Глава 4. Чиновничья тайна, или об уместности чаепитий

Клинок мягко чавкнул, рассекая мышцы и кости, и половина овечьей туши шлепнулась на пол. Вторая, чуть покачиваясь, осталась висеть на крюке.

Меч, завершив дугу, легко коснулся острием пола, и капитан вопросительно оглянулся на почтенную публику.

Боллиндерри О’Тулл уважительно крякнул, мастера одобрительно загалдели, их старшина потер бороду, пытаясь скрыть довольный вид, а Дэйдре МакАльпин отвернулась, явно надувшись. Макс, с детским любопытством наблюдавший за испытаниями холодного оружия в условиях общей мастерской, благодарно улыбнулся:

— Спасибо, друг!

Клинок тут же был со всем возможным почтением изъят из рук вервольфа старшиной мастеров Шоном Мак-Киноном, а Шантей кивнул капитану на дверь и развернулся к выходу.

Сегодня Макс встретил капитана радостным: «Тебя-то нам и надо!» — и с этим воплем затащил в общую мастерскую, где возбужденные мастера всучили капитану оружие и указали на тушу, к глубокой обиде ювелира Дейдры МакАльпин, которая, очевидно, сама хотела помахать острой штучкой.

Теперь Шон Мак-Кинон любовно полировал бритвенно-острое лезвие, а мастера суетились: кто-то делал замеры по туше, кто-то сворачивал подстеленную предварительно бумагу и затирал попавшую на пол овечью кровь.

Зачем им все это понадобилось, и почему сами мастера не рубанули злосчастную тушу, оставалось неясно, но это же артефактная мастерская Боллиндерри О’Тулла — здесь всегда происходит что-то невнятное, случается что-то фееричное, жизнь бурлит и бьет ключом.

Дурдом, словом.

— Не знал, что ты занимаешься оружием, — заметил капитан Лейт, когда дверь в личную мастерскую Макса закрылась, отрезая их от остального мира.

Здесь с последнего визита ничего не изменилось — так же светило солнышко сквозь огромное окно в свинцовом переплете, так же стояла в углу чудовищная медная урна, про которую капитан точно знал, что она сжигает все, что в нее выбрасывают, за исключением живой органики. Два рабочих стола, сейф, шкаф, стеллажи, артефакт-ловец над дверью...

Разве что порядка стало побольше.

— А я и не занимаюсь, — легко отозвался Шантей, присаживаясь на один из столов. — Это Шону прислали. На гарантийное ежегодное обслуживание, как создателю. Он, оказывается, из рода оружейников, и у гномов мастером не из последних был — а потом со своими расплевался и в Лидий подался. И знатно, видимо, расплевался, если сидит у О’Тулла в общей мастерской старшиной и всем доволен. — И тут же, без перехода, буднично уточнил: — Ты что хотел? Меня твой посыльный сегодня с самого утра перехватил — еще до открытия, бедолага, на ступеньках дожидался…

Лейт подтянул к себе ближайший стул, оседлал его и довольно ухмыльнулся — орчонок-посыльный, пригретый и прикормленный именно за надежность и ловкость (читай — за пронырливость и назойливость), честно отрабатывал свои монетки.

Сегодня утром рабочий кабинет встретил капитана горой нелюбимой бумажной работы — перед тем, как идти с беседой к Шантею, нужно было запросить старое дело артефактора-менталиста, разослать запросы по его ученикам, написать отчеты о вчерашней поездке по информаторам, да и в целом… Упражнений в чистописании на его должности Вольфгеру хватало — даже с избытком. Именно поэтому, отправив мальчишку с запиской к Максу, капитан все утро убил на разгребание бумажных баррикад на своем столе, мечтая о добросовестном секретаре или хотя бы об артефакте-печатнике, как у мастера Алмии.

Но пока ни того, ни другого управление капитану не предлагало — приходилось справляться вручную.

Как итог — к Максу Вольфгер практически сбежал, с наслаждением оставив бумажки за спиной.

Прима-мастер Максимилиан Шантей славился легкостью нрава и выдающимся, на грани гениальности, мастерством. Они приятельствовали еще с тех времен, когда Шантей, отрабатывая обязательную повинность по социальному контракту, сотрудничал с управлением стражи, хотя с легкостью мог бы выбрать себе местечко поприятнее. А вот с прошлого года эти отношения, кажется, переросли в дружбу.

— Макс, сейф в доме Николаса Корвина — твоя работа?

— Который? — безмятежно уточнил артефактор, и Лейт вздохнул.

Это выражение на породистой, холеной физиономии означало, что на место Макса-раздолбая пришел Макс-профессионал и приготовился хранить тайну заказа.

— Макс, в доме Николаса Корвина произошло убийство, которое, по стечению обстоятельств, предотвратило ограбление, — вкрадчиво уведомил прима-мастера вервольф. — Так что давай ты не будешь прикидываться придурком, не понимающим, о чем речь, а расскажешь мне про тот сейф всё, как на исповеди — и то, что знаешь, и то, что только предполагаешь!

— Как — убийство? — мигом посерьезнел Макс. — Николас не пострадал? А Диана?.. А…

— А давай я буду следователем, идет? — миролюбиво уточнил вервольф. — В порядке чета Корвинов. Что им станется… Горничную заставили открыть сейф, и защита ее того…

— Ты что несешь, Лейт? — Шантей смотрел серьезно, встревоженно, но в целом особого беспокойства не проявлял. — Я на свои сейфы убойную защиту не ставлю.

На последних словах интонация Макса чуть «вильнула», и капитан поспешил ухватиться за это ощущение:

— А по соцзаказам?

— А по соцзаказам я подписку о неразглашении даю, — так же серьезно отозвался прима. — И, если ты хочешь знать, на такую защиту разрешающих условий и документов нужно столько, что проще рядом караульного с ружьем поставить. У Николаса ни условий, ни соответствующих документов не было. Да он и не заказывал ничего похожего.

— А что заказывал? — уточнил капитан, привычно переводя разговор в нужное русло.

Макс вздохнул:

— Лейт, что с убийством? Это не шутки. Если от моего изделия пострадал человек — я с тобой говорить не буду, пока ты мне толком не объяснишь, что произошло. — Взгляд прима-мастера подтверждал, что оный прима-мастер абсолютно серьезен. — Замучаешься к себе вызывать.

Помимо выдающегося мастерства и раздолбайства Макс также славился ослиным упрямством — и это тоже был широко известный факт.

Капитан вздохнул, прикинул, что проще — давить на Шантея и требовать сотрудничества или сообщить ему невинный факт, пусть подавится? Подумал, что все равно в ближайшее время тот сам все узнает от той же Алмии, он настырный — и поднял руки, сдаваясь.

— Ладно, ладно, не кипятись! Все в порядке с твоим изделием. Защита сейфа по сути и не при чем. Девушке подсадили ментальный артефакт-подавитель и отправили открывать замок в расчете, что защита сработает на нее и разрядится. Но поля артефактов вступили в резонанс, и получился труп. Теперь можно задавать вопросы? — с некоторым сарказмом уточнил Вольфгер, и Макс, пребывающий в мрачной задумчивости, кивнул.

