Глава 3. Честный лавочник, или о превратностях судьбы и лидийской погоды

У лавки гоблина Ошат-даро карета управления остановилась в тот момент, когда погода, и так весь день трепавшая горожан крепким ветром, испортилась окончательно. Низкие тучи ползли над городом, и их рыхлые темные брюха цеплялись за иглу ратуши, за цветные шпили университета. Дело пахло грозой, и не в переносном смысле, а в самом прямом — предгрозовой сыростью, особой, озоновой свежестью.

Лавка эта, ничем не примечательная, устроилась в уютном местечке между булочной и лавкой готовой одежды. Ошат-даро, чтимый владелец сего заведения, давно мог бы позволить себе почивать на лаврах, оставив дело на работников, но предпочитал и по сей день стоять за прилавком.

Когда-то давно, так давно, что как будто и не в этой жизни, Ошат-даро (тогда еще не старый, а вовсе даже молодой, и не «даро», а «микуль») перебрался из родного города в Лидий, да так в нем и осел. Прикупил лавку, торговал в ней всякой всячиной: от изделий народных промыслов до сомнительной ценности барахла, принесенного морем — и по-тихому привечал рисковый народ. Знался и с контрабандистами, и с торговцами краденым, и с нечистыми на руку мастерами. Мог добыть что угодно — и точно так же что угодно продать, но черты никогда не переступал. Были у Ошат-даро твердые представления о чести и о том, что является допустимым и уместным. И пусть с законами королевства эти представления совпадали не всегда (ладно, очень редко!), но были они незыблемы и тверды, как скалы, у подножия которых в незапамятные времена обосновался его народ.

И среди прочих были у него такие убеждения, которые давали капитану надежду найти здесь сегодня содействие: гоблины чтили женщин. Они считали недопустимым причинение женщине вреда. И пусть Ивонна Эшли не принадлежала народу Ошат-даро, все равно — оборвана была женская жизнь.

Именно потому лавка строго гоблина стала первым местом, куда направил стопы капитан Вольфгер Лейт, разыскивая следы мастера, изготавливающего ментальные артефакты. Ну и то обстоятельство, что расположена лавка была в относительно приличном районе.

Вольфгер помог мастеру выбраться из кареты, дождался, пока она разгладит юбку и поправит прическу (волосы снова предательски мазнули концами по горлу), и двинулся к двери, украшенной связкой зловещих зубов, большая часть которых, капитан знал точно, была приобретена на ближайшем рыбном рынке.

— Здравствуй, почтенный! — поприветствовал капитан стоящего за прилавком гоблина — невысокого, ниже капитанского плеча, смуглокожего с прозеленью, с седыми клоками волос и крупными ушами, чуть заостренными в верхней части.

— И тебе доброго дня, тшикое Вольфгер, — почтительно поклонился Ошат-даро. Мелькнули в вежливой улыбке страшноватые заостренные зубы, хитро блеснули маленькие глаза, успевшие в один момент окинуть взглядом капитана, его спутницу, оценить осанку, поведение гостей в лавке и положение относительно друг друга, прикинуть стоимость всего, что на них надето, сравнить с тем, что было в прошлую встречу, сделать выводы и сохранить их в голове на веки вечные.

Слово «тши» на языке гоблинов обозначало сложное понятие и включало в себя одновременно всех, кто преследует добычу — будь то собака-ищейка, охотник, вставший на след, либо же шаман, преследующий злокозненного духа. Все они были «тши», а если в процессе погони они меняли что-то в себе — запах, или лицо, или сознание, не суть важно — то становились «тшикое».

Вольфгер однажды, в далекой юности, пытался объяснить коллеге-гоблину, что меняться сознательно не умеет, но все равно шесть дней в месяц, три в полнолуние и три в новолуние, становился «тшикое». Все остальные дни он был «сержант» — видимо, слово «тши» тому коллеге из далекой юности не нравилось. Выяснить, причем здесь новолуние, которого оборотень не чувствовал вообще никак, не удавалось.

Имелось у капитана подозрение, что коллега просто выделывался, изводя любопытного юнца, но доказать эту версию так и не удалось.

Внутри лавка представляла собой весьма занятное зрелище.

Прямо от входа взгляд упирался в стойку, за которой и помещался хозяин собственной персоной. Стена позади него была занята открытыми полками от пола до самого потолка — только в углу приткнулась маленькая дверца, а рядом с ней стояла складная лесенка, позволявшая низкорослому хозяину доставать товар с самого верха. Стены лавки были завешены всякой всячиной настолько густо, что собственно стен не было и видно. Самый бесполезный хлам перемежался там с вполне ценными вещами, и у Алмии, окинувшей помещение взглядом, тут же заблестели глаза. Единственное, что здесь было свободно от товара — это, как ни странно, прилавок. На его полированной поверхности находилась только касса — начищенная, массивная и солидная.

Прилавок был высотой по солнечное сплетение человеку среднего роста, и чтобы из-за него виднелось чуть больше гоблинской макушки, с обратной стороны пол был поднят примерно на полметра дощатым настилом.

Под этим настилом, помнится, лет пять назад был найден шикарный склад контрабанды...

— Что привело вас ко мне сегодня, дорогой? О, знаю, знаю! До вас дошли слухи, что совсем недавно море подарило берегу рядом с Лидием много отборного янтаря, и вы пришли на него взглянуть? — завел свою песню Ошат-даро, и Вольфгер вынырнул из воспоминаний, а Алмия оторвалась от разглядывания дивных стен.

— Сожалею, почтенный, но наше дело менее приятно. Слышал ли ты что-нибудь об убийстве, случившемся на Кирпичной улице?

Входная дверь стукнула — это девица в серо-голубом платье с передником, мявшаяся на входе, услышала слово «убийство», охнула и выскочила на улицу.

Гоблин, сделавший удивленное лицо (а может, и правда удивившийся, кто его знает?), недовольно поджал губы:

— Ты распугаешь моих покупателей, тшикое Вольфгер!

 Мастер Алмия крутила головой, с интересом разглядывая стены лавки. Принимать участия в разговоре она явно не собиралась.

— Сожалею, почтенный, — отозвался капитан, и в его голосе не было и следа сожаления. — Вчера, при попытке ограбления дома Николаса Корвина, погибла Ивонна Эшли, горничная…

— Э, нет! — вознегодовал гоблин, — Я не имею отношения к ограблениям и убийствам, тшикое Вольфгер! Нет-нет-нет, и не надо меня припутывать — я ничего об этом не знаю! И знать не могу, нет-нет! Старый Ошат-даро был лучшего мнения о тшикое Вольфгере — такое думать о честном лавочнике…

Вольфгер смотрел на хозяина лавки молча, в упор.

