял в войнах и сражениях.

Он представляется и просит документы. Все это на русском языке, но я без труда его понимаю. По крайней мере, интернациональное слово «documents» и протянутая рука не могут быть истолкованы двояко. Фамилию его я, кажется, тоже уловил почти правильно — Gulenko или Dulenko.

Я протягиваю ему паспорт. И тут он лезет в нагрудный карман и достает оттуда… кожаный футляр-очечник. Открывает его, осторожно вынимает очки в блестящей оправе (золото?) и, кашлянув, водружает на свой великолепный нос (а ведь стесняется очков, явно стесняется!). После этого он внимательно изучает мой документ, слегка шевеля губами и кидая на меня пронзительные взгляды. От меня не ускользнуло, что моя фамилия вызвала у него что-то похожее на чувство неприязни; но причина этого так и осталась для меня загадкой.

После это этот он позвонил кому-то по переговорному устройству, немало меня удивившему — маленькое, компактное, оно казалось настоящим чудом, воплотившейся выдумкой фантастов. И пока он с кем-то разговаривал, глаза его меняли выражение с сурово-отчужденного на радостно-изумленное. Он, конечно, пытался скрыть свои эмоции, но я всегда умел хорошо читать по лицам… Причины столь дивной перемены я не мог разгадать. Даже если допустить, что мои книги достигли высокой популярности в России, то вряд ли здесь знали мою настоящую фамилию…

Однако, к величайшему моему удивлению, это оказалось именно так. Когда Гуленко слегка отодвинул трубку от уха, я отчетливо услышал, как она возбужденно произнесла «Джек Лондон» — причем с тем восхищенным выражением рьяного читателя моих книг, которое ни с каким иным не перепутаешь. Когда я подтвердил, что да, я именно тот самый писатель Джек Лондон, Гуленко стал меняться на глазах. Он вдруг улыбнулся и в глазах его заплясали радостные лучики.

Затем Гуленко кое-как объяснил мне, что их самый главный командир готов дать мне интервью, но чуть позже. После чего он любезно предложил мне отправиться в каюту и доспать остаток ночи. Но разве мог я спокойно почивать в то время, когда рядом происходит что-то интересное, и некое чутье подсказывает мне, я оказался втянут в события не просто исторические, а из ряда вон выходящие? И потому я остался на палубе. Я наблюдал, и свои наблюдения записывал в блокнот, одновременно размышляя, анализируя. И в какой-то момент до меня вдруг дошло — нет, не на основании каких-то железных фактов, а опять же благодаря интуиции и способности легко принимать удивительные вещи — что привычный ход истории безвозвратно нарушен. Русские, что прибыли осматривать наше судно, явились на своем удивительном корабле из какого-то другого мира — мира развитых технологий, в котором решения принимались молниеносно.

Я смотрел на их судно — и понимал, что в нашем времени невозможно соорудить ничего подобного. Уж в чем-чем, а в кораблях я разбирался. Я видел, что остальные пассажиры тоже озадачены видом русского судна, экипировкой русских военных и их манерами — но наверняка они были далеки от тех догадок, которые осенили меня. Да, поверить в такое сходу мог только тот, кто сохранил незамутненное, детское восприятие, допускающее чудеса всякого рода, восприятие, радостно открытое навстречу всему новому, удивительному и неизведанному…

* * *

2 марта 1904 года. 08:05 по местному времени. Тихий океан, 34 гр. СШ, 157 гр. ВД.

БПК «Трибуц»

Павел Павлович Одинцов.

Утреннее солнце разбросало по поверхности океана мириады солнечных зайчиков. Идем кильватерной колонной. Скорость полная, шестнадцать узлов. Прямо перед нами движется эта самая «Принцесса Солнца». Капитан Голдсмит, узнав, что в связи с невозможностью перегрузки военного груза на борт наших кораблей его судно будет отконвоировано в Порт-Артур или Дальний, моментально вышел из себя. Дело чуть было не дошло до стрельбы и мордобоя, старшему офицеру «Трибуца» кое-как удалось уладить ситуацию, заявив, что если не будет оказываться сопротивление, то жизни и свободе пассажиров и членов команды ничего не угрожает. В Порт-Артуре же дело «Принцессы Солнца» рассмотрит призовым судом и может быть, судно будет отпущено в знак доброй воли русского командования к правительству САСШ. Капитан удалился с мостика, оглашая окрестности самыми замысловатыми проклятиями на головы русских, японцев, президента Рузвельта и заверяя всех, что больше никогда и ни за что он не свяжется с военной контрабандой.

Теперь телефонное оборудование, кабеля, прожектора поплывут в Порт-Артур, где станут неплохим подспорьем для русской армии. Но самое главное — это лежащие на дне трюмов десять больших деревянных ящиков. В каждом из них находился новенький станок по нарезке ружейных стволов. Этому подарку обрадуются и в Туле и в Ижевске, да и новый завод на Дальнем востоке можно будет построить. Конечно, эти станки заводы не делают, но кто знает, как карта ляжет.

* * *

3 марта 1904 года. 03:25 по местному времени. Токийский залив, глубина 50 метров, борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс».

Командир АПЛ капитан 2-го ранга Александр Степанов, 40 лет.

В Токийский залив мы просочились тихо и незаметно, следуя за большим грузовым пароходом неизвестной принадлежности, ибо командовать всплытие под перископ, чтобы посмотреть флаг и прочитать название порта приписки этой лохани, я не стал. А зачем? Вместо того мы вспыли под перископ на некотором отдалении от входа в Токийский залив и внимательно осмотрели его берега, а также провели наблюдение за тем, какими процедурами сопровождается вход и выход из залива коммерческих грузовых судов. Неважно, что противолодочной обороны еще не существует, по глупости запросто можно запутать лодку в боновом заграждении или, проходя через минное заграждение, зацепить минреп якорной мины, со всеми вытекающими из этого печального факта последствиями. Только идиот полезет внутрь осиного гнезда, предварительно не осмотревшись, чтобы избежать неприятных сюрпризов.

Именно по этой причине нас интересовали не береговые батареи, существовавшие с нами в разных измерениях, а минные поля и боновые заграждения. Чтобы выявить их возможное местоположение и обозначить безопасный фарватер, Циркуль с обычной для себя дотошностью наносил на карту маршруты, по которым японские лоцманы вводили и выводили коммерческие пароходы из Токийского залива. Дело в том, что если «туда» мы собирались пройти на малой скорости, следуя за кораблем-поводырем (роль которого сыграет любой входящий в залив трамп), то обратно нам придется выбираться самостоятельно. Кстати, в заливе судоходство было весьма интенсивным. Несмотря на ночное время, пароходы входили и выходили из него почти так же часто, как и трамваи. По крайней мере, за три часа наблюдений мы видели четыре прибывших парохода и три покинувших залив.

Историческая справка: Наибольшими из коммерческих портов Токийского залива являются Йокогама, Токио, Тиба, Кавасака и Кисарадзу. В городе Йокосука, расположенном на южном берегу Токийского залива у самого выхода в Урагский пролив, находится главная военно-морская база Японского Императорского Флота. Кроме того, на побережье Токийского залива расположены заводы и предприятия промышленного района Токио-Иокогама, важного экономического центра Японии ещё с конца XIX века.

Наконец наш главный штурман оторвался от карты, на которую были нанесены несколько разноцветных зет-образных фактически совпадающих линий, и сказал, что к входу в Токийский залив все готово, надо только подождать подходящий трамп, который проведет нас вовнутрь, а уже обратно он точно выберется самостоятельно. Долго ждать не пришлось — стоило занять позицию на глубине тридцати метров по оси фарватера, как с юга к входу в Токийский залив подошло нечто крупное, не меньше восьми тысяч тонн водоизмещения, молотящее воду двумя довольно дрянного качества винтами (для 21 века очень шумно). Дальше все было делом техники. Свой балет между створками бонового заграждения и нитками крепостного минного поля трамп, оставшийся для нас безымянным, проделывал на пятиузловой скорости, и наш «Кузбасс» с точностью повторял все его экзерсисы.

Пока мы так маневрировали, мичман Алексей из БЧ-,7 «сидевший» на гидроакустической станции миноискания, доложил, что достаточно хорошо «видит» не только якорные мины, двумя цепочками протянувшиеся навстречу друг другу от берегов Урагского пролива в самом узком его месте так, что пройти между ними можно было только описав ту самую букву «Z», но и боновые сетевые заграждения, частично прикрывавшие гавань Иокосуки, а также таможенный отстойник для торговых пароходов. К несчастью японцев, такие сети предназначались для перехвата торпед с ударным контактным взрывателем, а потому их заглубление не превышало осадки наиболее глубокосидящих кораблей и судов этого времени, то есть восьми с половиной метров. Наши торпеды оснащены акустическим неконтактным взрывателем, который срабатывает при прохождении торпеды под днищем корабля-цели. То есть они заведомо идут на глубине больше осадки вражеского корабля, а значит, с легкостью поднырнут под японские заграждения и, несмотря на препятствия, все равно поразят свои цели.