— Отлично! — язвительно обрадовался капитан. — Так что там с этим сейфом?

 Макс перечислял параметры корвиновского сейфа так, будто ставил на него защиту только вчера — ему не требовалось рыться в бумагах, чтобы освежить память.

Капитана всегда поражало это в артефакторах. Они могут не вспомнить, как выглядел человек, с которым говорили накануне — но с легкостью перечислят приметы артефакта, который боги знают когда был сдан заказчику.

Макс закончил перечислять, что именно он навертел на заказ уважаемого господина Корвина, и Вольфгер кивнул — да, примерно так эксперты и оценили защиту сейфа.

— Это была основа. Теперь секретка, — бодро продолжил Шантей.

— Стоп. Погоди-погоди, — только усилием воли капитан заставил себя произнести эти слова спокойно. — Ты хочешь сказать, что в сейфе было потайное отделение?

— Да, — невозмутимо подтвердил прима. — И на нем стояла отдельная защита. Мои сейфы не взламывают, капитан.

— Макс, ты ничего не путаешь? У меня глаз наметанный, я такие вещи на раз определяю…

Шантей расплылся в широкой ухмылке:

— У тебя-то глаз, может, и наметанный, но мне-то «приму» не просто так дали!

— Да ты же на индивидуальных индикаторах специализируешься! — с досадой рыкнул капитан.

— Мало ли кто на чем специализируется! — развел руками прима. — Моя жена, к примеру, специализируется на драгметаллах и камнях, а третий ранг ей за что дали, не припомнишь? То-то же!

Капитан как никогда желал дать в ухо приятелю — несмотря на всю его правоту. Или нарезать ломтями весь личный состав экспертов, выезжавших на происшествие — и профукавших потаенку всем составом. Или откусить голову потерпевшему, который и не заикнулся даже о секретке — и утаил от следствия важнейшую информацию.

Что ж, зато теперь его нервозность и странное поведение рядом с сейфом получили отличное объяснение!

Интересно, что хранилось в сейфе — и знала ли об этом Диана Корвин? Потому что теперь капитану казалось, что и она тоже вела себя подозрительно. Слишком уж переживала, что ли? При том, что толком и не знала этой горничной.

Да и экономка…

Да и к мастеру Алмии определенно возникали вопросы.

Хотя вот она-то, пожалуй, о потайном отделении могла попросту знать, но ее же не спрашивали!

Вольфгер мысленно ругнулся, поняв, что скатывается в паранойю только из-за того, что потерпевший утаил информацию. Хотя это, если подумать, случалось сплошь и рядом.

На самом деле, в первую очередь стоило бы выяснить — что именно хранилось в секретке и осталось ли оно на месте после визита в особняк непрошеных посетителей.

— Так, Макс, давай по секретке все, что вспомнишь — и подробно.

Шантей самодовольно ухмыльнулся.

Описание того, что этот энтузиаст наворотил на ограниченном пространстве металла, заставило уважительно присвистнуть даже капитанскую паранойю — а она, скажем прямо, многое видела.

— И, Вольфгер, не злись на ребят. Обнаружить тайное отделение они могли бы, только изъяв сейф из стены и разобрав его на составные. Они ведь этого не делали, верно? Тогда — без вариантов. Корвин вложил в этот сейф прорву средств, и я не представляю, что именно он так надежно защищал, но он даже отдельным условием поставил — внешняя защита должна быть хорошей, но не чрезмерно. Не должна привлекать внимание и наводить на размышления, что в сейфе может храниться что-то ценнее женских побрякушек.

— Даже так, — глубокомысленно отозвался Лейт.

Это дело обрастало все более и более чудными перспективами.

— Именно, — подтвердил Шантей. — И, поверь мне, что бы Николас там ни хранил — оно все еще на месте. Мою защиту мог бы вскрыть только хозяин. Всем остальным проще было бы весь сейф с куском стены выдрать и унести, чем извлечь содержимое потайного отделения.

— Ясно, — коротко кивнул Вольфгер, уже прикидывая, какой разговор предстоит с четой Корвинов. — Учтем.

Макс как-то странно сверкнул глазами на притихшего в задумчивости капитана, но промолчал. И это вервольф тоже отметил, но не вслух. Вслух он спросил другое.

— Когда заказан был сейф?

— Три года назад.

Три года назад, три года назад… если память Вольфгера не подводила, то три года назад Николас Корвин как раз и занял текущую должность. Это могло быть связано. А могло быть и совпадением.

— Другие тайники твоего исполнения имеются в доме?

— Не такого уровня, — артефактор покачал головой. — Будь я обладателем чего-то сверхценного, я не рискнул бы перепрятывать в них вещь, которую в этом доме только что пытались украсть.

— Все равно, — упрямо мотнул головой капитан. — Выкладывай.

Шантей выложил, хоть и с неохотой, и Лейт был вынужден согласиться — такие тайники все равно что ящик, запертый на ключ. Служат больше для душевного спокойствия владельца, чем для защиты.

— Ладно, Макс, — подытожил Вольфгер разговор, понимая, что служба не ждет и прятаться от нее в стенах мастерской О’Тулла вечно не выйдет. — Спасибо тебе за содействие следствию.

Шантей хмыкнул, потянулся, мимоходом проведя ладонью по ежику темно-русых волос.

— Да ладно, бывай. Как там мои переговорники, не барахлят?

Вервольф машинально коснулся тяжелого браслета на запястье, ставшего уже практически незаметным. Капитан не снимал его даже ночью — служба частенько не считалась с распорядком дня. Раньше служебные переговорники были в виде медальонов, но управлению надоело терпеть убытки, когда те то терялись, то разбивались, то еще что — да и вообще на шее такое ярмо вечно не потаскаешь. И организовало прима-мастеру крупный соцзаказ. Когда Шантей явился с браслетами, его возлюбило все отделение.

— Не нарадуемся, — честно признался капитан, и артефактор расплылся в довольной ухмылке. — Да, чуть не забыл.

Вольфгер сунул руку за пазуху и извлек из кармана поддетой сегодня под свитер рубашки крупную плитку фирменного шоколада одной из лучших лидийских кондитерских.

— Супруге передай.

— Ого! — присвистнул Макс, разглядев этикетку. — Что за повод?

— За свитер благодарность.

Свитер из шерсти оборотня (чего только не найдешь, как оказалось, на рынке, если знать, где искать — а Нинон Шантей, в девичестве Аттария, как оказалось, знала!) с мифриловой нитью капитан получил в подарок. И если бы он сам не видел, как подобная незатейливая тряпочка выдержала два прямых удара ножом, то решил бы, что кучерявая девица над ним поиздевалась за то, что он, было дело, втянул ее муженька в опасную авантюру. А так он принял дар с благодарностью и на службе с тех пор с ним расставался неохотно. Броня вышла неброская, но легкая и надежная — о какой еще мечтать? Будь его воля, он в такую бы все отделение нарядил, да с производством подобного рода артефактов были свои сложности, какие-то мудреные артефакторские тонкости, в которые капитан не вникал.