— Ладно, может, не совсем честном, — поправился гоблин, видимо, вспомнив, кто пять лет назад вскрыл схрон под помостом. — Но разве можно обвинить старого лавочника в попытке немножко подработать — единственно только из желания не пойти по миру…

Капитан все так же смотрел на собеседника, не отводя взгляда и не делая попыток вклиниться в диалог.

— Хорошо-хорошо, законники, собственно, в этом меня и обвинили. Но это все было давно, давно — и я усвоил урок и прочно встал на путь исправления…

— Может, хватит уже? — спокойно спросил волк, устав ждать, когда старый прощелыга выдохнется.

— Ты же знаешь, уважаемый, я не занимаюсь такими делами, — так же спокойно отозвался Ошат-даро, оборвав причитания на полуслове.

— Знаю, — согласился капитан. — Но девушке было двадцать лет, она собиралась замуж осенью, копила приданое и присматривала жилье, где они могли бы жить с будущим мужем.

— Да будет к ней милосердна Великая Мать, — вздохнул гоблин. — Но что может знать об этом несчастный старик?!

Вольфгер хмыкнул — «бедный несчастный старик», при нужде, мог связать в узел конскую подкову, и капитан от души сочувствовал незадачливым грабителям, буде таковые вздумают напасть на Ошат-даро. Да только вряд ли такие найдутся, дураков нет — с гоблином связываться.

— Ей на одежду прикололи булавку, примерно вот такого размера, — Лейт развел пальцы, отмеряя длину. — Серебро и темная шпинель. И после этого она делала всё, что ей говорили. Не знаешь, кто бы из местных шоркалей мог такую смастерить?

— Да откуда бы! — скорбно вздохнул гоблин, и весь его облик, от острых ушей до выдающегося носа, свидетельствовал, сколь трудно нынче жить честному гоблину.

— Скажите, а вот эта вот штучка на стене — она настоящая? — вмешалась в разговор мастер Алмия.

— А как же, достойная госпожа! — расцвел лавочник и начал льстиво расписывать возможности и достоинства подвешенного на цепи шара с перьями, радостно меняя и тему разговора, и собеседника.

На его месте Вольфгер бы так не радовался.

Достойная госпожа слушала гоблина с вежливым безразличием, продолжая разглядывать вещицу на стене — шар размером с мужской кулак, перья и что-то, похожее на битые стекляшки — а Ошат-даро пел соловьем.

— Документики на перья птицы косшим имеются? — скучающе перебила она поток гоблинского красноречия и махнула перед носом у гоблина бляхой служебного медальона.

— Документики-то имеются, отчего же им не иметься! — медом, патокой разлился гоблин, но в глазах его мелькнуло такое… Капитан с трудом удержался от смеха, когда тот метнул на него яростный взгляд: «Кого ты ко мне приволок!»

Но старый лавочник не был бы собой, если бы не умел выворачиваться из щекотливых ситуаций.

— Только ведь в город-то не перья ввезли, чтимая госпожа, а защитный талисман работы моего почтенного родича, сущую безделицу, — заюлил он, словно и не нахваливал сам только что госпоже старшему эксперту Управления по контролю магических проявлений, какой сильномогучий артефакт он продает практически задаром. — Так что, разрешений на перышки-то и не надобно, а сам по себе талисманчик-то безобидный!

Алмия хмыкнула и вернулась к созерцанию «сильномогучего артефакта», в мгновение ока превратившегося в «сущую безделицу». Как бы там ни было, а то, что она видела, ей явно нравилось, и разглядывание доставляло ей удовольствие. К хозяину лавки и его заверениям она снова потеряла всякий интерес.

— Так что, почтенный, — вернул разговор в предыдущее русло капитан, — не подскажешь, кто бы мог на заказ булавочку выполнить?

— Нет, пожалуй, — неохотно отозвался Ошат-даро и настороженно зыркнул в спину мастера Алмии. — После того, как заплечных дел мастера пустили на ремни Буго Шуструю Лапу и всех его сыновей, я не слышал, чтобы кто-то из наших умельцев брался за такие заказы. Это же совсем отмороженным надо быть. Если на артефактах-подавителях погореть — так и не откупишься. Дураков нет — следом за шоркалем на плаху идти.

Вольфгер мысленно прикинул — Буго Шустрая Лапа, если он верно вспомнил, был казнен, еще когда Вольфгер не пришел на службу в стражу, а вовсе даже таскал армейский мундир на границе. Казнили же легендарного шоркаля еще по приказу позапрошлого градоправителя и, выходит, с тех пор о подобных артефактах в Лидии не слышали.

Давненько.

— А, может, почтенный, ты слышал, будто кто-то из залетных умельцев готов взяться за такую работу? Или там — готовое продать желал бы?

Ошат-даро скривился, словно разом откусил половину лимона:

— За кого ты меня принимаешь, тшикое Вольфгер?!

— За старого прохвоста, который держит свою зеленую лапу на пульсе в этом городе дольше, чем я ношу форму стражи, — честно признался капитан, и гоблин польщенно ухмыльнулся. — Так что с залетными мастерами?

— Ничего, — отозвался упомянутый прохвост. — Ни слуху. Если кто и промышляет — а раз девицу к Великой Матери отправили, то, выходит, что и промышляет — то мне не отчитался. По-умному все делает. Очень тихо.

— Да уж объявлений в газетных листах точно не дает, — согласился капитан. — А скажи мне тогда вот что. В последнее время — скажем, недели три-четыре — у тебя ничего вот по этому списку не покупали?

Лист, исписанный идеальным почерком госпожи эксперта, лег на прилавок перед гоблином.

— Э, почтенный, да разве ж все упомнишь? — изумился лавочник.

— Вон тот подавитель магии откуда у вас? — вмешалась в разговор голосом сытой и оттого ленивой кобры мастер Алмия.

— Да какой же это магиегаситель! Ловец снов безобидный! — взвился гоблин, как ужаленный.

— Ну, не знаю, не знаю… Выглядит очень подозрительно! Заберу-ка я его, пожалуй, на экспертизу, — задумчиво объявила мастер. И доверительно сообщила: — А то есть, знаете, такие умельцы, что опаснейшие артефакты маскируют под мирные вещицы. Вот год назад чуть было короля таким образом не взорвали… Надо проявлять бдительность!

От ласкового-ласкового тона волосы на затылке зашевелились даже у Вольфгера, поднаторевшего в стычках с госпожой экспертом.

Ошат-даро же, нужно отдать ему должное, духом оказался крепок:

— Э-э-э, почтенная! Как так можно, честного лавочника средь бела дня грабить! Хотя, если госпожа изволит предъявить ордер — с печатями там, с подписями — тогда, конечно, тогда Ошат-даро не посмеет перечить!