Еще два фактора не благоприятствовали нашей атаке. Первым было то, что японские боевые корабли и транспортные суда различной государственной принадлежности не находились в процессе движения, а были неподвижно ошвартованы у бочек и причалов. Это значило, что вне игры оказывалась система самонаведения по кильватерному следу, и стрелять придется в прямоидущем режиме без всякого самонаведения — а ведь требовалось не только выстрелить, но и попасть. Правда, это касалось только двух броненосных крейсеров в почти пустой Иокосуке. Так как подавляющая часть японского флота находилась на войне, у причалов скучали только «Ниссин» с «Кассугой» (их сейчас как раз разгружали от всего лишнего, чтобы после перехода на другой конец планеты ввести в док), да только что построенный бронепалубный крейсер «Цусима», команда которого еще не прошла полного объема боевой подготовки. Что касается торговых портов, то там можно было стрелять в буквальном смысле вслепую, ибо корабли под разгрузкой теснились у причалов как кильки в банке, и торпедам предстояло поразить не одно судно, так другое.

Второе обстоятельство могло помешать не стрельбе, а нашей возможности благополучно скрыться после оной. Все дело было в полнолунии, из-за которого пузырьковый след от парогазовых торпед будет хорошо виден. Правда, местные торпеды не идут дальше пяти-семи кабельтовых — следовательно, и подлодку японцы будут искать примерно на таком же расстоянии от целей. А мы в это время будем совсем в другом месте, хоть в самой середине пролива. И еще — у меня так и чесались руки нарушить запрет и выстрелить по набитым судами торговым портам двумя или тремя ядерными торпедами. В таком случае порты Токийского залива были бы выведены из строя надолго, если не навсегда, серьезный ущерб был бы нанесен промышленности. Впрочем, никто из моих же офицеров меня, точнее, мою идею, не поддержал.

— Будь там только японцы, — сказал Гаврилыч, — так называемое цЫвилизованное человечество закрыло бы на это варварство глаза. Мол, в порядке вещей, когда белые люди истребляют чем попало желтомордых и косоглазых дикарей. Но, помимо японцев, там целая куча англичан, голландцев, немцев, французов, американцев, испанцев и итальянцев, которые спешат-торопятся нажиться на войне. Тут поднимется такой вой и визг, что потом греха не оберешься. Международная изоляция России и персональный наезд на царя-батюшку Николашку гарантированы. А он тебе не ВВП, который своих не сдает. Пойдем как миленькие под Гаагский трибунал, и вся еврошобла будет требовать нашей крови. А нам оно надо?

— Даже не в этом дело, Гаврилыч, — покачал головой Циркуль, — ядрен-батон — он мерзость сам по себе, а в таких обстоятельствах, когда под атакой некомбатанты, мерзость в энной степени. Мы же не американцы, чтобы из одних только геополитических расчетов мочить атомной бомбой в принципе случайно попавших под раздачу людей. Вот сейчас ты выстрелишь, а потом до конца жизни будешь мучиться дурными снами.

— К тому же, если мы и так гарантированно делаем эту Японию одной левой, — поддержал Циркуля Сергеич, — зачем же тогда еще применять ядерное оружие? Не лучше ли приберечь эту пачку тузов в рукаве на тот случай, если на нас и в самом деле пойдет войною весь мир? Но только тогда доставаться будет не японцам, а тем, кто эти воспитательные меры заслужил больше остальных — то есть нашим европейским и американским бледнолицым братьям.

— Александр Викторович, — как то по-особенному кротко сказал Кот Наоборот, — свяжитесь с товарищем Одинцовым. Только он может разрешить или окончательно запретить вашу затею. Но есть у меня предчувствие, что его ответ будет сугубо отрицательным. Причем исходя из всех тех соображений сразу, которые вам только что изложили товарищи офицеры.

Ну что же — составили запрос по всем правилам, типа «Находимся в Токийском заливе, целей больше, чем у нас торпед, просим разрешения на применение спецвооружения». Ответ в форме категорического запрета, раздавшего всем сестрам по серьгам, пришел уже через двадцать минут, после чего, хочешь не хочешь, пришлось приступать к подготовке атаки конвенциональными парогазовыми торпедами 53–65 и 65-76А. Конвенциальных торпед калибра 650-мм у нас на борту десять из двенадцати, поэтому. посовещавшись, мы разделили боекомплект следующим образом: Токио — полный залп по площадям, Иокогама — полный залп по площадям. Иокосука — две торпеды (последние неядерные) калибра 650-мм по «итальянским» броненосным крейсерам, и две торпеды калибра 533-мм были предназначены крейсеру «Цусима», чтобы это гадство утопло и больше никогда не всплыло.

С позиции № 1 первым полным залпом из всех восьми аппаратов должен был быть атакован порт Токио. Сама портовая чаша с причалами была битком забита разгружающимися пароходами — мачты и надстройки торчали друг над другом довольно густо, так что можно было надеяться, что ни одна наша торпеда не пропадет зря. Кстати, чаша порта хорошо наблюдается с верхних этажей императорского дворца. Желаю, как говорится, его японскому императорскому величеству приятного пробуждения, интересного зрелища и занятного времяпрепровождения. И плевать на то, что в порту самого Токио швартуются в основном почтово-пассажирские пароходы. Любой, кто направляется на территорию воюющей страны, подвергает себя риску стать непреднамеренной жертвой боевых действий.

Кап-три Потапов, наш командир КБЧ-3, как пришедший на лодку совсем недавно, почти одновременно со мной, еще не обретший никакого прозвища в экипаже, лично сел вводить данные в БИУС. Залп всеми восемью аппаратами — почти такой же, как я видел в том моем сне. Только здесь в прицеле наших торпед не японская броненосная мощь, а питающая ее политическая и экономическая пуповина. Ведь сама Японская империя по данным временам пока никто, ничто и звать ее никак, фактически это не она воюют сейчас с Российской империей, а объединенный англо-франко-германский капитал, желающий чужими руками устранить или ослабить своего главного конкурента.

Точно так же, как и в том моем сне, выпуская торпеды, лодка поочередно вздрагивает восемь раз. Торпеды будут идти к порту пятнадцать минут, но мы не собирались ждать результата своего залпа. Поэтому сразу же после того, как из аппарата вышла последняя «рыбка», я скомандовал погружение до тридцати метров, скорость восемнадцать узлов и курс на юг к позиции № 2, с которой мы проведем стрельбы по гавани Иокогамы и Иокосуке. Пусть Токийский залив большой и глубокий, но не стоит метаться по нему сломя голову. «Кузбасс» был где-то на полпути ко второй позиции, когда до токийского порта дошли первые торпеды и там начался веселый танец чардаш.

Сбрасывать скорость и всплывать под перископ, чтобы посмотреть на результаты стрельбы, мы не стали. Во-первых — наше наблюдение ничего бы не изменило, во-вторых — с данной позиции из-за изгиба берега токийский порт впрямую уже не наблюдался. В-третьих — недостаток впечатлений я собирался возместить после удара по Иокогаме, потому что на той позиции нам предстояло задержаться для зарядки аппаратов перед стрельбой по Иокосуке, и поэтому мы будем иметь возможность полюбоваться на дело своих рук. Сразу скажу, что полюбовались мы дальше некуда. Еще при прицеливании, подняв перископ, имел честь наблюдать над токийским портом зарево в полнеба. Что там горело, Бог знает, но горело хорошо — самое главное, ярко. Императору Муцухито, наверное, было очень интересно смотреть на этот пожар.

Дальше до определенного момента все шло как на позиции № 1. Кап-три Потапов ввел данные в БИУС, лодка сразу после выхода последней торпеды стала разворачиваться для стрельбы по Иокосуке, одновременно перезаряжая аппараты. И вот в тот момент, когда мы были готовы дать третий залп (в порту Иокогамы пока все было спокойно, там даже не поняли, что в Токио происходит нечто экстраординарное), до целей дошли торпеды второго залпа. Семь взрывов обычных (хотя назвать обычным взрыв трехсот килограммов или тонны морской смеси не повернется язык) и сразу после них такой бабах, который было впору уже мерить в килотоннах. То ли это был пароход, с которого выгружали взрывчатку, закупленную для изготовления боеприпасов, то ли, наоборот, готовые фугасные снаряды крупного калибра грузили на транспорт, чтобы отправить на войну — только вставшее в ночи над Иокогамой багровое с черными прожилками грибообразное облако и разлетающиеся во все стороны огненные кометы сразу сказали нам, что одна эта торпеда стоила всех остальных, вместе взятых. Разрушения в порту — не хуже, чем от применения того же спецбоеприса. Месяц или два на тех причалах никто и ничего не сможет ни грузить, ни выгружать. И то, потом еще надо будет поднять и отбуксировать в сторону изуродованные остовы затонувших кораблей. А это отдельный геморрой. И самое главное, мы ни в чем не виноваты. Честное слово, товарищ Одинцов, оно само взорвалось.