— Пригодился? — встревожился Шантей, прекрасно — на собственной шкуре! — знакомый со свойствами сего подарка.

— Да как тебе сказать. Не то, чтобы… но один специалист чуть ногти до локтей не сгрыз, пытаясь понять, что не так с этой вещичкой!

Макс хохотнул и хитро прищурился.

— Эва?

— Мастер Алмия, — с бурчанием поправил капитан и порадовался, что Шантей не стал расспрашивать, в каких-таких обстоятельствах свитеру и старшему эксперту пришлось познакомиться.

Впрочем, даже если бы Макс и вздумал любопытствовать — не успел бы.

Переговорный артефакт на руке вервольфа слабо завибрировал, нагреваясь.

— ЧП, капитан, — прозвучал в ушах голос сержанта Коста. — Убийство. 47, Беспошлинная улица.

— Двадцать минут, — бросил Вольфгер в переговорник и стремительно поднялся, уже почти на бегу пожав руку Шантею.

— На ужин приходи, — бросил артефактор ему вслед, не задавая лишних вопросов.

— Всенепременно, — привычно отозвался капитан, мыслями пребывая уже на Беспошлинной улице в доме № 47.

Вызов к начальству, третий за эту неделю, застал капитана в дороге. Начальство желало знать, как продвигается расследование убийства в доме Корвинов, но не спешило освобождать подчиненных от прочих служебных обязанностей, вроде убийства в пьяной потасовке на Беспошлинной — рутинного и с громкими фамилиями не связанного, а оттого начальству неинтересного. Служебная карета, жесткая на ходу и оттого тряская, запряженная неказистой пегой лошадкой, везла седока с очередного места происшествия в управление, когда сработал браслет-переговорник:

— Лейт, к Валлоу, быстро, — отрывисто бросил первый зам полковника и разорвал соединение.

Капитан тоскливо вздохнул: кто бы намекнул начальству, что чем больше дергаешь подчиненных, тем меньше у них остается времени работать?

Пока что желающих донести до руководства столь свежую идею не находилось, и вервольф стукнул кулаком в переднюю стенку кареты:

— Ронни, живее. Начальству невтерпёж.

Паренек на козлах сочувственно цокнул языком и шевельнул вожжами.

Вольфгер мысленно прикинул, как будет оправдываться перед Валлоу.

А что нужно будет оправдываться — сомневаться не приходилось. Результатов, которыми можно было бы отмахаться от начальственного недовольства, пока не было. И нельзя сказать, что следствие стояло — оно двигалось, но медленно. Вольфгер методично и последовательно работал с информаторами, по крупицам собирая сведения о движении материалов, необходимых для создания артефакта-подавителя — а в списке были и редкие, с которыми вполне можно работать — но пока результата не было. Тем не менее, где-то преступники их взяли, а значит, должен был остаться след, как минимум — финансовый. И если он остался, то рано или поздно, но вервольф его возьмет.

Была повторно опрошена вся прислуга в доме Корвинов и ближайшее окружение Ивонны Эшли — и последние десять дней жизни горничной были восстановлены практически по часам. Удалось установить время и место, когда девушке, с большой вероятностью, сделали роковой укол, даже получить описание того, кто, предположительно, мог его сделать (а мог и оказаться просто сердобольным прохожим, поддержавшим занемогшую девушку — тоже вполне возможно). Но всего этого было пока мало для того, чтобы найти преступника. А информация о судьбах учеников того казненного мастера пока так и не пришла.

Во время второй выволочки Лейт не выдержал и прямо спросил, откуда столько внимания к этому делу, если из сейфа уважаемого господина Корвина ничего не пропало, а смерть рядовой горожанки никого особо не взволновала — но вразумительного ответа не получил и был послан. Работать.

А с Николасом Корвином разговора не получилось. Он принял капитана, внимательно выслушал — но отвечать на вопросы категорически отказался. Заверил только, что из сейфа действительно ничего не пропало — ни из основного отделения, ни из секретного. И всё. И сколько ни пытался Лейт разговорить чиновника, сквозь глухую стену молчания так и не пробился. Не помогли даже провокационные слова капитана, что, дескать, своим молчанием потерпевший— помогает преступникам избежать правосудия. Корвин не повелся, только сухо выдал: «Выполняйте свою работу, капитан».

Предчувствие Вольфгера не обмануло — у входа в управление стояла карета вышеупомянутого.

«Легок на помине!» — с досадой подумал Лейт и, отпустив свой экипаж обратно в отделение, отправился к начальству, мысленно выстраивая контраргументы.

Они не понадобились.

— Где вас носит, капитан?

Капитан ждал, что сейчас на его голову низвергнутся потоки праведного гнева, но нет.

— Доложите, какие у вас результаты по делу об убийстве и попытке ограбления в доме Корвинов.

А капитан в ответ даже не стал кобениться и напирать на присутствие посторонних — выложил, как на духу, всё, чего удалось добиться. На середине его доклада в дверь постучали, и секретарь, прибывший в Лидий из столицы вместе с полковником, сообщил:

— Прибыла госпожа Алмия, вы просили сообщить!

— Да-да, пусть проходит, — проворчал Валлоу.

И даже встал, приветствуя даму. И даже предложил ей стул — на котором госпожа старший эксперт устроилась с царственным величием.

— Продолжайте, продолжайте, капитан! — любезно позволил Валлоу замолчавшему вервольфу.

И тот продолжил, чувствуя себя дурак дураком, стоя навытяжку посреди просторного начальничьего кабинета со шкафами из темного дерева и огромным полированным столом.

— Также со дня на день должны прийти ответы на запросы по сосланным артефакторам, и мы возлагаем на них большие надежды, — закончил капитан переливать из пустого в порожнее и пересказывать полковнику то, что тот и так знал (а также сообщать третьим лицам информацию, которая их совершенно не касалась).

— Итак, на сегодняшний день у вас фактически имеется только описание молодого человека, который то ли подсадил артефакт погибшей, то ли не подсадил, верно? — кротко уточнил Валлоу.

— Могло бы быть больше, — не выдержав, огрызнулся капитан, — Но потерпевший сотрудничать не желает, утаивает от следствия важную информацию — отсюда и результаты.

— Результаты?! — взорвался Валлоу. — Результаты?!! Я вам скажу, какие у вас результаты — еще один труп по этому делу, а вы ни ухом, ни рылом! И даже умудрились профукать, что это убийство, дармоеды! И это лучший сыщик управления! Краса и гордость лидийского сыска! Гнать вас всех отсюда поганой метлой надо, тунеядцы! — орал полковник, и Вольфгера внезапно отпустило внутреннее напряжение, зревшее с момента, как он вошел в кабинет.

Зрело-зрело, а сейчас вдруг исчезло — капитан отчетливо понял, что всё в порядке, что конкретно к нему ни у кого из присутствующих на самом деле претензий нет, и что бы ни случилось — оно уже случилось. За пределами сферы его контроля.