— Ну, во-первых, не «грабят», а «изымают на экспертизу» и непременно вернут вам в установленные законом сроки. А во-вторых… — мастер Алмия улыбнулась так льдисто, так многозначительно, что клыкастый гоблинский оскал на ее фоне померк. — Я ведь не капитан стражи Вольфгер Лейт. Я представитель Управления по контролю магических проявлений, и для того, чтобы изъять что-либо для детального изучения, мне достаточно одного — собственных подозрений. И, знаете, вон та маска в углу тоже вызывает у меня сомнения. Ужасный случай с подобной маской не так давно был — человека просто в клочья разорвало! Да и вообще, милейший, — с оскорбительной вежливостью добила Алмия. — Что-то мне ваш ассортимент подозрительным кажется. Вот откуда у вас родоплеменные артефакты из-под Грозовых скал? Редчайшие вещи. И работа подозрительно хороша, рука мастера исключительная чувствуется — такое ваши сородичи не продают, а у вас, смотрите-ка, имеется. Думаю, следует вашу лавочку прикрыть, нагнать сюда экспертов… А может, даже изъять всё и изучить в управлении! Так, конечно, дольше получится, месяца три, не иначе...

Гоблин затравленно зыркнул на Вольфгера, но если и надеялся на его поддержку, то зря. Потому что это было не в интересах капитана — раз, и потому что старший эксперт Управления по контролю магических проявлений действительно имела такие полномочия — два.

— Давайте сюда ваш список! — рявкнул загнанный в угол владелец лавки и выдрал из рук капитана листок, который тот демонстративно начал было убирать.

Быстро окинув его взглядом, гоблин выудил из-под прилавка внушительную конторскую книгу, писчий набор, водрузил на нос квадратные очки в роговой оправе и принялся перелистывать желтоватые страницы, бормоча себе под нос:

— Тэк-с, четыре недели, четыре недели… Что тут у нас…

Вольфгер усмехнулся про себя и обернулся на свою невольную напарницу.

Алмия, утратившая интерес к происходящему, как только добилась своего, разглядывала очередную диковинку на стене лавки — коряво вылепленный глиняный сосуд, кое-как, вкривь и вкось, оплетенный мохнатой веревкой.

— Что-то нашли? — на всякий уточнил он.

— Да. Это хранитель удачи, гоблинская работа. Мастерство впечатляет — посмотрите на эти линии...

— По нашему делу, — внес уточнение Вольфгер, по опыту зная, что все артефакторы малость с прибабахом и о своих драгоценных сокровищах могут токовать часами.

— Нет, — ледяным тоном отрезала госпожа эксперт, облила капитана тонной презрения и вернулась к прерванному занятию.

— Вот, держи! — мрачно буркнул Ошат-даро, шлепнул на прилавок листок со сделанными выписками и звучно захлопнул свой гроссбух.

Вольфгер спрятал в карман оба списка, Алмии и лавочника, расшаркался с гостеприимным, любезным и бесконечно законопослушным гоблином и направился к дверям, оторвав госпожу старшего эксперта от ее увлекательного занятия.

А уже возле самого порога гоблин вдруг окликнул его спутницу:

— Эй, белобрысая, стой!

Алмия обернулась, ожидая продолжения, и Ошат-даро, оскалив зубы в подобии улыбки, скомандовал:

— Вон там, за венком посмотри!

Погребальный венок, на удивление гармонично вписавшийся в диковатый интерьер лавки, висел под самым потолком в дальнем углу за дверью и в глаза не бросался. Алмия потянулась к нему, и гоблин разразился потоком брани:

— Стой, дура! Ну что за тэй-миго, что за дура! Кто ж тянет руки невесть к чему, когда рядом есть мужчина?! Тшикое, дорогой, сними ей!

Вольфгер изо всех сил давил рвущийся наружу смех — так с госпожой старшим экспертом, кажется, давно никто не разговаривал, и ее лицо… О, это выражение стоило того, чтобы ради него перетерпеть унизительную выволочку от столичного хлыща. Капитан шагнул вперед, не дожидаясь, пока Алмия всё прочтет по выражению его лица, и взялся за нижний край венка. Крякнул — тот оказался неожиданно увесистым, тканевые цветы были наклеены не на проволочный каркас, а на деревянный щит — и аккуратно опустил его на пол. А когда повернулся к мастеру, не поверил своим глазам: как маленькая девочка, увидевшая мечту, с отчетливо-влюбленным выражением лица, она глазела на комок веревочных узлов, перьев и камешков, скрывавшийся раньше за венком.

Вольфгер на всякий случай взглянул еще разок на таинственную находку, но понял лишь, что он чего-то не понимает, потому что это по-прежнему была несуразная, не слишком привлекательная вещь, созданная то ли ребенком, то ли кем-то совсем безруким. Серая веревка невнятного происхождения, завязанная в невнятный ком разномастными узлами — гладкими, рельефными, плотными, рыхлыми. Кое-где в узлы были ввязаны бросовые камни, и перья, и зубы — куда ж без зубов-то? А еще они свисали подвесками в разные стороны — куриный бог в веревочной петле, совиное перо, спил полированной кости...

Алмия смотрела на это безумие так, словно ничего прекраснее в жизни не видела. Ошат-даро крякнул, расплываясь в самодовольной улыбке.

По лицу мастера было понятно, что без этой жути она отсюда не уйдет. По лицу Ошат-даро было ясно — оберет до последней монетки.

Капитан вздохнул. Однажды ему довелось стать свидетелем битвы — торговались гном и лепрекон. Кажется, здесь и сейчас назревало что-то, что затмит то событие по эпохальности…

— Сколько? — севшим голосом спросила мастер, и капитан поморщился: ну что же она даже не пытается скрыть заинтересованность!

Поздновато, конечно, играть безразличие, но ведь попробовать стоило!

Гоблин с довольным смешком просеменил туда, где намертво застряла мастер и, подцепив несуразную вещицу длинной палкой с крючком на конце, произнес гортанную фразу на родном наречии. А потом, откровенно наслаждаясь недоверчивым выражением лица Алмии, протянул ей:

— Бери-бери! — повторив на всеобщем ритуальную фразу, — Отдаю, не требуя платы, от чистой души!

И когда мастер, как зачарованная, протянула руки, быстро добавил:

— С одним условием! В мою лавку ты больше не придешь, тэй-миго!

Алмия гневно сверкнула на хозяина лавки глазами:

— Согласна!

Гоблин хохотнул, и комок веревок сменил хозяина окончательно, а Алмии даже был выдан здоровенный кус мятой упаковочной бумаги и обрывок бечевки — завернуть сокровище.

И пока мастер паковала приобретение с тем видом, с каким матери пеленают младенцев, Вольфгер негромко сказал гоблину, вернувшемуся за прилавок:

— Ей ведь давно не по статусу самой по лавкам с проверками ходить, чтимый. У нее для этого подчиненные есть. Сегодня просто уж так вышло.