По сравнению с этим взрывом то, что произошло в Иокосуке, выглядело как хлопки новогодних петард. Все три новых крейсера были ошвартованы у причалов, и все три получив свои торпеды под днище, затонули с опрокидыванием, и, кажется, даже с переломом киля. При этом причалы, у которых стояли «Ниссин» с «Кассугой», оказались основательно искореженными, но детонации погребов не произошло — скорее всего, из-за того, что «итальянцы» еще не получили свой японский боекомплект. Но после того, что нам удалось натворить в Иокогаме, это все мелочи; в любом случае все три новых японских крейсера получили такие повреждения, что после подъема их легче разрезать на металл, чем пытаться восстановить.

К этому моменту на берегу уже поднялась отчаянная суета, в гавани Иокосуки разводили пары номерные миноносцы, которым предстояло охранять подступы к базе; на артиллерийских батареях, контролирующих вход в Токийский залив и тех, что были расположены непосредственно в границах военного порта, зажглись боевые прожектора, принявшиеся обшаривать водную гладь, как будто этим придуркам на батареях мало было полной Луны в зените — при ее свете можно было даже читать. Более того, они даже начали там в кого-то стрелять; но мы уже, опустив перископ, погрузились на пятьдесят метров — и темпо, темпо, темпо — направились к выходу из этого гадюшника, слушая, как у нас за спиной японские артиллеристы глушат рыбу.

И хоть лодку слегка потряхивало, нам от той стрельбы было не холодно, ни жарко, потому что сверхчувствительные японские взрыватели заставляли снаряды взрываться на поверхности, не пропуская их в глубь вод. Последний раз мы цапнули негостеприимных хозяев, слегка не доходя до линии минных заграждений, когда выпустили торпедный веер по таможенному отстойнику, в котором три парохода оказались потоплены и один тяжело поврежден. После чего, погрузившись на полсотни метров, окончательно покинули взбудораженный, подобный разворошенному осиному гнезду, Токийский залив.

* * *

Тогда же, Токио, Императорский дворец «Кодзе», Император Муцухито

Разбуженный среди ночи сильными взрывами, император выбежал на галерею — оттуда открывался великолепный вид на Токийский залив (который не зря называли личной императорской ванной) и застыл в ужасе. В порту горели и тонули пароходы европейских судоходных компаний, являющиеся единственной ниточкой, связывающей Японию с внешним миром, ибо собственно японские пассажирские и грузопассажирские корабли были мобилизованы и превращены во вспомогательные крейсера. Светила полная луна, на глади залива не наблюдалось ни одного постороннего военного корабля, но, несмотря на это, кто-то выпустил самодвижущиеся мины, поразившие европейские пароходы и пустившие их на дно. Едва император успел распорядиться, чтобы слуги принесли ему одежду и послали за министром флота, как вдруг у самого горизонта, где-то в стороне Иокогамы, небо осветилось сильнейшей вспышкой, после которой в небо поднялся быстро остывающий огненный гриб. Вот так взрываются пять тысяч тонн лиддита[14], доставленного из Англии на британском трампе «Веселая Марго», когда под этим трампом взрывается русская торпеда…

Император в бессилии сжал кулаки. Западные демоны веселились в Токийском заливе как подвыпившие матросы в квартале красных фонарей, и не было такой силы, которая смогла бы их урезонить.

Завтра утром императору доложат полный список потерь и перечень претензий иностранных судовладельцев, понесших значительные финансовые потери — и вот тогда для него настанет время хвататься за голову и требовать «извинений» от всех тех, кто должен отвечать за обеспечение безопасности фактически на пороге столицы. А пока, в связи с наступившей тишиной (взрывы у таможенного отстойника были во дворце не слышны из-за дальности более пятидесяти километров) он понимал, что демоны ушли, но обещали вернуться как только так сразу.

* * *

3 марта 1904 года. 13:15 по местному времени. Тихий океан, 32 гр. СШ, 151 гр. ВД.

БПК «Адмирал Трибуц»

Вот уже почти сутки океан оставался девственно чистым — ни дымки на горизонте, ни отметки на радаре. Вчера около полудня мирно разошлись со встречным трампом примерно на три-четыре тысячи тонн, идущим под американским «матрасом». Его даже не стали досматривать — и на глаз было видно, что он идет в балласте. Корабельная группа по-прежнему сохраняет шестнадцатиузловый ход. Капитан первого ранга Карпенко решил не придерживаться первоначального графика и потратить все сэкономленное время на охоту за грузовозами в Восточно-Китайском море. Там их курс будет перпендикулярен нашему, и перехватывать их будет гораздо легче. Да и движение там куда оживленнее.

К борту «Трибуца» причалил катер с «Вилкова». По трапу взбежал старший офицер БДК, капитан третьего ранга Алексеев. Откозыряв встретившему его на палубе вахтенному офицеру, он быстрым шагом направился к командирской каюте.

— Добрый день, Сергей Сергеевич, разрешите…

— Входите, Валериан Григорьевич. Не очень-то он и добрый, уже почти сутки на горизонте ни одной заразы.

— Мы тут с Петром Сергеевичем закончили инвентаризацию всего того, что нам загрузили во Владике интенданты. — Старший помощник с «Вилкова» достал из кармана флешку, — короче, товарищ капитан первого ранга, — широко улыбнулся Алекссев. — Тысяча и одна ночь плюс пещера Аладдина…. Ведь полный реестр загруженных на борт боеприпасов и запчастей находился у начальника штаба флота на «Варяге» и нам пришлось, комиссионно, вместе с лейтенантом Шубиным и Павлом Павловичем, вскрывать каждый контейнер по отдельности. Двое суток адской работы. Но зато теперь нам известно все про наши резервные ресурсы.

— Интересно, — Карпенко вставил флешку в свой ноутбук. — Этот, что ли файл, который «Инвентаризация»?

— Угу, Сергей Сергеевич, открывайте, открывайте… не пожалеете.

Капитан первого ранга Карпенко открыл файл, секунду смотрел на первые строчки непонимающими глазами, потом коротко выругался.

— Валериан Григорьевич, и ЭТО действительно лежит в этих контейнерах? Десять гидрореактивных подводных ракет ВА-111 «Шквал» и двенадцать электроторпед УСЭТ-80, двенадцать парогазовых торпед 53-65К… Интересно, кому понадобились эти артефакты, древние как дерьмо мамонта? Хотя, по нынешним временам, они самая что ни на есть натуральная вундервафля — это по сравнению с миной Уайтхеда.

— Сергей Сергеевич, не сомневайтесь, лично с лейтенантом Шубиным лазили на штабель, вскрывали укупорки, все так и есть… они, родимые….

— Да, Валериан Григорьевич, а как так могло получиться, что контейнеры с боеприпасами были загружены без обычных мер учета и безопасности? Вы же лично отвечали за погрузку.

— Ага, привозят три контейнера, с накладной, но без описи, в накладной указано БК и масса… по 27 тонн. Где опись — у начштаба, грузи быстрее — вокзал отходит. На снаряды-то бумаги заранее пришли, а это засекретили, гады.

— Ладно, не волнуйтесь так, Валериан Григорьевич, давайте посмотрим, что у нас там с артиллерией… Так, снаряды для АК-130, осколочно-фугасные, полубронебойные и зенитные, вот Иванов обрадуется-то, аж целых два контейнера… еще два контейнера стомиллиметровых снарядов для АК-100 и один контейнер тридцатимиллиметровых осколочно-фугасных для АК-630… Так, глубинные бомбы РГБ-60, богато живем…

В этот момент зуммер корабельного переговорного устройства прервал размышления командира.

— Да! Карпенко! Очень хорошо, сейчас буду! — Карпенко скинул файл на свой ноутбук и отдал флешку капитану третьего ранга Алексееву. — На радаре засекли, что мы догоняем какой-то корабль. Ты, это, Валериан Григорьевич, давай двигай к себе на «Вилков», а то сейчас гонки начнутся. За инвентаризацию благодарность вам и рукопожатие перед строем… Теперь, после японцев, пусть приходят бритты, мы, блин, подождем!

— Что-что? — уже переступив через комингс, капитан третьего ранга Алексеев недоуменно обернулся.

— Да так, анекдот один, идите, идите, — проворчал Карпенко, натягивая китель. — Просто теперь стало ясно, что мы, на горе нашим врагам, больше всего, что может плавать в этих водах.

В рубке уже царила сдержанная суета.

— Что у нас там? — Капитан первого ранга Карпенко обвел глазами горизонт, заметив градусах в десяти правее курса легкий дымок.

— Пока непонятно, — отрапортовал старший в рубке, офицер, капитан второго ранга Леонов, командир БЧ-1, — судя по отметке на радаре, трамп от восьми до двенадцати тысяч тонн, точнее сказать нельзя, скорость сближения десять-одиннадцать узлов — значит, скорость цели пять-шесть.

— Так, Александр Васильевич, не будем зря пугать мальчика. Дайте сигнал на «Принцессу Солнца», пусть разгоняют машины на полную мощность, а мы укроемся в тени их корпуса. Выйдем только тогда, когда рассмотрим, кто это такой, какой несет флаг, и уже надо будет класть эту посудину в дрейф. А то на пяти узлах экономическим ходом — и японский или британский броненосец может идти.