А значит, всё в целом неплохо — а начальнику нужно просто дать проораться.

— Прошу прощения, что перебиваю, — деликатно, но строго вмешалась в монолог Валлоу мастер Алмия, — но нельзя ли поконкретнее — что произошло и для чего сюда вызвали меня?

Полковник заткнулся и с ощутимым усилием взял себя в руки.

«Не судьба!» — насмешливо подумал вервольф, не позволив, впрочем, ни единой мышце дрогнуть на лице.

Со своего кресла вдруг подал голос доселе молчавший и практически незаметный на фоне бушующего начальника управления Николас Корвин. Он заговорил — и его фигура вдруг как-то разом обрела объем и статность.

— Пожалуй, будет правильнее, если я сам перескажу суть произошедшего, коль скоро капитан Лейт справедливо упрекает меня в отказе сотрудничать. Но прежде я должен сообщить вам, капитан, и вам, мастер Алмия, что информация, которую вы сейчас услышите, является государственной тайной, и разглашение ее может иметь самые серьезные последствия.

Если бы такие слова Вольфгер услышал лет пятнадцать назад, он бы встал в стойку и уставился на говорившего с восторгом и неугасаемым юношеским рвением, жаждой нести справедливость и гордостью за оказанное доверие. Но, к сожалению, юный Вольфгер с его энтузиазмом остался далеко в прошлом, а Вольфгер нынешний ощутил только досаду — сами своими тайнами помехи в работе создают, а потом — где результаты?

Работу свою капитан любил. Начальство — не очень.

Он покосился на артефакторшу в кресле и отметил, что выражение лица Алмии не изменилось ни на йоту, оставаясь все таким же вежливо-бесстрастным, как и обычно.

А Николас Корвин тем временем продолжил, глядя вервольфу в глаза.

— Вам доводилось слышать о связке артефактов «Душа волка», капитан?

В воздухе сразу что-то изменилось. У Валлоу выступила испарина, а мастер Алмия едва заметно напряглась и чуть-чуть подалась вперед. Вольфгер дернул плечом и сухо отрапортовал:

— Никак нет.

— А о Хранилище Скарлтона?

Игра в вопросы капитану тоже не нравилась, но тут он признавал за собеседником право вести диалог так, как тот считает нужным. К тому же на этот вопрос он мог ответить утвердительно.

Хранилище Скарлтона было тем самым секретным местом, о котором известно всем вокруг. Тайна за семью печатями, хранилище опасных, запрещенных артефактов. Некоторые из них вообще нельзя уничтожить. Некоторые нельзя уничтожить, потому что мало ли — пригодятся. Третьи уничтожать не надо, но они как бы не существуют. Лежат там и ждут своего часа. Государство оберегало эту тайну, как зеницу ока, хотя капитан мог поспорить, что те, кому очень надо, прекрасно могли добыть эту информацию.

— Связка артефактов «Душа волка» служит ключом для этого хранилища. Без нее попасть в него абсолютно невозможно. Она состоит из нескольких элементов, один из которых — медальон «Волчье сердце» — находился у меня на хранении.

Находился.

Прошедшее время.

«Приплыли», — подумал капитан Лейт.

— После того, как некто попытался вскрыть сейф, в котором хранился медальон, мне показалось небезопасным оставлять артефакт там же, где он лежал. Я посоветовался с теми людьми, которые по долгу службы были в курсе моих обязательств, и мы пришли к выводу, что вещь временно, пока не будет оборудован новый безопасный тайник, должна быть передана на хранение доверенному человеку. Подальше от меня. В условиях строжайшей секретности, естественно.

Вольфгеру становилось все тоскливее.

— Мы выбрали для этой миссии Аморелию Ревенбрандт, которая была хранительницей артефакта лет пятнадцать назад. Она была сильным магом, к тому же посвященным в тайну и уже давно отошедшим от политических и околополитических дел. Мы посчитали ее идеальным вариантом. Артефакт был передан ей со всей осторожностью. И госпожа Ревенбрандт заверила меня, что не спустит с него глаз. Но сегодня, когда я наведался к ней, чтобы забрать артефакт и перевезти его в новое место, я узнал, что вчера она скончалась. Сердечный приступ, согласно заключению семейного доктора. Вот только, как и следовало ожидать, никакого артефакта ни при ней, ни в ее доме не обнаружилось.

Как и следовало ожидать.

Капитан слушал и чувствовал, как рациональную тоску медленно затапливает совершенно иное чувство. Как внутри сам собой просыпается тот самый юношеский азарт, который он считал давно уснувшим — загадка! След! Взять! Выследить! Разнюхать и представить к ответственности!

Дело пахло мерзко. Отвратительно, прямо скажем, пахло. Только идиот будет радоваться тому, что его втягивают в дело, которое может стоить участникам головы. Но как ни крути, Вольфгер Лейт был сыщиком не только по должности, а по состоянию души. А такие дела — пусть мерзкие, но зато сложные и неоднозначные, бросающие вызов его мастерству — попадались нечасто.

И сейчас он отчаянно боролся с желанием податься вперед, чуть приподняв голову и замереть так, впитывая слова, запахи, чужие страхи и ожидания.

— Естественно, я поставил в известность о случившемся всех, кого должен был, и они, — он особенным образом выделил это слово, — дают нам возможность решить проблему самостоятельно — быстро и эффективно, чтобы оправдать оказанное доверие. Остальные части «Души волка» сейчас находятся под усиленной охраной и поводов для паники пока что нет, поэтому они не хотят привлекать к ситуации лишнее внимание. Капитан Лейт, вы считаетесь лучшим мастером сыска в лидийском управлении, поэтому это дело поручается вам.

Закономерное завершение речи вызвало невольную дрожь предвкушения вдоль холки, и Вольфгер едва заметно передернул плечами, чтобы ее унять.

— Ну и поскольку дело касается сферы достаточно специфической, со своими законами и особенностями, было решено прикрепить к вам на время расследования консультанта и выдающегося специалиста в своей области. И именно поэтому, мастер Алмия, мы и пригласили вас сюда. Я лично за вас поручился.

«Вы» в адрес сиятельной блондинки в исполнении важного чиновника хоть и звучало совершенно непринужденно, все равно казалось Вольфгеру фальшивым.

«Я тебя пригласил, Эва, потому что доверяю тебе. Потому что ты моего круга. Помоги мне, пожалуйста», — слышал за этими словами капитан Лейт.

Плевать, в общем-то. К обществу «фифы» ему не привыкать.

Он почему-то мысленно усмехнулся, позволив сознанию немного вильнуть в сторону от рабочих проблем.

Вкус победы неделю назад оказался настолько сладок, что до сих пор вызывал у вервольфа ощущение какого-то внутреннего торжества. На самом деле знакомые духи на лестничной площадке он учуял еще тем утром, до того, как блондинка выцепила его на проспекте. Просто не придал им особого значения, лишь поморщился досадливо — вот уж мода на аромат.