— Ну, не просто так ведь дарить было, э? — подмигнул в ответ старый выжига.

***

Карета тряслась по лидийским мостовым, но мои мысли теперь были далеки от земных неудобств. Я держала подарок гоблина на коленях, понимая, что то и дело ласково оглаживаю его — но ничего не могла с этим поделать. И даже взгляд капитана, в котором смешались недоумение со снисходительностью (так люди обычно на душевнобольных смотрят), не мог меня одернуть.

Если кое-кто не способен понять, какая ценность мне перепала, то это его проблемы, а не мои!

Магия в нашем мире, несмотря на долгие века изучения, все еще оставалась явлением загадочным и порой совершенно необъяснимым. Классическая школа, ритуальная, ведовство, шаманство…

Последнее особенно прекрасно было тем, что оно не могло работать. Не имели шаманы малых народов силы. Не трогали их песни и пляски тонкие магические струны мира. Не таили в себе никакой энергии веревки и камушки, косточки и деревянные бусины. Толпы ученых раз за раз совершали паломничества ко всевозможным шаманам, изучали их работы с лупой, разбирали, собирали, записывали, воспроизводили и в один голос твердили — не может оно работать.

А оно работало.

И я сама один раз видела, как обрушившийся на Лидий недельный штиль сменился веселым бризом только потому, что племя орков, прибывшее сюда на заработки во главе с шаманом, рисковало пропустить из-за этого штиля Великий День, отмечать который предки заповедовали исключительно на родной земле.

А ведь ветра магии не подчинялись. Да и не было ее — была безумная пляска с бубном, гортанные песни на чужом наречии и сладкий дым трав, сначала поднимающийся в воздух идеально прямой струйкой и тем больше клонившийся от набирающего силу ветра, чем выше становилась песнь шамана.

Потом полгорода ходило в купленных у того шамана оберегах, большинство из которых были оптом сплетены в одной артефактной мастерской, за отдельную плату этого не разглашавшей. Вот что значит — правильная реклама.

Гоблины, в отличие от орков, своим добром делились неохотно. Эти пройдохи могли пролезть без мыла куда угодно, но шаманское мастерство было для них священно и поводом для наживы не становилось никогда. Ну ладно, очень редко. Так что вещь, лежавшая у меня на коленях, точно была настоящей. Да это и чувствовалось, по едва заметному теплу, щекотавшему кончики пальцев, ноги и живот. Гоблины называли такие обереги «гир-таяно» — дар жизни или благополучия — переводы от источника к источнику разнились. Они делились на мужские и женские и вручались детям племени на взросление. Мальчикам — когда те покидали отчий дом, чтобы жить своей жизнью. Девочкам — когда те выходили замуж. Не сказать, что все гоблины были такими уж благополучными, но вот то, что мало кто из людей мог похвастаться наличием такого оберега в своей коллекции — это факт!

Так что капитан стражи Вольфгер Лейт мог сколько угодно раздражать меня своей вопиющей необразованностью — всерьез разозлиться у меня все равно не получалось.

Старый зеленый проныра, вот знал же, чем девушке угодить…

О том, что мы все еще работаем, я спохватилась только тогда, когда карета остановилась у другой лавки — куда менее презентабельной на вид и в куда более вонючем квартале. Приняв руку вервольфа на выходе из кареты, я брезгливо приподняла юбку и уже ее не опустила. Небо хмурилось все сильнее. Мне на нос даже шлепнулась одинокая капля, и я мотнула головой, сбрасывая ее.

Визит в эту лавку, как и в три следующие, к сожалению, дал еще меньше, чем разговор с почтенным Ошат-даро. Да и сами торговцы вместо того, чтобы расплыться улыбками навстречу дорогому гостю, становились нервными, замкнутыми и еще более подозрительными. Кажется, они и сами это понимали, а от этого нервничали еще больше. А я — все больше понимала, почему капитан столь настойчиво отказывался от моей компании.

Особенно — когда до последнего пункта назначения, которым оказалась даже не лавка, а захудалый то ли бар, то ли трактир, мне пришлось добрых метров триста тащиться пешком по невнятному подобию дороги, потому что карета не могла проехать по слишком узкой улице. Признаться, я даже не подозревала, что в Лидии в принципе есть такие места, куда больше похожие на захудалую деревню.

Лейт задавал одни и те же вопросы, получал одни и те же ответы — не видел, не знаю, ни в чем не виноват, а сразу после этого — заверения, что если вдруг, то сразу и непременно. От меня и моего присутствия толку не было никакого, и я уже была не рада, что вообще во все это ввязалась.

А вишенкой на торте стал дождь.

Нет, не дождь. Ливень.

Он ударил сплошной стеной, обрушившись на наши головы, как гильотина, на полпути к карете.

Я взвизгнула, бестолково метнулась в поисках укрытия. Взметнувшийся ветер щедро плеснул воды в лицо, в глаза… А в следующее мгновение капитан Лейт ухватил меня за руку и побежал. Я не рухнула в грязь, наверное, только потому, что, влекомая с такой силой, почти не касалась земли.

Вервольф впихнул меня в карету — мокрую насквозь, дрожащую, стучащую зубами, залез сам и встряхнулся, как самый настоящий пес, обдав меня мелкими брызгами.

— Куда, госпожа Алмия? — сунул нос в окошечко кучер, укрытый водоотталкивающими чарами.

— Домой, — раздраженно рявкнула я, благо паренек знал мой новый адрес.

В такие минуты я всегда остро завидовала магам других специализаций. Артефакторам сушка давалась нелегко, да еще и невозможно было сушить одежду, когда она надета на живое существо, сначала ее надо было снять.

Тут я вспомнила, наконец, что я в карете не одна и против воли подумала, какое лицо сделалось бы у Вольфгера Лейта, примись я сейчас стаскивать с себя промокшие насквозь тряпки.

Воображение оказалось бессильно. Сейчас лицо у капитана было таким же, как и всегда — собранно непроницаемым. Он провел по лицу широкой ладонью, стирая с него воду, и выглянул в окно, кажется, пытаясь прикинуть, куда мы едем.

— Прикажите высадить меня на перекрестке с проспектом Золотых рук. Мы же будем мимо него проезжать?

Я посмотрела на вервольфа с недоумением.

— Зачем? Рабочий день окончен. Дождь будет лить еще час как минимум, раз уж так разошелся. Вы едете ко мне. Обсохнете и, когда буря утихнет, отправитесь по своим делам, какими бы они у вас там ни были.

— Что вы, мастер Алмия, — хрипло отозвался вервольф. — Я и так сегодня чрезмерно злоупотребляю вашим вниманием.

Я готова была поклясться, что этот предельно вежливый, но просто-таки сочащийся ядом тон он скопировал у меня! Плагиатор!