— Если японец — топим торпедой, молча и без предупреждения; это, Сергей Сергеевич, и ежу понятно. Только вот, насколько я помню, все японские броненосцы сейчас под Порт-Артуром, и никакой неучтенный нигде не завалялся. Насчет чилийцев пока вроде разговора нет. Гарибальдийцы тоже уже в Йокосуке, да и подошли они туда через Индийский океан, а не через Тихий. Панамский канал еще только строится. Вот когда построят, то будет в этих водах судов, как кошаков в мартовский день на крыше. А сейчас бритты, немцы и французы свои корабли водят по большей части через Суэцкий канал…. Мимо мыса Горн это как-то далековато.

— Так вы, Александр Васильевич, считаете, что это может быть американский или японский трамп? Хорошо! Но береженого Бог бережет. Покажемся им только в самый последний момент.

С левого борта, почти впритирку, примерно в полутора кабельтовых, «Трибуц» обгоняла «Принцесса Солнца».

— Кто там такой Шумахер! — матюкнулся Карпенко. — Пусть орлы-морпехи от души накостыляют этому мудаку по шее.

— Сергей Сергеевич, вон, гляди, — капитан второго ранга указал на палубу «Принцессы Солнца», где из рубки вывалились двое — какой-то матрос (скорее всего, рулевой) и рыжий капитан Голдсмит, — свой же кэптен матроса пиз… виноват, воспитывает! Да как лихо, руками и ногами….

— О времена, о нравы! — вздохнул Карпенко. — Пожалуй, так ему от своих достанется больше, чем от наших морпехов. Только вот кто у них там за штурвалом стоит?

— После капитана его еще и в кубрике обработают… — Леонов сдвинул фуражку на затылок. — А за штурвалом наверняка мичман Городецкий, помните, вы откомандировали туда его и двух наших старшин, для контроля за этим корытом. Чтобы один из них всегда находился в рубке. В случае боевой тревоги, вне зависимости от графика, в рубке всегда товарищ Городецкий. — Он немного помолчал. — Ну вот, они нас обогнали. — Командир БЧ-1 положил руку на плечо рулевого. — Занимай место в ордере чуть сзади и левее. Выравнивай скорости, сохраняй дистанцию не дальше кабельтова. Все время держи пакетбот между нами и целью. Тогда за дымным шлейфом пакетбота мы будем для цели не видны.

— Товарищ капитан первого ранга, — раздался голос мичмана, старшего планшетной группы, — разрешите обратиться… — Карпенко резко махнул рукой, показывая, что в боевой обстановке можно и без церемоний. — Товарищ капитан второго ранга, скорость сближения с целью — пятнадцать узлов, ожидаемое время перехвата — два часа!

— Ну ничего, товарищи, — Карпенко вышел на крыло мостика и закурил, — два часа мы подождем….

* * *

3 марта 1904 года. 13:55 по местному времени. БДК «Николай Вилков»

Виктор Позников и Алла Лисовая

Сегодня я наконец решилась и подошла к Одинцову с просьбой разрешить мне повидаться с Позниковым. Тот внимательно посмотрел на меня и спросил:

— С какой целью?

Я достала из кармана очки, заботливо мной подклеенные.

— Хочу передать ему вот это.

Одинцов усмехнулся; прищурившись, он переводил взгляд с моего лица на очки и обратно — и такие пронизывающие у него были глаза, что мне стало не по себе, хоть и совесть моя была чиста. Я вовсе не считала грехом сочувствие человеку.

— Ладно, Алла Викторовна, — сказал он и, подозвав одного из своих подчиненных, сказал тому пару слов. Парень сказал «Есть!», Одинцов кивнул мне — мол, следуй за ним; и мы стали спускаться вниз. Там, в самом дальнем конце коридора, находилась маленькая каюта (предназначенная, очевидно, как раз для таких целей), где и держали Позникова.

Парень отомкнул замок и вошел, я следом за ним. Виктор Никонович сидел на узкой железной койке, уперев локти в колени и уронив на ладони лицо — поза его выражала горестную задумчивость.

— Арестованный! К вам посетитель. — Резкий голос провожатого заставил Позникова вздрогнуть и поднять голову — подслеповато щурясь, он воззрился на нас.

— Можно мне пять минут поговорить с ним? — обратилась я к солдатику.

Тот оценивающе глянул на Позникова, затем на меня, и, видимо, решив, что никакая опасность со стороны арестованного мне не грозит, кивнул, сказав, что постоит в коридоре.

— Здравствуйте, Виктор Никонович… — Я подошла и осторожно присела на самый краешек койки.

— Здравствуйте, Алла Викторовна, — пробормотал тот, моргая на меня своими близорукими глазами. Выглядел он жалко. Нос распухший, под глазами круги, а цвет лица изжелта-бледный. Волосы на макушке топорщились нелепым хохолком, делая его похожим на большую печальную птицу.

— Вот ваши очки, — я достала из кармана и протянула ему означенный предмет.

— Я думал, их растоптали… — с явным облегчением произнес он и, подышав на стекла и аккуратно вытерев их краем рубашки, водрузил себе на нос. — Спасибо, Алла Викторовна… — Затем он снял очки, повертел их в руках, разглядывая, — стекло подклеили… — он вздохнул. — Вы очень добры, Алла Викторовна… Но, наверное, не стоило так заботиться о такой швали как я…

Он снова надел очки и теперь смотрел прямо перед собой, полный невеселых дум. Но я успела обратить внимание, что глаза у него большие, карего цвета — я бы даже сказала, красивые — а ведь я никогда раньше этого не замечала! Мне не было дела до цвета глаз моих коллег, как, собственно, не было дела и до них самих. И вот теперь меня беспокоило неприятное чувство, что, может быть, во мне самой было недостаточно чуткости и душевного тепла, раз я всегда чувствовала себя такой одинокой? Ведь я не умела быть открытой и искренней с людьми. Чего же я хотела взамен? Я и мужчин выбирала холодных и равнодушных — так кто же в этом виноват?

Что ж — вот передо мной сидит мой коллега. Отчего я пришла к нему? Вовсе не из-за очков. Я пришла, чтобы повлиять на него, потому что мне не хочется, чтобы он вот так бездарно погиб из-за собственных заблуждений. Но смогу ли я найти нужные слова? Я вовсе не была в этом уверена, но, по крайней мере, попытаться стоило.

— Экхм… послушайте, Виктор Никонович… — сказала я, поерзав на жестком краю койки. — Вы зря так о себе. Это все нервы… — я осторожно подбирала слова, — это попадание в другое время… У нас у всех слегка помутился рассудок…

— Вы пытаетесь оправдать мой поступок? — усмехнулся Позников. — Не стоит. Я ведь и в самом деле негодяй, предатель, диссидент, ненавидящий свою родину… В их глазах я конченый подонок, которого они рано или поздно пустят в расход — а они это непременно сделают, когда я стану им уже не нужен…

— Ну зачем же вы так, Виктор Никонович… — медленно проговорила я. — Нет, я не оправдываю ваш поступок. Но раз вам дали шанс — надо им воспользоваться. Ведь вы не хотите умирать?

Он уставился на меня широко раскрытыми глазами, которые теперь, за стеклами очков, казались меньше, чем на самом деле.

— Нет, я не хочу умирать… — прошептал он, глядя при этом словно бы сквозь меня. — Не хочу… — добавил он еще тише и нервно сглотнул.

— Тогда, Виктор Никонович, вам стоит хорошенько поразмышлять — может быть, ваши взгляды немного неправильные, раз они привели вас к такому печальному результату… — осторожно проговорила я. — Видите ли, иногда полезно просто проявить смирение и подумать.

Он кивнул.

В этот момент в каюту заглянул военный, который дожидался в коридоре окончания нашего «свидания» с Позниковым.

— Мадам, поторопитесь, — сказал он, — не положено долго разговаривать.

— Ладно, Виктор Никонович… — сказала я, вставая, — я пойду.

Он тоже вскочил.

— Э-э… — неловко замялся он, переминаясь с ноги на ногу, — Алла Викторовна… это самое… спасибо вам еще раз… За очки и… ну, в общем, что навестили меня…

С ним явно что-то происходило. Какая-то душевная борьба, что ли… Но военный торопил меня, и я поспешила к выходу.

— Алла Викторовна… — услышала я за спиной, когда уже перешагивала порог.

— Что? — обернулась я; Позников тоскливо смотрел мне вслед, вытянув шею, и губы его дрожали.

— Вы… вы еще придете? — тихо спросил он.

— Приду… — улыбнулась я.

Дверь за моей спиной захлопнулась.

* * *

3 марта 1904 года. 14:55 по местному времени. Тихий океан, 32 гр. СШ, 151 гр. ВД.

Мостик БПК «Адмирал Трибуц»

Капитан первого ранга Карпенко поднял к глазам бинокль. Большой однотрубный пароход тысяч на десять тонн был уже отчетливо виден невооруженным глазом. Но в бинокль был хорошо виден и кормовой флаг — красное пятно на белой простыне, что флотские остряки прозвали «прощай девственность».

— А что ж ты такой грязный, братец, — подумал Карпенко, — неужели ты угольщик?

— Александр Васильевич, — Карпенко опустил бинокль, — это японец, давай сигнал на «Принцессу Солнца», пусть примут чуть влево. А ты бери вправо — и полный ход, все двадцать девять узлов, будем брать. Да поднимите сигнал флагами: «Приказываю остановиться и лечь в дрейф», сначала попробуем по-хорошему.