И только потом, вдыхая и вдыхая его поблизости в течение всего дня убеждался — нет, не совпадение. Въехавшей в квартиру сверху новой соседкой действительно оказалась мастер Алмия.

Собственно, изначально он хотел этот факт утаивать от самой госпожи Алмии как можно дольше — сложно ли не пересекаться при их-то графиках? — потому и попросил высадить раньше. Но мастер взбрыкнула в своей излюбленной манере, вервольф не выдержал и… от души клацнул, наконец, зубами в ответ.

А потом все выходные слушал, как в квартире наверху долго-долго двигали мебель в спальне и с грохотом разбирали коробки, роняя на пол, кажется, абсолютно все небьющиеся предметы. Но от этого тоже почему-то хотелось только улыбаться.

В одном он оказался прав. Не пересекаться при желании было совершенно несложно — звонкий стук каблуков вверх или вниз по лестнице прекрасно извещал Вольфгера о появлении противника на горизонте. Тыкать в гадюку палкой лишний раз не хотелось, и капитан благополучно избегал добрососедских обменов приветствиями.

Единственное неудобство от нового соседства на данный момент заключалось для капитана в том, что, подкрепленные беспрестанно витающим на лестничной клетке ароматом, сны и не думали пропадать, хоть полнолуние и миновало. И это порядком раздражало.

«На шею не смотри!» — напомнил сам себе Вольфгер, мазнул взглядом вверх, на губы, сегодня подчеркнутые помадой сочного персикового цвета. Вниз — на грудь, чьи очертания соблазнительно проступали под ослепительно белой блузкой. Мысленно ругнулся и посоветовал себе не смотреть вообще.

Чем и занялся, сосредоточив все свое внимание на потерпевшем.

— Прежде чем отправиться в особняк госпожи Ревенбрандт, я хотел бы задать несколько вопросов вам, господин Корвин. И хотел бы, чтобы на этот раз вы ответили на них предельно откровенно.

— Можете воспользоваться моим кабинетом, я вас пока покину, — выдвинул щедрое предложение Валлоу, решивший, очевидно, убить всех зайцев разом — и высказать уважение высокой особе, и не присутствовать при допросе, чтобы потом, ежели что, не быть виноватым. Кажется, бестолковое нагнетание суеты при первой попытке похищения артефакта его чему-то научило.

Он бросил на Вольфгера предупреждающий грозный взгляд и вышел.

Николас Корвин поднялся и совершенно спокойно пересел на место начальника управления стражи, освобождая капитану одно из кресел напротив.

— Когда артефакт был передан госпоже Ревенбрандт? — не стал тянуть кота за хвост вервольф.

— На следующий же день после попытки ограбления сейфа. Выходит, неделю назад.

— Вы встречались с ней после этого?

— Нет, мы сговорились, что будет надежнее, если мы не будем контактировать попусту и в следующий раз встретимся уже только для возвращения «Волчьего сердца».

— Когда вы узнали о смерти госпожи Ревенбрандт?

— Сегодня утром, из газеты. Я тут же поехал в ее особняк, где ее родственники сообщили мне, что Аморелия скончалась вчера днем — согласно заключению ее лечащего врача, сердце не выдержало. Возраст, в конце концов. Скончалась тихо, в послеобеденный сон. Меня провели к телу, артефакта на нем не было. Я подумал, что его могли снять перед омовением — не хоронить же даму в повседневных украшениях? Но Элиза Ревенбрандт, жена старшего сына Аморелии, утверждала, что присутствовала при том, как камеристка снимала с покойной украшения, чтобы подготовить к омовению, и что никакого медальона на ней не было. Камеристка сообщила, что видела медальон на госпоже, когда одевала ее утром, но подтвердила, что среди украшений, которые она сняла с тела, ничего подобного не было. На всякий случай я потребовал вскрыть все домашние тайники и сейфы, о которых было известно семье, но ни в одном из них артефакта, как и следовало ожидать, не обнаружилось. После этого я сразу же отправился к господину Валлоу.

Под конец размеренная речь господина Корвина стала немного частить, выдавая глубокое волнение чиновника. Сейчас, пристально глядя на него, Вольфгер видел, что на лбу блестят бисеринки пота, а пальцы сцепленных на столешнице в замок рук слегка подрагивают. Впрочем, учитывая ситуацию, Корвин держался просто превосходно.

— Кто мог знать о том, что вы передали артефакт госпоже Ревенбрандт? — это был последний на данный момент и наиболее важный вопрос. Во всех подробностях исчезновения медальона из особняка вервольф будет копаться уже в самом особняке.

— Двое, — Корвин назвал чины и фамилии, и вервольф едва сдержал глубокий тяжелый вздох — эти двое сидели высоко и далеко. В столице. — Мы обсуждали дело с помощью артефакта связи.

— Разве они действуют на подобные расстояния? — позволил себе удивление капитан.

— Есть такие, которые действуют, — коротко, но емко отозвался чиновник.

Капитан бросил взгляд на старшего эксперта, и та едва заметно качнула головой — да, есть.

— Хорошо, — кивнул Вольфгер. — Я смогу получить возможность побеседовать с этими благородными господами?

— Вам назначат время.

— Господин Корвин, подумайте хорошенько. Не кто знал, а кто мог знать о передаче артефакта. Кто мог вас услышать, увидеть? Кто вез вас в дом госпожи Ревенбрандт, кто видел, как вы из него выходили? Кому вы обмолвились, что видели ее буквально на днях в добром здравии?

— Меня никто не слышал. Помещение, из которого я вел переговоры, прекрасно защищено от прослушивания. Я не ездил к ней, мы пересеклись на ужине у Вардстонов, куда были оба приглашены по счастливому совпадению. И я уверен, что никто не видел, как я передал ей артефакт. За весь вечер мы едва обменялись парой слов.

— А ваша жена?

— Моя жена?

— Она знала о том, что находится у вас на хранении и кому вы передали эту вещь?

— Естественно, нет.

Вольфгер позволил себе несколько недоверчивый взгляд, и Корвин раздраженно пояснил:

— Я не обсуждаю с женой рабочие вопросы, капитан, и уж тем более не посвящаю ее в государственные тайны.

— Но у нее имелся доступ к сейфу, который пытались вскрыть.

— Да, — чиновник раздраженно дернул плечом. — Но не к потайной ячейке. О ней знал только я, и я один.

— И мастер, изготовивший сейф, — подсказал Вольфгер.

— И мастер, изготовивший сейф, — повторил Корвин, еще больше теряя терпение. — Вы предполагаете, что Максимилиан Шантей дал наводку преступникам?!

— Нет, я пытаюсь дать вам понять, что иногда мы не придаем значения важным деталям. Поэтому пусть не прямо сейчас, но, пожалуйста, прокрутите в памяти внимательно все дни последней недели и все разговоры, все ваши действия, которые касались артефакта. Возможно, вы что-то упускаете в уверенности и в желании быть уверенным, что все держали под контролем.

Напряженные плечи Корвина чуть расслабились.