— Да и по правде говоря…

Выслушивать себя в исполнении капитана городской стражи мне надоело очень быстро.

— Это не обсуждается, — отрезала я и, не в силах больше удерживать лицо, зябко обхватила себя ладонями за плечи. Мокрая ткань неприятно липла к телу, в туфлях тоже хлюпало, и я подозревала, что мои любимые чулки безнадежно испорчены. — Это моя карета, и коль скоро вы ею весь день пользуетесь, будьте любезны сейчас ехать туда, куда вас везут и быть благодарным.

Я в кои-то веки решила широту души проявить, а он ломается еще, как девица на выданье!

Вервольф смерил меня взглядом с ног до головы и промолчал. Только угол губ дернулся.

Признаться, я была готова к тому, что Лейт бабахнет кулаком по стене кареты и прикажет сделать по-своему, а то и выскочит прямо на ходу — что ему сделается. Но таки его воспитания хватило на то, чтобы не перечить даме. Хотя бы после того, как дама рявкнула. А потом еще и я — злюка!

На крыльце дома капитан меня тоже не бросил, послушно протопал за мной на третий этаж, и эта молчаливая покорность всколыхнула в душе некоторое ощущение неправильности происходящего. Но я себя успокоила тем, что в мужчине просто взыграл здравый смысл. В конце концов, я во многом могла упрекнуть Вольфгера Лейта, но идиотом он не был, несмотря на внешность бандита, туповатого и агрессивного. И в своем деле мастером он был известным, несмотря на вопиющую безграмотность в области артефактики.

Я отперла дверь, вошла, не глядя бросив ключи на тумбочку у входа, мазнула ладонью по выключателю.

— Проходите, капитан, извините за беспорядок, я только вчера переехала. Сейчас я переоденусь и помогу вам высохнуть, а пока загляните в ванную, — я махнула рукой на дверь слева, — там должны быть полотенца.

С этими словами я ускакала в спальню, по дороге опять налетев на диван и запнувшись о столик. Ай, чтоб вас всех! Надо было все же контролировать этих идиотов!

Мокрая одежда стягивались неохотно, ушибленный мизинец ныл. Я шипела сквозь зубы, проклиная непогоду, а непогода отвечала мне тем же, с новыми силами штурмуя оконное стекло. Если я хоть сколько-нибудь знала климат родного города, капитану Лейту предстояло злоупотреблять моим обществом еще пару часов, как минимум.

Нежный кашемир любимого свитера мягко окутал тело, наконец, окончательно уняв дрожь и приподняв мне настроение на пару пунктов. Натянуть любимые фланелевые домашние брюки я не решилась, остановилась на юбке, но между чулками и теплыми носками все же, поколебавшись, выбрала носки. Бес с ним, с капитаном Лейтом, мне только воспаления легких не хватало.

Да и под юбкой не видно.

Я бросила взгляд в зеркало, недовольно хмыкнула и потерла щеки, пытаясь согнать отнюдь не аристократическую, а скорее мертвечинную с синевой бледность. Торопливо вытащила из ушей серьги, сейчас смотревшиеся неуместно, несколько раз провела щеткой по мокрым волосам, и те под зачарованными ворсинками мгновенно высохли и заблестели — гладкий шелк, волосок к волоску. Слегка промокнула глаза — косметика госпожи Боте стоила потраченных на нее денег и с достоинством пережила это стихийное бедствие. Но мне было спокойнее знать, что все действительно выглядит безупречно.

Вольфгер Лейт обнаружился там, куда я его послала — в ванной.

— Снимайте одежду, я сейчас ее быстро… — я замерла на пороге, не договорив, потому что это указание уже явно запоздало.

Капитан лидийской стражи возвышался передо мной во всей своей природной красе. Ладно, не во всей, а в частичной — вокруг пояса было целомудренно обернуто полотенце. Зато мне открывался прекрасный вид на широченную спину — с четко прорисованными мышцами и гладкой загорелой кожей, влажно поблескивающей в свете лампы. Взгляд выхватил несколько шрамов — белесые полоски на темном фоне — и остановился на руках, которые в районе бицепсов я не смогла бы обхватить даже двумя ладонями.

Лейт выжал штаны, которые держал в руках — мышцы вздулись, капли воды дробью ударили по дну ванной — и я машинально облизнула пересохшие губы и вцепилась пальцами в подол юбки.

Вервольф встряхнул брюки и обернулся Запомним. Излишками скромности капитан явно не страдает. Впрочем, в этом мы с ним, пожалуй, похожи.

Я сомкнула губы, чувствуя, как они сжались в тонкую линию, и посмотрела гостю в глаза, не позволяя любопытному взгляду стечь ниже.

— Я высушу. Поставьте чайник пока.

Лейт небрежно бросил выжатую одежду на бортик ванной, я посторонилась, пропуская его, и задержала дыхание, когда, протискиваясь мимо, капитан едва не задел мою грудь своей.

Мужлан неотесанный! Никакого уважения к чувствам дамы! Никаких приличий!

Не успела я взяться за дело, как из кухни вдруг раздался какой-то странный шум. Я сунулась туда и узрела, как оборотень переставляет коробки с кухонной утварью, которые добры молодцы не иначе как из мести сгрудили прямо посередине, не оставляя места для стола. И тот был отодвинут почти к самой двери так, что я сама мимо него едва протискивалась. Оскорбленный оклик: «Вы что делаете?!» — застрял в горле. Я несколько мгновений понаблюдала за действом (может, и бандит, конечно, но хорош, собака!), а потом бросила:

— И стулья тогда занесите из коридора.

И снова скрылась в ванной.

Рассеянно прикидывая, как бы подбить нежданно подвалившую мужскую силу на перестановку в салоне (а что? он первый начал!), я взяла в руки штаны, расправила и медленно провела по ним ладонями, как щеткой по волосам. Влага испарялась неохотно — ткань для артефакторов материал неподатливый, мало кто с ней работать умеет, а я и подавно была далека от подобных вершин искусства. Но все же несколько полезных бытовых трюков заставила себя освоить, хоть у меня и ушло на это гораздо больше времени, чем у других. Ну, не всем быть гениями, вроде Шантея, кому-то надо и мою работу выполнять.

Я водила ладонью по ткани вверх и вниз, терпеливо дожидаясь, пока она высохнет, разглаживая, как утюгом, грубые складки. А перед глазами назойливо стояла картина того, как эти складки образовались — скрученные медвежьими ручищами. Понимание того, что я сушу сейчас брюки, а у меня на кухне таскает коробки голый мужик не добавляло душевного равновесия.

Когда со штанами было покончено, я подавила в себе порыв пойти швырнуть ими поскорее в оборотня и взялась за свитер.