Заметив русский военный корабль, японский угольщик не только не сбросил ход, но еще и прибавил пару узлов. По густому дыму, повалившему из единственной трубы, было очевидно, что изнемогающие от напряжения худосочные кочегары из последних сил бросают в ненасытные топки уголь.

— Не отвечает, Сергей Сергеевич. — Старший штурман резким движением сбил фуражку на затылок. — Упрямый, как баран!

— Сам вижу, ну-ка, БЧ-2, выстрел из сотки прямо по носу.

Дымное облако от разрыва зенитного снаряда ветер снес в сторону, но японский пароход продолжал упрямо пытаться скрыться.

— Состязания Ахиллеса с черепахой, ну-ну… — Карпенко обернулся к стоящему за его спиной командиру взвода морских пехотинцев. Значит так, товарищ старший лейтенант, эти придурки возомнили о себе Бог знает что. Бери оба катера и иди на перехват, если будет вооруженной сопротивление, мы вас прикроем из шестьсот тридцатых. На судне японцев зря не убивай, но действуй без лишнего риска, для меня будет симпатичнее труп японского матроса, чем твоего морпеха. Успеха!

— К черту, товарищ капитан первого ранга, — старший лейтенант Рагуленко молнией ссыпался по трапу, откуда-то снизу донесся его голос: — По коням, братцы! Первое отделение первого взвода — катер А. Первое отделение второго взвода — катер Б. Брюс, идете первыми, мы страхуем, не бзди — прорвемся!

* * *

3 марта 1904 года. 15:10 по местному времени. Тихий океан, 32 гр. СШ, 151 гр. ВД.

БПК «Адмирал Трибуц»

старший лейтенант Морской пехоты Сергей Рагуленко (Слон).

Наш "Редан 900" под вой двигателей рывком выскочил из-за корпуса «Трибуца». Такому молодцу и шестьдесят узлов не предел, догоним японца как стоячего. В крови азарт охоты — догнать и разорвать. Левее и чуть сзади второй катер. Короткая рябь бьет в днище, все вибрирует, приходится пристегнуться, чтоб не вылететь за борт, и амортизировать ногами. И совершенно не страшно, что на катере не установлен Корд, который отдали «на усиление» танкеру. Мы в зоне досягаемости тридцатимиллиметровых автоматов Трибуца, а это еще те мясорубки, мало не покажется никому. Говорят, после них только фарш и ничего более, и теперь, раз война, значит, рано или поздно мы это проверим, на горе встреченным нами врагам.

Догнали! Да кто бы сомневался! А борт-то высокий, но ничего, прорвемся! Мы это отрабатывали однажды. А ведь там нам мешали не банальные японские матросы с подручными тяжелыми предметами, а самые натуральные сомалийские пираты с калашниковыми. На палубу этого танкера мы тогда все равно поднялись, быстро и без потерь, и сомалийцы в момент сдулись. Они же грабить туда пришли, а не драться с этими русскими шайтанами. Ага, японские матросики размахивают над бортом всяческим дрекольем, показывая, как они нас сейчас буду бить — ага, ща-з-з! «Трибуц» дает очередь из правой передней скорострелки. Нет, целились сильно выше голов, примерно на уровне дымовой трубы, но трассеры из этой штуки видны даже днем, а отлетающие во все стороны куски рангоута и лохмотья металла от той самой дымовой трубы совсем не поднимают боевой дух защитников гордого корыта. Так что руки и головы над фальшбортом исчезли — очевидно, залегли.

И настала наша очередь действовать. Рулевой уравнивает скорости и почти вплотную притирается к баку обреченного трампа. Вот в воздух взвивается дюжина кошек, за которыми тянутся тонкие фалы. Второй катер проделывает то же самое на юте. Вот вам гады, настоящий современный абордаж! Зацепились почти все. Но не без казусов. В моем катере один рядовой поймал кошкой на дергач японского матросика. И тот, плотно ухваченный зазубренным острием за ягодицу, орал и дергался, притиснутый к фальшборту. Что ж, бывает и так! Я же, убедившись, что крюк держит плотно и отнюдь не за живую плоть, включил лебедку и побежал вверх по борту, быстро перебирая ногами. Человек-паук, епть. Рядом со мной так же быстро поднимались и остальные бойцы абордажной партии. Что самое интересное — мы находимся в прямой видимости с этой Принцессы Солнца, и мистеры вовсю могут наблюдать за бесплатным представлением. Фалов на таком расстоянии не видно, и должно казаться, будто бойцы подобно паукам бегут по отвесной стене. Не удивлюсь, если эта история породит комикс про какого-нибудь местного человека-паука. И что за чушь лезет мне в голову во время абордажа — это, наверное, от нервов. В этот момент лебедка вытягивает меня на самый верх, и, хихикнув от последней мысли, я переваливаюсь через фальшборт и спрыгиваю на палубу. Упал на одно колено, короткая очередь от бедра поверх голов. Да и что там «поверх голов». Японцы под впечатлением от АК630 — на палубе пластом или, в лучшем случае, на карачках. А вполне натуральный посвист пуль прижал их к родной палубе еще плотнее.

Рядом со мной, клацая подковками на берцах, на палубу спрыгивают парни из моей группы. Значит, так, задание! Всех встреченных мордой в палубу, при сопротивлении не чикаться, уничтожать на месте. Наша задача — захватить бак с рубкой, группа «Б» берет ют и машинное. На все про все десять минут, время пошло!

Все, больше стрелять не пришлось, в дальнейшем ограничились ударами прикладов и пинками. Оглядываюсь — рубка, епрст, да как я тут оказался?! Все кончилось. Лобовое остекление выбито нахрен — через него вылетел японский вахтенный офицер, который хотел показать, какой он хороший каратист. Ага, показал! Не учел только разницу в весовых категориях, а также в уровне и разнообразии подготовки. Теперь лежит на палубе весь в кровище, изрезанный битым стеклом. Не встает, видно, хорошо приложился. Матрос-рулевой лежит навзничь, машинный телеграф стоит на STOP, ему досталось прикладом в лицо, причем от всей моей широкой славянской души. А душа шире некуда, среди моих предков несчетное количество поколений донских и запорожских казаков. Ой, погуляли! Главное, чтоб никого из наших не зацепило и не покалечило. Мы не царь-батюшка, у нас каждый человек на счету. Так, доклад из машинного — «низы захвачены, машина остановлена». И чтобы пар не разорвал котлы, сейчас его будут травить через аварийный клапан, а попросту гудок. Как я понимаю намеренья товарища Карпенко, эта галоша дальше не пойдет, она уже приплыла.

И тут раздается вой — примерно так мог бы орать раненый динозавр, это начали стравливать пар из котлов. Это же сигнал капитуляции, что корабль полностью наш.

Теперь, где-то в течение часа, нас будет догонять основная группа кораблей, лидируемая «Быстрым». Слышал, как тов. Карпенко жаловался, что этот котлотурбинный крокодил топлива жрет вдвое больше, чем «Трибуц». А это не есть айс! Поэтому-то на перехваты ходит «Трибуц», а «крокодил» плетется экономическим ходом вместе с танкером и БДК. А у нас тут начался шмон. Ребята вывалили за борт трап, и на палубу поднялись еще два отделения, в полном боевом. Поисковые группы разбежались по углам и закоулкам подобно тараканам, вынюхивающим, чего бы такого интересного сожрать. Так, в двух носовых трюмах уголь, мы в углях не разбираемся, но это может быть только малодымный кардиф. Ничего другого из такой дали в Японию тащить бы и не стали. В третьем кормовом трюме тоже уголь, но вот на палубе, увязанные по всем правилам, стеллажи каких-то бочек, на глаз, примерно как стокилограммовых. А вот бочки — это интересно, в смысле, интересно, что в бочках. Цыпа отвинчивает крышечку одной из бочек и сует внутрь палец. Некоторое время разглядывает капающую на палубу густую белую жидкость, потом нюхает и изрекает:

— Краска это, товарищ старший лейтенант, масляная, «белила цинковые», в таком количестве только на окраску кораблей. Тут пару крейсеров покрасить хватит, и еще останется.

— Цыпа, а почему белая? — не понял я.

— А тут, товарищ лейтенант, и пигмент где-то должен быть, колер наводить, если жидкий, то он в таких же бочках, где-то здесь, а если порошок… тогда не знаю — в трюмах надо искать.

Пока я докладывал Карпенко о запасах обнаруженной краски, неугомонный Цыпа нашел-таки бочки с колером, стояли в крайнем ряду. Два цвета, черный и темно-синий, который наглы называют «navy», то есть морской. Тем временем с «Трибуца поступает приказ вывалить кранцы и провести швартовку с «Вилковым», который подойдет минут через сорок. А потом здесь будет резвиться банда хомяков-террористов. В смысле, что эта краска пришлась нашему самому главному военно-морскому командиру ко двору. Что и во что он собрался перекрашивать? Я не знаю, со мной не поделились. В первую очередь, со стороны вываленных кранцев, к угольщику ошвартовалась «Принцесса солнца» и туда перегнали стонущих и охающих японцев. Каюты третьего класса, по сей момент запертые на ключ, послужили им надежным приютом. Все, «Принцесса» отвалила, а «Вилкова» все нет. Он явился не через сорок минут, а аж через полтора часа. Но это ничего, поскольку тут же начался аврал. Вилковцам с трудом удалось открыть крышку трюма, того самого, где раньше располагалась та штука, которая и забросила нас сюда. Теперь же, за исключением пары контейнеров, трюм был пуст. Вот туда-то кран и опускал увязанные тросами связки бочек.