— Я вас понял. Если я вспомню о чем-либо, что может иметь значение, я вам сообщу.

— Последний вопрос, — чиновник снова напрягся, сосредотачиваясь, и Вольфгер почему-то с трудом сдержал улыбку. — Как, собственно, выглядит то, что мы разыскиваем?

Корвин сморгнул, мастер Алмия рядом, от которой за все время допроса не было слышно ни звука, шумно выдохнула, явно спрятав усмешку.

— Медальон в форме объемного сердца, — с облегчением произнес Николас Корвин и добавил, — стилизованного. Весь покрыт алмазами. Но они огранены по специальной артефакторной, а не ювелирной технике и выглядят невзрачно, как бижутерия. В круглом навершии желтый топаз. Цепочка несъемная в виде бусин, серебро.

— Исчерпывающе, — кивнул Вольфгер и поднялся. — Не смею больше вас задерживать, господин Корвин.

Чиновник тоже поднялся.

— Одна только просьба, капитан. Я хочу, чтобы вы держали меня в курсе расследования и предпринимаемых шагов. Потому что мне необходимо отчитываться о них наверх. Там должны знать, что расследование ведется должным образом.

В этот момент Вольфгер впервые вместо раздражения ощутил некое душевное родство с высокопоставленной персоной. Как бы высоко она ни была поставлена, есть кто-то выше. Кто точно так же чихвостит надменного Николаса Корвина, как господин Валлоу лидийского капитана стражи.

— Как вам будет угодно, — произнес он. — Всего доброго. Мастер Алмия?

Он бросил взгляд на продолжавшую сидеть в кресле блондинку, и та поднялась с грацией ленивой кошки, которую согнали с нагретого солнцем камня.

— Все будет хорошо, Николас, — бросила она, поворачиваясь к выходу вслед за вервольфом. — Капитан Лейт обязательно во всем разберется. У него на такие дела нюх.

При этом она так выделила интонацией слово «нюх», что Вольфгеру с новой силой захотелось свернуть ей шею. А еще мелькнула недостойная мысль в следующий раз «забыть» принять микстуру и позволить соседке насладиться душевным пением — в волчьем понимании этого слова. А то еще и родичей позвать. Помладше да понесдержанней. Вон, племянники, два дуболома осьмнадцати лет от роду, давно хотели город Мастеров повидать…

Мечты о мести оказались, пожалуй, ненамного хуже мести как таковой, потому что, выходя в коридор управления, капитан с трудом удержал сурово-сосредоточенную мину.

Мастер Алмия, не подозревающая о том, что на кону сейчас стоит ее спокойный сон, быстро догнала его и, пристроившись возле правого локтя, спросила:

— Куда мы едем?

Вольфгер сомневался, что мастер действительно не догадывается — скорее это был просто один из вариантов начать разговор, а потому спокойно ответил:

— В особняк госпожи Ревенбрандт.

Одновременно с этим он отдал распоряжение в переговорный амулет, и оперативная команда шестого отделения лидийской стражи выдвинулась туда же.

— Скажите, мастер Алмия, — вервольф чуть повернулся, чтобы посмотреть на собеседницу и неожиданную «напарницу». — А откуда вы знаете об этом артефакте?

Алмия фыркнула.

— Странно, что вы о нем не знаете. Лучший сыщик управления!

— И все же? — Вервольф с достоинством проигнорировал выпад.

— Вы меня подозреваете? — подозрительно уточнила мастер.

— Презумпция невиновности работает в суде, — пожал плечами волк. — В следствии все идет наоборот — виноваты могут быть все, пока не доказано обратное.

Алмия тряхнула головой (бесовская стрижка!) и пожала плечами.

— Даже не скажу. Где-то слышала. Вероятно, по работе. Любая тайна перестает быть тайной, если о ней знает больше двоих человек. Но я не знаю о нем ничего конкретного, кроме наименования частей и предназначения. Я даже понятия не имела, что одна из частей хранится в Лидии. Вернее, конечно, можно было это предположить. Но чтобы быть уверенной… Что, не похоже на алиби? — мастер неожиданно улыбнулась, и Вольфгер даже сморгнул, настолько эта улыбка — не ухмылка, не усмешка — оказалась внезапной.

— Рано судить, — коротко бросил он и отвернулся.

А спустя мгновение — некрасивый чиркающий звук, нарушивший гармонию каблучной дроби, короткий вскрик и чисто сработавший рефлекс — аромат женских духов ударил в ноздри особенно сильно, они даже раздулись сами собой, впитывая, помимо него, еще запах чистой кожи, и лавандового мыла, и легких ноток кофе.

И расширившиеся от легкого неподконтрольного испуга жемчужные глаза — куда ближе, чем обычно, куда ближе, чем следует. И тонкие пальцы, непроизвольно вцепившиеся в шерсть свитера. И талия, обхваченная широкой лапищей. И на ней сегодня нет даже пиджачка, только сорочка под тонким шелком блузки.

Она сглотнула — дернулась шея. И разомкнула губы:

— Спасибо, капитан.

Вольфгер опомнился, ослабил хватку. И мастер Алмия выпрямилась и отвела взгляд.

Лейт посмотрел на лестницу под ногами.

— Ступеньки щербатые. Будьте осторожнее.

После чего, помедлив мгновение, отвел локоть в приглашающем жесте. Элисавифа Алмия, помедлив мгновение, его приняла.

— Вы же не будете против, если я воспользуюсь вашей каретой, капитан?

— Моя карета к вашим услугам, госпожа эксперт.

— Добрый день, господа, Эва, — поприветствовал пришедших мужчина, спустившийся по лестнице. За ним по пятам следовал дворецкий, впустивший следственную группу, даже значки управления показывать не пришлось, хватило присутствия Алмии. — Мы вас заждались.

Выглядел он хмурым, но не испуганным.

Да и на раздавленного горем походил мало.

— Прими мои соболезнования, Кевин. Мне жаль, что приходится беспокоить вас в такой момент, но такова жесткая необходимость, — буднично, с точно отмеренной долей сожаления, твердости и легкой прохлады произнесла мастер Алмия.

И капитан, посчитав обмен любезностями завершенным, деловито уточнил:

— Где тело?

Эксперт, стоящий за его спиной с неразлучным рабочим саквояжем, заинтересованно прислушался.

Кевин Ревенбрандт (конечно же, Ревенбрандт, кто еще мог сейчас распоряжаться в особняке покойной?) едва ощутимо поморщился. Для человека это выражение, мелькнувшее на лице собеседника на долю секунды, было бы неуловимо — слишком быстро взял себя в руки сын славного семейства, но вервольф считать успел.

И подавить понимающую ухмылку — тоже. Для лощеного типчика, встретившего следственную группу в холле особняка покойной Аморелии Ревенбрандт, все происходящее было лишь досадной оплошностью, неприятной мелочью — могущей, к сожалению, поставить пятно на славное родовое имя, а оттого отнестись к ней следовало со всей серьезностью.

Но не более.

— К сожалению, тела здесь нет, — ответ блондина застал капитана врасплох.