Сила вновь рутинно полилась сквозь ладони, нежно лаская их своим присутствием, я провела по шерсти раз, другой, третий…

Свитер не сох. Простенькое бытовое заклинание стекало с него, как вода, а вот вода почему-то не стекала. Свитер не сох.

И пах псиной.

Я понюхала его еще раз и убедилась, что мне не показалось. Что за?.. Он что, носит свитер из собачьей шерсти?

Может, у него спина больная и из-за нее?

На кухне что-то громыхнуло, и я оглянулась на дверь ванной, под которую просочился сдержанный рык.

Еще раз посмотрела на серую шерстяную тряпку в руках. На дверь. На свитер...

Извращенец! Он носит этот свитер не из-за больной спины, а из-за больной головы!

Правда, странно, никакой магии в вещи не ощущалось. Уж я бы заметила.

Я на всякий случай проверила ее так и этак, магически и вручную. Нашла только простенькую вышивку с изнанки на всякую мелочь, вроде носкости и простоты в стирке, которую в наше время можно было на любой приличной вещи найти — вот только помешать свитеру сохнуть она никак не могла.

Очень странно.

Последний раз попытавшись воспользоваться заклинанием, я сдалась и оставила свитер из шерсти оборотня сохнуть естественным путем. А сама подхватила брюки и отправилась убеждаться, что мне не придется выставлять капитану счет за разбитую посуду.

На кухне оказалось неожиданно просторно. Стол встал, где ему полагается, вместе со стульями, а коробки теперь незаметно распределились под окном, а не высились одна на другой угрожающей рухнуть кипой — так что распаковывать их будет гораздо проще. А громыхал Лейт, очевидно, чайником, который теперь закипал на плите.

— Держите. Свитер я, к сожалению, высушить не смогла.

— А что так? — сочувственно уточнил капитан, без одежды выглядевший, как это ни странно, даже более внушительно, чем в ней.

Я открыла рот, чтобы объяснить, что, очевидно, мои чары вступают в конфликт с чем-то, что наложено на изделие, но… в голове щелкнуло. Да он издевается!

— А предупредить, что вещь зачарована, нельзя было? — раздраженно пыхнула я, не сдержавшись.

— И это мне говорит мастер-артефактор класса «эксперт»? — вервольф насмешливо вскинул брови, и мне оставалось только недовольно дернуть плечом.

А самое обидное, что теперь расспрашивать его о свойствах таинственного изделия значило бы окончательно расписаться в собственной неосведомленности по этому вопросу, чего позволить я себе просто категорически не могла.

— Идите оденьтесь уже. Пока не застудили себе… что-нибудь, — отчеканила я, глядя прямо в волчьи глаза. Право слово, если он надеялся, что я тут буду краснеть и бледнеть, как дебютантка, то совершенно напрасно.

Капитан кривовато ухмыльнулся и удалился, а я принялась доставать из коробки остатки привезенной из бывшей квартиры еды, которую добры молодцы (нет, они определенно еще пожалеют) запихнули в самый низ, подо все остальное. На стол легли хлеб, сырокопченая колбаса, банка консервированного тунца в сливочной подливке. Негусто, но на двоих должно бы хватить. Ладно, в текущем случае, пожалуй, на одного с половиной!

Коробки для переезда я одолжила на работе, так что чайные чашки нашлись в коробке с надписью «Реактивы», а заварка из лавки господина Астераце, мастера трав, была извлечена вместе с сахаром из деревянного ящика, в которых в наши лаборатории доставляли хрупкую мерную посуду.

Скатерть, вышитая по краям сценами из наскальной живописи — подарок одной из девиц Вардстон, проведавшей о моем увлечении родоплеменной тематикой. Крахмальные салфетки из того же эпатажного и трепетно любимого комплекта. Ослепительно-белые чайные чашки заняли свое место, бутерброды расположились на широкой тарелке, а чай исходил ароматным паром в заварнике. Я поправила салфетку и отступила, критически оглядывая результат своих трудов.

Н-да. На званый ужин в особняке Алмия не похоже, конечно, но не стыдно и гостя за стол пригласить…

— Капитан!

Вервольф обнаружился гораздо ближе, чем я думала — когда я обернулась, чуть не уткнулась в него носом.

— Да? — невозмутимо поинтересовался волк и, помедлив, все же отступил чуть назад.

— Садитесь пить чай! — пригласила я, чувствуя разом облегчение от того, что вервольф покинул мое личное пространство, и разочарование от того, что он так легко отказался от противостояния.

Мог бы сначала посопротивляться, а уже потом — уступить!

— Какие у вас планы на дальнейшее расследование? — непринужденно поинтересовалась я светским тоном, разливая чай по чашкам

Полуголый вервольф немного нарушал светскость обстановки, но в целом церемония вечернего чая шла своим чередом.

— Будем работать, — обтекаемо отозвался капитан, явно не горя желанием делиться информацией. — Во многом это зависит от того, что нам скажет ваш отчет.

У кого-то из соседей снизу готовили, и умопомрачительный аромат грибного супа расползался между этажами, напоминая, что я сегодня толком не обедала (да и не завтракала, пожалуй), а из еды у меня в доме только консервированный тунец, от которого благородно отказался капитан, да бутерброды, а сухомятка — она и есть сухомятка.

Позавидовав неведомым счастливчикам, я с некоторым усилием отрешилась от божественных запахов и со вздохом вернулась к беседе:

— Да, в общем, ничего нового отчет вам и не скажет — все, что имело маломальское значение, я вам пересказала. Те обследования, по которым днем не было результатов — скорее формальность и вряд ли что-то прибавят к общей картине. По правде говоря, я планировала сегодня заполнить отчет и направить его вам, но из-за непогоды пришлось поменять планы…

Капитан молча поднял на меня ироничный взгляд, без слов говоря — ну и кто вас тащил в эту непогоду?

Взгляд я предпочла проигнорировать, что было несложно. У меня имелся немалый опыт игнорирования капитанских взглядов самого разного толка.

— Как думаете, капитан, где служанка из приличного дома могла заполучить такой подарок? — задумчиво спросила я, вертя чайную ложечку.

— Да где угодно, — пожал плечом капитан, я машинально проводила это движение взглядом — и тут же торопливо отвела глаза, в очередной раз спохватившись, что мой собеседник, кхм… без галстука, мягко говоря. — На рынке. На улице. У портнихи… Где еще бывают девушки ее сословия?

— Рынок отпадает, — уверенно сказала я. — Горничные не ходят на рынок, это не ее работа. Разве что, для личных нужд, но и это вряд ли — она жила при доме и у себя бывала один день в неделю. Ограбление произошло в четверг, последний выходной она брала в субботу. Пять дней… Многовато, внушение могло начать распадаться. А в рабочие дни горничные практически не покидают дома. Не представляю, как ее смогли наградить этой дрянью. Куда легче было бы добраться до помощницы кухарки или кучера...