Стемнело, окончание погрузки происходило уже свете прожекторов. «Вилков» отдал швартовы и отвалил, и теперь наше дело — пустить эту галошу на дно, что мы проделаем с превеликим удовольствием. Теперь знать бы, как это сделать, не тратя снарядов и взрывчатки. Жуть как жалко тратить пластид на это убожество. Но и «Марию Целесту», призрак океана, из этого угольщика тоже делать не надо. Опять связываюсь с Карпенко.

В ответ команда:

— Ждите, посылаю спецов.

Минут через десять подваливает катер и на палубу поднимаются два «сундука». Проходит еще полчаса, и несчастная «…-Мару» начинает, наконец, медленно погружаться в царство Нептуна. Оказалось, что вентиля кингстонов системы затопления приржавели, но, как говорят, против лома нет приема. А как же без лома в котельном отделении, чем угольный шлак шуровать? Нашли японский ломик, вставили в штурвал задвижки, навалились… хвастаются, что ломик погнули, но вентиль открыли. Может, и не врут, эти могут. А мы тем временем не спеша, сохраняя достоинство, спустились по трапу в катер, оставляя обреченную посудину на волю волн.

* * *

4 марта 1904 года. 07:35 по местному времени. Тихий океан, 32 гр. СШ, 150 гр. ВД.

Палуба БПК «Адмирал Трибуц»

Павел Павлович Одинцов.

Сегодня у наст маленький субботник — пользуясь хорошей погодой, группа легла в дрейф для перекраски. Вот куда пойдет награбленная у японцев краска, на нанесение цифрового морского камуфляжа, чтобы снизить заметность кораблей. Краски хватит только на «Трибуц», «Быстрый» и «Вилков», поэтому «Бутома» и дальше будет ходить в своем гражданском наряде. Но перед трудовыми усилиями Карпенко решил устроить небольшой митинг. Замполит «Трибуца» оказался настолько косноязычен, что выступить перед людьми он попросил меня, Новикова, а потом и сам собрался внести свои пять копеек. Впрочем, это решение не помешало ему открыть митинг самому. На носовой палубе «Вилкова» собрались все, кроме тех, кто должен был оставаться на своих постах даже тогда, когда корабль лежит в дрейфе. Справа к нам пришвартовался «Быстрый», а слева — «Трибуц». У них на носовых палубах творилось то же самое. Швартовка была произведена не только ради проведения совместного митинга, но и перегрузки бочек с краской на другие корабли. Матросы и офицеры с «Бутомы» тоже здесь, хоть их корабль и не будет перекрашиваться, но это не мешает им участвовать в общем аврале с краскопультами, тремя бригадами по двадцать человек. Все остальные, оставшиеся на своих постах, услышат митинг по общей трансляции. Вот капитан первого ранга вышел на «балкон» перед мостиком «Вилкова», на котором установлена башня со спаренной 57-мм пушкой, и поднял руку, призывая к вниманию. Сотни глаз посмотрели в его сторону. Все мы вчетвером стояли на этом балконе и смотрели на людей, которые ждали от нас сначала слова, а потом дела.

— Товарищи! Вчера мы пустили японцам первую кровь! Пусть это был всего лишь невооруженный трамп, но две тысячи тонн угля уже не придут на японские военно-морские базы и не сгорят в топках крейсеров и броненосцев. А ведь, как я уже сказал, это всего лишь первая кровь, дальше будет больше. Сегодня мы нанесем на наши корабли цифровой камуфляж, чтобы наша возможность незаметно подкрадываться к врагу еще больше увеличилась. Но наша сила не только в невиданных здесь технологиях, свердальнобойных орудиях и торпедах невиданной разрушительной мощи. Наша сила в нас самих, в русских людях. Когда у нас есть цель и осознание своей правоты, то мы становимся непобедимы, когда мы полны решительности достигнуть ее — мы непобедимы, когда мы вместе — мы непобедимы. Но эта война — не только война людей и механизмов. Это война банкиров, спецслужб, политиков и дипломатов. Один росчерк пера на белой бумаге может унести больше жизней наших солдат и матросов, чем все японские снаряды. Но об этом вам лучше расскажет Павел Павлович Одинцов.

Ну что же, вот и моя очередь подниматься на трибуну и смотреть в глаза людям. Людям, от решимости и сознательности которых зависит будущее моей страны, моей России. Я внутренне собрался и шагнул вперед.

— Люди, сограждане! Вспомните ту страну, из которой вы попали в это время. Вспомните Российскую Федерацию. Страну, которая «не очень»… Партнеры ее не очень уважают, враги ее не очень боятся, друзья на нее не очень надеются, ее граждане живут не очень хорошо, а ее бизнесмены не очень аккуратно платят налоги. А ведь были и другие времена — времена, когда Россия была империей (и не важно, под двуглавым орлом или под красной звездой и серпом с молотом) и несла свое имя честно и гордо. Вы все знаете имена Петра I Великого, Екатерины II Великой, Александра II Освободителя, Александра III Миротворца, Иосифа Сталина. Мы должны помнить, с какой высоты мы упали. Мы, люди старшего поколения, помним, каким был СССР. Для девятьсот девяносто девяти человек из тысячи жизнь в СССР была легче, удобней, безопасней, чем в Российской Федерации. Великое государство способно дать своим гражданам многое, чего не способен дать какой-нибудь зачуханный Лихтенштейн. Все дело только в политике государства, внешней и внутренней. Нынешняя Россия пока еще Великая Держава, и с ней вынуждены считаться и Великобритания, и Франция, и Германская империя. Северо-Американские Соединенные Штаты пока никто, ничто и звать их никак, они пока копят силы, прикрываясь доктриной Монро. Но пройдет немного времени — и они, размножившись подобно скотам, у которых нет естественных врагов, станут для мира настоящим бедствием. Но речь сейчас не о них, а о просвещенной старушке Европе, той Европе, от которой Россия не видела ничего хорошего и в двадцать первом веке. Европе, которая придвигала к нашим границам базы НАТО, финансировала исламских террористов и грузинских военных. В этой Европе дела обстоят примерно так же — на европейские деньги вооружается Турция, главный враг России на Кавказе и Средней Азии. Я молчу про Балканы, поскольку Балканы — это бзик наших царей. Чтобы удержать контроль над Балканами… да, собственно, я даже и не знаю, что для этого надо, потому что если даже вооруженной рукой пробить туда транспортный коридор, это не убережет от взбрыков местных вождей и старейшин. Все помнят Слободана Милошевича, который по непонятным причинам метался между Россией и НАТО, и в конце концов издох в гаагской тюрьме. У меня нет никакой жалости к этому человеку, он сам выбрал свой путь. Но вернемся в начало двадцатого века. Что бы ни говорили в Петербурге, России не надо влезать в балканские дела. Решение Балканского Вопроса скрывается внутри решения Вопроса Европейского… Но Балканами политическая жизнь Европы не исчерпывается. В высоких сферах Лондона, Берлина и Парижа есть четкое понимание своей цели в мире — это мировое господство. А также четкое понимание того, что пока на планете существует Россия, им этого господства не видать как своих ушей, в принципе. Даже битая пруссаками Франция, которая и существует-то только благодаря союзному договору с Россией, тоже грезит о временах Наполеона I и о мировом господстве. А также мечтает свою благодетельницу обокрасть, обмануть, а в оконцовке расчленить и переварить. Россия с полным правом могла бы воскликнуть, — «И ты, Брут?!». Некоторые считают, что надежным союзником России могла бы стать Германия. Как бы не так. Германии уже тесно в Европе, и в головах немецких политиков и генералов уже бродят мечты о Польше, Прибалтике, Украине, Белоруссии, и вообще всей земли до линии Архангельск-Астрахань или до Уральских гор. Немцы — они вообще жадные, пока не получат прикладом в пасть и сапогом по яйцам. Третий игрок в Европейских делах — это Великобритания. Империя, над которой никогда не заходит солнце. Их колонии по всему миру, их нос и уши за каждой занавеской, это их банкирам надо сунуть палец в каждый горшок с медом. Это государство сейчас, в начале двадцатого века, находится на вершине своего могущества. Именно оно ближе всего к мировому господству, именно британским лордам больше всего хочется, чтобы мы умерли. На английские и американские деньги построен и вооружен японский флот. На две трети новый японский флот — это детище именно британских верфей и британских банков. Мы все помним, как в наше время на деньги Лондонского Сити вооружалась всякая шваль, направляемая против России — от Дудаева и Басаева и до злобного грузинского хорька Мишико. Как этими же деньгами питались всяческие организации, стремящиеся разложить и уничтожить Россию изнутри. Здесь точно также, ничего не изменилось. Мы мешаем им захватить власть над миром, и они поднимают против нас Японию и Турцию и вооружают их. Мы им мешаем спокойно спать, ибо в их бредовых снах мы отбираем у них «все, что нажито непосильным трудом».