То есть как — нет?

Смерть настигла усопшую только вчера, и в любом случае, даже если отсутствовала бы необходимость во вскрытии, человеческие традиции требовали, чтобы в течение двух суток, как минимум, к усопшей могли явиться попрощаться все, кто дорожил ею при жизни и скорбит о ее кончине (или все, кто ее при жизни терпеть не мог, но желает соблюсти приличия). Не могли же они ее уже похоронить?!

— В свете последних событий было решено переместить тело тетушки для прощанья в зал ритуальной конторы «Ротвуд и сыновья», — как ни в чем не бывало продолжил блондин. — Чтобы избежать… — он замялся, — непопулярных мероприятий на глазах у посторонних, а также лишних слухов.

Вольфгеру захотелось побиться головой о стену.

К сожалению, это не воссоздало бы место преступления в нетронутом виде.

Мысленно испросив у Стерегущего Луну и Пожравшего Следы немного кротости (которой у них отродясь не водилось), капитан Лейт взял себя в руки.

— Адрес, — отрывисто уточнил он, стараясь говорить короткими, максимально простыми предложениями, чтобы вместе со словами наружу случайно не вырвалось его честное отношение ко всему происходящему.

У ритуального бюро «Ротвуд и сыновья» было несколько залов для прощания с усопшими, и Ревенбрандты — кто бы сомневался! — оплатили самый дорогой из них.

Получив вожделенный адрес, двое подчиненных понятливо исчезли с глаз злющего, как волк, капитана — пока не загрыз кого-нибудь.

Остальная следственная группа, такой возможности не имевшая, проводила счастливчиков завистливыми взглядами.

Мастер Алмия если и злорадствовала от трудностей, вставших на пути у недруга, то виду не подавала. Старалась смотреть в сторону и не пересекаться с вервольфом взглядами — отчего подозрения оного лишь усиливались.

— Где обнаружили тело? Сопроводить.

Дворецкий, повинуясь кивку блондина, величаво стронулся с места и поплыл вверх по лестнице — а за ним охотно припустила оставшаяся часть следственной группы, хорошо знавшая капитана.

Вольфгер мысленно вздохнул и велел себе успокоиться.

Подумаешь, переместили тело до прибытия экспертов следственной группы. В первый раз, что ли? Его и так уже с момента преступления кто только не двигал — омывали, переоблачали, переносили в комнату, выбранную для прощания…

Если преступник и оставил какие-то следы — то их уже все равно благополучно затерли, затоптали и замыли.

Собственно, именно поэтому он и промолчал.

Когда он обратился к блондину вновь, голос звучал почти нормально.

— Где мы можем поговорить?

— Со мной? — снизошел до удивления Кевин Ревенбрандт. — Помилуйте, меня в тот день даже в особняке не было, о чем вы собрались со мной говорить?

— Такова процедура, Кевин, — мягкий голос мастера Алмии прозвучал как нельзя кстати. — Будут опрашивать всех причастных.

— Хорошо. Идемте, — отозвался блондин, помолчав, и начал подниматься по лестнице.

Этого обмена репликами капитану хватило, чтобы унять вспыхнувшее снова раздражение.

Кабинет, в который привел их Кевин Ревенбрандт, был откровенно женским — просторный, светлый, в бежево-лилово-белых тонах, но тем не менее, был явно кабинетом. Широкий стол с писчим набором и изящной пустой подставкой для книг, высокие — в потолок — шкафы, заполненные книгами и папками. Второй стол, поменьше, сбоку от первого — для помощника? Заставлен разнообразной мелочевкой, но не хаотично, всё явно на своем месте. Пара диванов. Третий стол — чайный — стоит в углу, и, кажется, он передвижной.

Кевин Ревенбрандт, кажется, поймал взгляд, брошенный капитаном именно на этот третий стол, потому что слегка свысока поинтересовался:

— Приказать подать чай?

— Нет, благодарю, — рассеяно отозвался капитан, которому до мнения этого господинчика не было никакого дела.

— Да, это будет весьма кстати, — светски отозвалась Алмия.

Своего кучера (вместе с каретой — что логично) госпожа эксперт отправила в родное управление за инструментами, пояснив, что никакому курьеру их попросту не отдадут.

Собственно, этим и объяснялось желание добираться к месту преступления в казенном экипаже управления стражи, жестком и неудобном.

Что ж, ни капитан, ни экипаж от этого не пострадали — а капитан так даже и употребил время с пользой, приперев коллегу к стенке (образно) и заполучив список всего, что ей удалось вспомнить о злосчастной пропаже (буквально).

Госпожа эксперт недолго терпела такое вопиющее бесчинство и в ответ выторговала себе разрешение присутствовать при допросах, пока её инструменты не доставят. Для чего ей это было нужно — осталось загадкой, как и в случае с поездкой по лавкам разной степени сомнительности. Но капитан здраво рассудил, что в тот раз не помешала — глядишь, и в этот раз обойдется. И разрешил.

К тому же, запретить всё равно вряд ли бы удалось.

И теперь Алмия с удобством устроилась на одном из двух диванчиков и с видом безмятежным и естественным требовала чаю. В доме, где недавно произошло преступление. С полного, между прочим, попустительства капитана!

Нет, госпожа Алмия на капитанской памяти это не в первый раз проделывала — но там хоть потерпевшая была, а не один из возможных подозреваемых!

Капитан поставил себе еще одну зарубочку на память — разъяснить мастеру правила поведения во время следствия, по крайней мере, в его, Вольфгера, присутствии. Хотя тут, конечно, большой вопрос, кто кого отравит…

...но, опять же, не в его, Вольфгера, присутствии!

Возможный подозреваемый тем временем обошел стол хозяйки кабинета и нажал на что-то на его полированной панели. А потом — вот это уже было интересно — не сел за хозяйский стол, на стратегически наиболее выгодное место, а вернулся и устроился на диване, рядом с мастером.

Задавать вопросов капитан не стал, но Ревенбрандт и сам пояснил, слегка смущаясь и обращаясь больше к Алмии:

— Не могу там сидеть. Тетка меня в детстве столько за уши драла, что просто не могу сесть на ее место...

И в этот момент он стал почти симпатичен.

Вольфгер Лейт сам себе не мог бы объяснить, чем ему неприятен этот тип — но неприязнь к нему испытывал. Легкую, но отчетливую — хотя, вроде бы, и не с чего.

Высокий, сухощавого телосложения, блондин, кожа светлая, глаза голубые. Гладко выбрит, волосы уложены. Не лишен привлекательности, по крайней мере, с женской точки зрения — наверняка. Держится спокойно и уверенно. Сложившейся ситуацией недоволен, но как мог бы быть недоволен любой член семьи, которому доверили раздражающую, но необходимую миссию.

 Одет дорого, но не кричаще, из украшений присутствуют два перстня, запонки и зажим для галстука. Руки ухожены, ногти подпилены и отполированы. Если и мастер — то либо в сфере, не требующей работы руками, либо чисто номинально, в поддержку семейных традиций.