— Кучер не вхож в дом, а кухарке нечего делать в хозяйских комнатах, — отозвался Вольфгер. — А преступнику нужен был кто-то, ориентирующийся в доме и в распорядке хозяев…

— Плохо, — вздохнула я.

— Это хорошо, — поправил меня капитан. — Раз булавка все же досталась ей — значит, куда-то она отлучалась. Девушка Ивонна была добросовестная и, следовательно, должна была отпроситься у домоправительницы перед отлучкой. Узнаем, куда она отпрашивалась — узнаем, где ее встретил преступник.

А потом с некоторым сомнением добавил:

— В идеале. Ну, хотя бы приблизительно узнаем...

Разговор сам собой затих. Я думала о том, что надо бы поговорить с экономкой Дианы, достойной госпожой Мият. Возможно, со мной она поговорит охотнее, чем с капитаном. О том, что завтра, когда получу результаты последних замеров, надо будет отправить официальное извещение главе гильдии артефакторов о нарушении запрета на ментальные артефакты и потребовать ужесточения контроля над оборотом ингредиентов и сопутствующих материалов, а также затребовать соответствующую отчетность. Пусть управление стражи шерстит черный рынок и нелегальные каналы сбыта, а мы официальный сбыт тряхнем — мало ли. Во-первых, пусть не расслабляются, а во-вторых, инструкция есть инструкция, и в данном случае ее требования однозначны.

Возможно, мне повезет, и я выйду на след нелегального мастера быстрее, чем капитан, а возможно, ничего не найду, кроме букета мелких нарушений, которые неистребимы по сути своей. Но в любом случае, в ближайшую неделю я утону под ворохом бумаг. И пусть это необходимая мера профилактики, мысль о ней все равно печалила.

А еще у меня есть обязанности, не связанные с треклятой булавкой, и в кабинете меня наверняка ждут три-четыре заключения под визирование и кипа заявок на материалы и реактивы. А в восьмой лаборатории истерлись линии защитной звезды, а рунолога все не шлют, хотя обещают уже второй месяц — и, пожалуй, запрещу-ка я все экспертизы в восьмерке своей волей с завтрашнего числа и до тех пор, пока не поправят защиту.

Думала о том, что порошки-проявители два раза подряд прислали отвратительного качества, эксперты уплевались, и надо бы поставщика менять с неустойкой за ненадлежащее исполнение договорных обязательств, но что-то лепрекон Маклфлин, зам по финансовой части, крутит и мнется — и не пора ли спустить на него любимое начальство?

И дома я хотела бы поработать, но теперь когда еще доберусь до печатницы! Потому что для начала нужно прорваться к рабочему столу и приткнуть куда-то книги, а для этого нужно распаковать коробки, а для этого нужно найти грузчиков, а для этого нужен выходной или отгул — потому что без моего надзора им тут делать нечего, и я их все равно никуда не пущу! Пустила уже однажды…

А до выходного еще нужно дожить, а отгул я взять не могу, потому что прогуляла полдня по делам Дианы...

О чем думал капитан — я не знаю, но его вопрос вдруг вырвал меня из вялой круговерти рабочих и околорабочих мыслей:

— А что вы собираетесь делать с этим, простите боги, подарком?

Я против воли оглянулась на сверток с гоблинским талисманом и, обласкав его взглядом (боги, что бы капитан понимал! это же невероятная удача — получить подобную аутентичную редкость, да еще и найти ее не за тридевять земель, а у себя под боком), ответила мечтательно:

— На стену повешу! — и честно добавила, уже куда мрачней: — Когда до нее доберусь…

Из кухни как раз просматривалась та самая стена, на которой я планировала разместить наиболее значимые экспонаты своей небольшой коллекции. Точнее, должна была бы просматриваться, но, оглянувшись, я увидела только косо стоящий шкаф, развернутый «лицом» к стене, заблокированный сваленными грудой, вперемешку, узлами и коробками — и окончательно поняла, что в ближайшее время делами тролльской конторы «Грузоперевозки Тауруха» заинтересуются ответственные лица из казначейства, пожарного управления и миграционной службы.

Чай допивали в задумчивом молчании — я предавалась сладостным мечтам о мести, капитан тоже не рвался поддерживать беседу, но молчание это, разбавленное шумом дождя за окном, было, сколь ни удивительно, вполне мирным.

Покончив с чаем, я извинилась перед гостем и отошла в ванную — проверить и попытаться снова как-то ускорить сушку свитера. А когда вернулась, застала капитана примеривающимся к шкафу. Узлы волшебным образом перекочевали на зачехленный диван, а коробки строго и чинно выстроились на столе и под окнами.

— Куда? — коротко уточнил капитан, пока я обозревала внезапные изменения.

Искушение принять предложенную помощь было велико, но сделать это означало бы признаться в собственной неспособности разобраться с ситуацией самостоятельно, поэтому я одарила вервольфа надменным взглядом:

— Благодарю, капитан, но не стоит!

— Госпожа эксперт, — вкрадчиво отозвался он, — я ведь могу и передумать!

Я возмущенно помолчала, а потом сдалась искушению практически без боя и ткнула пальцем:

— Туда!

— Левее! Правее! О, Бездна, да давайте я вам помогу!

Первый шкаф уже занял отведенное ему место, как и диван, и комод (тот самый, не полюбившийся грузчикам), и теперь вервольф под мой чуткий аккомпанемент разбирался со вторым шкафом.

— Вот только вашей помощи, госпожа эксперт, мне как раз и не хватало! — огрызнулся капитан.

Упрямая мебель не желала занимать назначенное ей место.

— Нет, я вам все же помогу!

Шкаф опасно зашатался от моих усилий.

— Кыш, женщина, кому сказал! — окончательно озверев, рявкнул оборотень, и я, наконец, отступила.

Нет, «кыш» и «женщину» я ему еще припомню!

Но… Как-нибудь потом. Когда мебель подвинет.

Каких-то сорок минут — и обстановка в кабинете и салоне приняла приемлемый вид, а все остальные комнаты волновали меня, честно признаться, мало.

Да и была у меня одна идея, как все устроить.

Завтра с самого утра, пожалуй, отправлю записку в особняк родителей и попрошу помощи у отцовского управляющего, господина Леска. Все по-настоящему важное капитан уже сделал, домашнюю лабораторию я еще не распаковывала, и ее можно прекрасно запереть в кабинете, а всё остальное прекрасно проконтролирует помощник господина Леска.

Но это завтра, а пока…

— Левее! Еще чуть левее! Осторожно, у вас за спиной комод…

Мышцы бугрились, кожа чуть блестела в свете магических светильников — капитан Вольфгер Лейт аккуратно и с немалой сноровкой заканчивал расставлять по местам мебель в моей квартире под бодрый шум дождя за окном и редкие взрыкивания грома.