Собравшийся внизу народ сдержанно засмеялся, ибо сказал я эту всем известную фразу голосом не менее известного артиста. Дождавшись, пока смех утихнет, я продолжил:

— И они финансируют финских, польских, еврейских и прочих революционеров. Они нас боятся еще и потому, что не могут понять, как мы могли за все свою историю (а ей, начиная от Рюрика, ни много ни мало, больше тысячи лет) не устроить ни одного геноцида. Ведь там, где появился англичанин, местные должны вымереть или стать его рабами. Именно британцы первыми применили концлагеря в англо-бурской войне. И держали в них не пленных мужчин (их они вообще не брали в плен), а женщин и детей. Первые на планете лагеря смерти были не у Гитлера, а в Южной Африке, у просвещенных британцев. И англичанам мешает только то, что им не дают развернуться по-настоящему их европейские конкуренты — Германия и Франция. Англо-французский союз, Антанта, пока еще не заключен, и, может быть, и не состоится, если наши действия будут удачны. Союзник же из Франции для нас как из проститутки жена — она так и норовит заняться старым ремеслом. Германия, которая, как я уже говорил, тоже не сахар, сдерживает Британию в Европе. Мы идем на войну — на войну, после которой решится, куда склонится чаша весов — в сторону процветания нашей родины или в сторону кровопролитных войн и смут. Сейчас это зависит от вас. Местные русские, как принято говорить по-научному, «хроноаборигены», в прошлый раз с задачей не справились, и двадцатый век, начавшийся выстрелами под Порт-Артуром, кончился для России ельцинским безвременьем девяностых. У нас есть шанс свернуть Россию с этой гибельной дороги, и осуществить его можете только вы — офицеры, матросы, морские пехотинцы. Вы — сила, которой в этом мире никто не в состоянии ничего противопоставить. Вы и есть те самые единственные союзники России, о которых говорил император Александр III — ее армия и флот. Каждый день вспоминайте о том, что было за ту сотню лет, что лежит между этим временем и нашим, и как оно должно быть. Короче, я вам могу пообещать только одно — скучно не будет, работы в этом новом мире хватит всем. И мы постараемся сделать так, чтобы это наш труд не пропал бы даром. А сейчас пара слов от майора Новикова Александра Владимировича, именно его бойцы сходятся с врагом лицом к лицу и смотрят смерти в глаза.

Я перевел дух. Собственная речь настолько взволновала меня самого, что мое сердце громко билось и кровь горячим толчками стучала в виски.

Майор подошел к краю импровизированной трибуны и поиграл желваками.

— Товарищи, я не мастер много говорить, и поэтому действительно обойдусь парой слов. У нас только одна Родина, одна на все времена, и за нее мы будем и убивать, и умирать. Безнаказанность кончилась, не только для внешних врагов России, но и для внутренних. Пусть лучше сами выроют себе ямы, а мы поможем их похоронить — Пилсудские, Троцкие, Бронштейны, Керенские и другие. Берегитесь, мы идем. А что касается морской пехоты в бою, так она никогда не подводила, и в этот раз не подведет. У меня все! Товарищ Карпенко…

Карпенко махнул рукой.

— А теперь, товарищи матросы и офицеры, лекция о международном положении закончилась, а вместо дискотеки аврал и малярные работы. Сначала перегрузим на корабли бочки с краской, потом отшвартуемся и приступим. До темноты нам надо будет уже покончить с этим делом. Схемы окраски старшим офицерам переданы, малярные бригады определены, переодеваемся в робы и начинаем! Товарищей офицеров попрошу возглавить процесс. Чем раньше начнем, тем быстрее закончим.

* * *

5 марта 1904 года. 05:15 по местному времени. Тихий океан, 28 гр. СШ, 141 гр. ВД.

БПК «Адмирал Трибуц»

До рассвета примерно час, мы в проливе между архипелагами Идзу и Огасавара. Можно сказать, что через дыру в заборе мы лезем к японскому императору на задний двор. Тут уже и на шальной миноносец можно нарваться или на вспомогательный крейсер. На небе отсутствует даже узенький серп луны, только мириады звезд, рассыпанных по небосклону.

Вчера, почти сразу после рассвета, примерно в точке 31 гр. СШ и 146 гр. ВД, корабельная группа легла в дрейф. Это было нужно для работ по перекраске кораблей в камуфляжную окраску. К этому моменту у автора идеи, старшего офицера БПК «Трибуц», была готова схема наложения на родную светло-шаровую окраску белых, темно-синих и черных треугольников, по схеме снижающей заметность. Теперь силуэт корабля опознавался со значительно меньшей дистанции. По своей схеме маскировочная раскраска наносилась на БДК и на эсминец. На эти малярные работы в авральном режиме ушла вся светлая часть суток, почти двенадцать часов. И вот теперь мы размалеваны как индейцы на тропе войны. По дисплею радара, как жирная муха по стеклу, наперерез нашему курсу ползет отметка корабля примерно на шесть тысяч тонн водоизмещения. Как только мы засекли цель, еще на пределе дальности, «Трибуц» с пакетботом опять ушли в отрыв от эсминца с БДК и танкером.

— Что-то мне этот тип не нравится… — командир БЧ-1 капитан второго ранга Леонов нес одну из самых тяжелых вахт — предутреннюю.

— Да, товарищ капитан второго ранга, — подтвердил подвахтенный офицер, — обычно купцы друг другом не интересуются, а этот четко американцу наперерез идет.

Капитан второго ранга вышел на крыло мостика и оглянулся в сторону кормы — на восток, — Небо сереет… — и поднял к глазам китайский электронный бинокль с фотоумножителем. Минуты две он молча изучал силуэт чужого корабля.

— Ну-ка, лейтенант, — жестко сказал он, опустив бинокль, — врубай боевую тревогу! Флага у него не разглядеть, а вот пушки видны хорошо, на баке и на юте. Не меньше чем сто двадцать ме-ме, а может, и сто пятьдесят два. Ставлю Романа Абрамовича против бомжа с помойки, что это японский вспомогательный крейсер. Ну-ка, давай уйдем в тень американа, ни к чему это, чтобы нас разглядели раньше времени.

В недрах БПК прерывисто и часто загудел зуммер боевой тревоги. Сонный еще несколько мгновений назад, корабль наполнился гулом голосов и топотом десятков ног. Один за другим, застегивая на бегу кителя, в рубку врывались заспанные офицеры боевого расчета.

Тем временем рассвет вступал в свои права, и силуэт парохода можно было разглядеть и без всяких фотоумножителей. На кормовом флагштоке приближающегося двухтрубного парохода развевался флаг с изображением восходящего солнца с лучами, то есть флаг японского военно-морского флота.

— Шесть тысяч тонн при семнадцати узлах, — блеснул эрудицией командир БЧ-2 капитан третьего ранга Бондарь, — и к гадалке не ходи, «Гонконг-мару», или «Ниппон-мару», сколько я из-за вас на цусимском форуме лаялся… Командир, — повернулся он к Карпенко, — а у нас есть план?

— План у нас есть — мы будем тихонько прятаться за пакетботом, пока японцы не спустят шлюпку с досмотровой партией. Потом ребята на пакетботе из пулеметов и автоматов объясняют японцам, что тут занято, мы выходим из-под корпуса пакетбота… Рулевым отвернуть «Трибуц» на два румба вправо от цели. Чтобы и борт противнику в плане не показывать, и вооружение левого борта в ход пустить. Андрей Николаевич, — обратился Карпенко к командиру БЧ-2, — распредели цели. Первой сотой установкой накроешь баковую пушку, второй — ютовую. Снаряды осколочно-фугасные. И пока в хлам их не раздолбаешь, огня не переноси. Нам одного удачного бронебойно-фугасного достаточно, чтоб калеками стать. Из шестьсот тридцатых накроешь палубу по центру. Там у него должны быть три или четыре трехдюймовки Армстронга. Мелочь, а противно — трехдюймовка нас, конечно, не утопит, но при попадании будет неприятно. Да, вот еще что, Андрей Александрович, — обратился капитан первого ранга Карпенко к командиру минно-торпедной БЧ-3, — приготовь к бою левую РБУ-6000. Глубину подрыва на три-пять метров. Наводи в среднюю трубу с небольшим недолетом. По моей команде дашь одну серию из шести бомб. Жаба, конечно, душит, но если я почувствую, что наигрался, то должна быть возможность закончить матч нокаутом. А то с пушками будем возиться слишком долго, можем и не успеть. Но помни — будет слишком жирно потратить на это корыто даже одну торпеду.

Что так повлияло — то ли маскировочная окраска и не до конца рассеявшиеся сумерки, то ли въевшаяся в кровь мысль, что если не видно дыма, то нет и корабля — но «Трибуц» остался необнаруженным в тени корпуса пакетбота. Японский вспомогательный крейсер спокойно лег в дрейф кабельтовых в пяти от пакетбота и беззаботно спустил на воду баркас. По воде, поднимая брызги, ударили ярко-желтые весла.