— Ну что ж, госпожа старший эксперт, — вервольф отряхнул руки и уточнил, глядя на меня с высоты своего роста, и против света мне было не понять выражение его лица. — Я могу вам чем-то еще быть полезен?

Нет. Нет-нет-нет, в спальню я его не поведу! Бездна с ними, с чехлами и неудобствами, но… Нет.

Капитана. В спальню. Я не приглашу.

— Благодарю вас, капитан, — медово пропела я. — Не смею вас больше обременять!

— В таком случае я, пожалуй, не буду больше злоупотреблять вашим гостеприимством, госпожа старший эксперт!

И Бездна ведает — то ли магический свет так отразился в желтых волчьих глазах, то ли мое воображение сыграло со мной дурную шутку, но померещилась мне во взгляде вервольфа насмешка.

А может, и не померещилась.

Гостеприимство у меня и впрямь оказалось так себе: воспользовалась мужской неопытно… э… самоотверженностью, не высушила злосчастный свитер и даже не накормила голодного мужчину после трудового дня — пустой чай не в счет.

Моя матушка была бы в ужасе — ее дочь опозорила славное имя доброй хозяйки.

— Так что, я, пожалуй, пойду, — заключил капитан, возвышаясь надо мной массивной глыбой, и я неожиданно растерялась.

Я подозревала, что нависают надо мной неспроста, а вовсе даже намеренно — и самым бессовестным образом получают удовольствие от моей растерянности.

Мстит. Почуял мою слабину и попросту мстит за все мои колкости.

Бесчестный, недостойный мужчины поступок!

Я собралась, напомнила себе, что тут, как со злой собакой — ни в коем случае нельзя подавать виду, что боишься — придала взгляду достаточную твердость и учтиво предложила:

— Возможно, вы все же задержитесь? Дождь, как слышите, еще идет, да и свитер не высох…

— Ничего страшного, мне недалеко, — откликнулся капитан Лейт, и в этот раз я готова была поклясться, что насмешка в глубоком низком голосе мне не послышалась.

Гордо развернувшись, я прошествовала в ванную.

Вода со свитера стекла, и теперь я смогла заметить, что для шерстяного, пусть даже и влажного, он все же чрезмерно тяжел. Наступив на горло изнывающему любопытству (нет, надо будет непременно навести справки среди коллег, что это за рукоделие такое!) я на вытянутых руках вынесла его из ванной и вручила законному владельцу — а тот, не поморщившись, хоть и с некоторым трудом, натянул через голову влажную, плохо скользящую по телу вещь.

Злорадно понаблюдав за борьбой вервольфа и мокрой шерсти, я почувствовала себя слегка отмщенной.

Церемонно распрощавшись с капитаном (и даже не вставив ни единой шпильки!) я открыла дверь и выпроводила дорогого гостя.

— Всего доброго, — кивнул на прощание капитан и повернулся ко мне спиной.

Я почему-то, сама не знаю почему, помедлила на пороге, и именно поэтому услышала, как на втором этаже его и без того едва слышные шаги вовсе утихли, а потом…

Негромкое звяканье ключей. Щелчок двери. Еще щелчок. Снова звяканье, более глухое.

Тишина.

Рот сам собой приоткрылся.

Да не может быть!

Я стрелой слетела по лестнице, как была, босиком и решительно постучала в дверь соседа снизу — это как раз из-за нее пахло грибным супом. Ну, точно. Совпадение, боги всемилостивые, да это наверняка просто совпадение звуков. Кто бы готовил в квартире капитана в его отсутствие?! Без сомнений, Лейт ушел, сосед пришел…

Дверь распахнулась.

Я посмотрела в бесстыжие волчьи глаза, поджала губы, повернулась на пятках и удалилась, не произнеся ни слова. Тяжелый насмешливый взгляд жег лопатки.

***

Капитан аккуратно, чтобы не стукнуло, не хлопнуло, закрыл дверь. Машинально повернул ключ в замке.

И, прижавшись лбом к обитому кожей дереву, беззвучно расхохотался.

Приходящая кухарка, закончившая свои дела и уже собиравшаяся уходить, выглянула из кухни и встревоженно уточнила:

— Господин капитан, у вас всё в порядке?

В глазах кобольда-подростка, девочки-звоночка, читалось такое искреннее беспокойство, что он кивнул и постарался взять себя в руки:

— Да, Илви, все в порядке!

Нет, видит Бездна, ничего у него не в порядке, и сегодняшний день ему еще, как пить дать, выйдет боком! Но видят волчьи боги, Стерегущий Луну и Пожравший Следы — оно того стоило!

— Суп я на плите оставила, когда остынет — в холодильный шкаф переставите, — отчиталась кухарка о проделанной работе. — Пироги под полотенцем, а мясо…

— Илви, я тебя просил не готовить столько больше? Кто это все будет есть? Я дома бываю только утром и вечером.

Упрямая девчонка поджала губы и стала удивительно похожа на дородную матрону, которой ей только еще предстоит стать. Ей, умнице, тяжело было мириться с тем, что вверенный ее заботам хозяин целыми днями мотается голодный, необихоженный… Молчаливое противостояние длилось с первого дня трудоустройства Илви.

— Пироги под полотенцем, — упрямо повторила она, — а мясо уже в холодильном шкафу. Утром себе разогреете.

Выпустив девочку, Вольфгер Лейт прошел в свою комнату, стянул влажный свитер, заботливо разложил его на кресле. Выудил из шкафа первый попавшийся чистый и пошел к дверям.

Винтовой пролет, и вот она — соседская дверь. Проигнорировав дверной звонок, капитан по-простецки постучал в дверь.

Госпожа старший эксперт открыла неожиданно быстро. Она тоже успела переодеться, и капитан невольно отметил, что домашние дамские брючки ей к... Ну, пусть будет — к лицу. А на запястье болтался массивный браслет-активатор для печатницы.

Работать собралась — с чувством, подозрительно похожим на умиление, отметил вервольф.

Ноздри госпожи артефактора едва заметно раздувались, подбородок был воинственно вздернут, а губы — сжаты самую малость сильнее, чем нужно. Прекрасная дама всея Управления по контролю за магическими проявлениями всячески старалась удержать в узде обуревавшие ее недобрососедские чувства.

Благодушное настроение упрямо держалось, не желая развеиваться от вида гневной дамы.

— Не желаете ли присоединиться ко мне за ужином? — светски поинтересовался вервольф. И, не удержавшись, растянул губы в улыбке: — По-соседски!

— Идите в Бездну, капитан, — любезно откликнулась упомянутая соседка и захлопнула дверь, облив гостя на прощание ведром презрения.

Что ж, он хотя бы попытался, философски рассудил капитан и с чистой совестью вернулся назад, к грибному супу и мясным пирогам, томящимся под полотенцем.