Капитан первого ранга не стал дожидаться, пока японцы прозреют.

— Товсь! — поднял он руку. — Вперед!

В низах взревели на полных оборотах газотурбинные двигатели — и морской дракон выпрыгнул из засады. Неизвестно, что подумал японский командир, когда на него рванулся кусок океана под андреевским флагом, но думать ему было уже некогда. Правда, к такому не готовился и Карпенко — дистанция моментом сократилась метров до семисот, и применение реактивного бомбомета оказалось под большим вопросом. Слишком уж настильной оказалась бы траектория бомб. Зато АК-сто и особенно шестьсот тридцатый комплекс были на высоте. Баковую стодвадцатимиллиметровую пушку накрыло первой же очередью; когда воздух очистился от обломков, на месте орудия торчал только огрызок орудийной тумбы. Ютовому орудию повезло больше, прямого попадания оно избежало. Но две дыры в борту прямо под ним, из которых валил густой черный дым, не оставляли сомнений, что ему тоже досталось немало. Тем временем две шестиствольные тридцатимиллиметровые пушки крест-накрест прошлись по палубе вихрем из двух сотен четырехсотграммовых осколочно-фугасно-зажигательных снарядов. И вдруг между трубами, среди вихря разрывов МЗА, громыхнул вполне себе серьезный взрыв. Облако черного как ночь дыма выдало виновника с головой — взорвалось что-то шимозное, то есть аутентично японское.

— Млять! — Карпенко сорвал с внезапно взмокшей головы фуражку. — Чуть по-идиотски не вляпались! На пяти кабельтовых мина Уайтхеда могла нас и достать. — Он вгляделся в накренившийся, горящий, но пока не собирающийся тонуть японский вспомогательный крейсер. — Ну его нахрен, Андрюха, добей его бомбами! Только бей не очередью, а одиночными.

Первая бомба ударила под борт, ниже ватерлинии, и подняла белопенный фонтан выше мачт. Вторая прошла выше, ударила в борт и рванула посреди разгорающегося пожара, разбрасывая во все стороны дымные кометы. Третья, наиболее удачная, скользнула под днище и взорвалась там, на глубине шести метров. У нее не получилось высокого пенного фонтана, как у первой бомбы, или феерического огненного шоу, как у второй. Но в силовом наборе японского судна что-то хрустнуло — и оно начало складываться пополам, как перочинный ножик. Четвертый взрыв прогремел тогда, когда холодная вода захлестнула раскаленные топки. Японская досмотровая партия на баркасе осталась не у дел, как бы всеми забытая. Ближайший остров — из архипелага Идзу, всего в двадцати милях, погода относительно тихая, у них вполне есть шанс добраться до берега. И в этот момент, когда вспомогательный крейсер уже тонул, Карпенко обратил внимание на всеми забытых японцев в баркасе, бодро загребающих веслами с сторону ближайшей суши..

— Андрей Николаевич, дай-ка команду по этим кадрам в шлюпке один предупредительный. Хоть и жалко снаряда, а то ж — положено, по международному праву.

Бухнула одиночным стомиллиметровка — и метрах в тридцать перед нос баркаса в воде встал белопенный фонтан, в ответ затрещали нестройные выстрелы из арисак. Но сопротивление было бессмысленным и бесполезным4 прозвучала еще одна команда — и грохнул еще один одиночный выстрел, после которого от баркаса остался только плавающий по воде мусор.

— Вот так, товарищи! — Карпенко наконец надел свою многострадальную фуражку, — сегодня Бог нас миловал, а то бы вляпались! На будущее быть умнее, минный аппарат, особенно подводный, так сразу и не разглядишь, а неприятность может получиться большая, отсюда мораль — не уверен, не обгоняй! Стрельбе дробь, стволы в диаметральную плоскость и пробанить… Что еще… спустите катер, пусть морпехи соберут с воды живых. И еще вот что, товарищи — сработал наш камуфляж, пусть отчасти, но сработал. И эффект внезапности был достигнут именно через это. Дождемся эсминца с БДК и танкером и двинем дальше, а пока, товарищ старший лейтенант, — обратился он к командиру взвода морпехов, — не сочтите за труд спустить катер и поискать на воде живых — янки смотрят, как-никак.…. Да, Сергей Викторович, — спросил он у командира радиотехнической БЧ-4 — высокого, вечно улыбающегося корейца, — на связь японец выходил?

— Никак нет, Сергей Сергеевич, не успел.

— Ну, вот и хорошо, значит, патрульную завесу мы прорвали тихо, и у нас есть время двигаться дальше на запад, туда, где бродит самая жирная добыча.

При проведении поисковой операции с воды было поднято пять матросов и ни одного офицера. Один из матросов немного знал английский язык, и от него удалось узнать, что вспомогательный крейсер назывался «Нипон-Мару», и командовал им капитан первого ранга Козукава, который не пережил своего корабля.

— Добрый знак, — проворчал довольный Карпенко, — только начали — и уже Японию утопили. Лиха беда начало!

* * *

6 марта 1904 года. 17:35 по местному времени. Тихий океан, 29 гр. СШ, 131 гр. ВД.

БПК «Адмирал Трибуц»

старший лейтенант Морской пехоты Сергей Рагуленко (Слон).

Вот еще один день прошел. Раскаленное солнце огненным шаром опускается в морские волны чуть левее носа корабля. Сегодня мы славно потрудились. Сначала, рано утром, вышли наперерез большому трехтрубному белому пароходу, по размерам почти равному «Трибуцу». Это был австралийский рефрижератор «Принц Альберт», груженый морожеными бараньими тушами. Говорят, что прибалты самые тормознутые; как бы не так, я еще не видел никого тормознутее этих австралийцев. Они никак не могли поверить, что этот русский военный корабль, как чертик из табакерки, выскочивший из-за американского пакетбота, именно ИХ останавливает выстрелом из пушки. И все это творится на заднем дворе Японской империи. Правда, короткая очередь из шестьсот тридцатки, перечеркнувшая курс австралийца жирным трассирующим пунктиром, наконец-то привела капитана в чувство. «Принц Альберт» соизволил лечь в дрейф.

Дальше все было просто скучно. Подошли на катере, поднялись по трапу на борт, все без лишних ахов и охов. Морозильные камеры рефрижератора были битком набиты тремя тысячами тонн мороженой баранины. Что ж, не есть теперь японским матросам и рабочим австралийской баранинки — извините, не судьба. А съедят ее теперь русские солдаты и матросы в Порт-Артуре.

Все было предельно просто — какое дело команде до того, куда идет их судно? Ведь это не их война, они же нанялись на мирный рейс, а не на войну. Оставили на борту одно отделение, строго-настрого предупредили капитана Джонстона — шаг влево, шаг вправо приравнен к побегу, прыжок на месте — к попытке улететь. Что в случае саботажа команды остаток их жизни будет очень коротким и предельно неприятным. Зато в случае выполнения всех распоряжений с ними обойдутся согласно всем международным конвенциям. И что вы думаете? Куда он денется, когда… ну ладно, теперь рефрижератор спокойно шлепает на двенадцати узлах на левом траверзе БДК, примерно в одном кабельтове.

А вот встреченный полтора часа назад британский трамп, пятитысячник «Морской цветок», пришлось утопить. Во-первых, мне не понравилась рожа капитана — такому объясняй не объясняй, все равно сделает какую-нибудь подлянку. Во-вторых, грузом этого трампа были бочки с карболовой кислотой, сырье для производства шимозы. Капитан со сказочной фамилией Андерсон начал рассказывать нам сказки, что эта карболка нужна для японских госпиталей…. Конечно, эту гадость еще используют для дезинфекции в больницах, но того количества препарата, которое везло это судно, хватило бы всем больницам, поликлиникам и медпунктам Японии, в том числе и ветеринарным, лет на сто.

Поэтому Андерсону сказали, чтобы он прекратил рассказывать свои сказки, а то последняя шлюпка уйдет без него. Короче, открыли кингстоны и пустили это корыто на дно. Только немного жаль всякую подводную живность, когда морская вода разъест стенки бочек и эта дрянь выльется в океан. Хотя глубина здесь около километра, а, как я помню, там мало кто живет.

Что самое любопытное, в обоих случаях обошлось не только без стрельбы, но и без мордобоя. По-настоящему сопротивлялись только японцы со вчерашнего угольщика, но и там нам удалось никого не убить.

Вот теперь я стою на баке «Трибуца» и смотрю на закат. Ведь пока мы идем туда, где садится солнце. Сзади подошел наш майор.

— Ну как, Слон?

— Нормально! Япона мама тихонько курит бамбук. Только ничего сложного пока не было.

— Не каркай, старлей, еще дождешься серьезного, у нас все еще впереди… — майор достал пачку сигарет, — угощайся, вот запасы кончатся, придется местное курить. А здесь пока сигареты не в ходу, народ все больше папиросами пробавляется.

Отвернувшись от ветра, закурили. А «Трибуц» продолжал пожирать одну милю за другой, приближая нас к Порт-Артуру.