— Это кабинет госпожи Аморелии? — уточнил очевидное капитан, и Ревенбрандт опомнился, а на лицо его вернулось сдержанно-надменное выражение — мол, чей же еще это может быть кабинет?

Вольфгер хмыкнул и занял меньший из двух рабочих столов, мимоходом уточнив, кто здесь работал.

— Это стол тетушкиного управляющего, он ждет вас внизу, вместе с прочим персоналом.

Капитан кивнул.

— Кем вы приходились покойной?

— Племянником.

— Почему встречать следственную группу и вести дела со стражей оставили именно вас? Вы были как-то особенно близки с покойной тетушкой?

— Нет, — отозвался допрашиваемый, и ни один мускул не дрогнул на его лице, так что совершенно непонятно было, как он относится к вопросам. — Остался я потому, что я самый дальний из близких родственников. На семейном совете решили, что так будет приличнее. Сыновьям и внукам более пристало провожать тетушку и принимать соболезнования.

Вольфгер понимающе кивнул — конечно, разобраться с причинами смерти почтенной госпожи Ревенбрандт куда менее важное дело, нежели соблюсти приличия.

В этот момент в дверь деликатно постучали, и горничная внесла поднос с чайными принадлежностями. Тот самый лакей, что встречал следственную группу у дверей, ловко переместил столик из угла, и бледная девушка молчаливой тенью принялась расставлять приборы.

На три персоны — отметил капитан и хмыкнул.

Ну, что ж, они с Алмией квиты. В «Короне» кобольд проигнорировал желание госпожи старшего эксперта, здесь, в этом особняке, проигнорировали капитана...

Допрос шел своим чередом и, в целом, вряд ли мог принести что-то ценное, помимо общих сведений о состоянии дел в доме и принятых здесь порядках.

Госпожа Аморелия Ревенбрандт управляла особняком и состоянием (как собственным, так и унаследованной от мужа частью) самостоятельно. Управляющий и экономка были именно помощниками, выполняющими распоряжения хозяйки, но Кевин Ревенбрандт отметил, что со слов тетушки, помощниками они были толковыми.

На момент смерти госпожи Ревенбрандт управляющего в особняке не было — он находился в городе, в своем доме. А вот экономка и камеристка присутствовали. Помимо них в доме также были в тот момент две горничные, кухарка и дворецкий. Штат прислуги для такого особняка маловат, но госпожа Ревенбрандт к старости сделалась мизантропичной и излишней толпы в своем доме не жаловала. Ныне же всех, кто состоял у нее на службе, Ревенбрандты предусмотрительно собрали в особняке, и все они терпеливо ожидали своей очереди.

Несмотря на необъяснимую неприязнь Вольфгера, особых подозрений Кевин Ревенбрандт не вызывал. Он был в курсе дел тетушки, но ровно настолько, насколько мог бы быть в курсе любой родственник. Он часто бывал в гостях и честно признал, пожав плечами, что рассчитывал на упоминание в завещании — но это не преступление, и мало кто сможет его за подобное осудить.

Он спокойно перечислил по именам всех служащих тетушки — управляющего, экономку, личного врача — но не вспомнил имен низшей прислуги.

Об артефакте, переданном на хранение госпоже Аморелии, ничего не знал — по крайней мере, не подал вида. На описание артефакта, озвученное капитаном, лишь пожал плечами — нет, мол, на глаза не попадался.

Последний вопрос капитан задавал исключительно «для порядка», следуя протоколу:

— Где вы были вчера с полудня до четырех?

О точном времени смерти, конечно, пока судить рано, особенно когда причины неизвестны. Но пока патологоанатомы не предоставили другой информации, Вольфгер планировал опираться на указанный Николасом Корвином «послеобеденный сон».

— Пообедал в клубе с приятелем. Обсудил с ним лидийские верфи и перспективы развития кораблестроения и морской торговли, — откликнулся господин Ревенбрандт, предчувствуя скорое окончание неприятной процедуры. — Потом встретился с несколькими деловыми партнерами, если вам будет нужно — могу назвать имена, но рассказывать, о чем беседовали, воздержусь, с вашего позволения. Потом вернулся домой. У отца были намечены деловые переговоры с Вардстонами, я должен был присутствовать.

Вольфгер мысленно вздохнул.

Ему бы куда больше понравилось, если бы лощеный типчик честно признал, что это он задушил тетушку подушкой и снял с ее шеи цацку, чтобы загнать врагам короны и сбежать из королевства в обнимку с прекрасной танцоркой — но увы. Доставлять капитану такое удовольствие никто не спешил.

— Благодарю вас за содействие, господин Ревенбрандт, — объявил капитан окончание экзекуции для племянника покойной. — Распорядитесь, чтобы к нам поднялся доктор вашей тетушки. Не возражаете, если мы и дальше будем здесь работать? Благодарю вас!

Не успевший вставить ни слова Кевин Ревенбрандт прошелся по капитану тяжелым взглядом и вышел, не снизойдя до ответа.

Госпожа старший эксперт осталась сидеть на лиловом диванчике, угощаясь ароматным чаем из белоснежной чашки. Горка безе на блюдце перед ней выглядела нетронутой, да и чая в чашке не убыло.

Что ж, выволочка вроде бы отменялась, но вервольф все равно посверлил негаданную напарницу тяжелым взглядом — чтобы не расслаблялась.

— Не желаете ли все же чаю, капитан Лейт? — светски улыбнулась на этот взгляд Алмия. — Старая карга… о, то есть досточтимая госпожа Ревенбрандт держала исключительно удачный сорт!

Вольфгер призвал на помощь всю ниспосланную волчьими богами кротость и остатки собственной выдержки — и уточнил:

— Мастер, вы помните, зачем вы тут?

— Конечно! Чтобы найти артефакт государственной важности, который вы с Николасом профукали, — легко отозвалась эта с-с-с… светловолосая женщина.

— И когда же вы этим займетесь? — вкрадчиво уточнил вервольф.

— Как только мне доставят мои инструменты. Мы ведь уже говорили об этом с вами, капитан! — И с участливым выражением добавила, — Знаете, такие проблемы с памятью в вашем возрасте, при вашей профессии… Это может быть чревато серьезными последствиями! Да и само по себе тревожный звоночек…

Стерва наслаждалась и даже не давала себе труда скрыть это.

Впрочем, она всегда говорила гадости с удовольствием.

— Не переживайте, мастер. Память у меня, — волк позволил себе показать в улыбке-оскале крепкие зубы, — отличная!

Доктор, прервавший этот обмен любезностями, вопреки ожиданиям Вольфгера оказался не слишком стар. Мужчина, человек, худощавый, остроносый, в строгом костюме, явно пошитом на заказ. Очки в тонкой оправе. Из украшений — только приколотый к лацкану пиджака цеховой символ целителей — кадуцей. Домашний доктор у Аморелии Ревенбрандт — это неплохая карьера в его годы.

— Ваше имя?

— Доктор Тобиас Корнес.

— Как давно вы являетесь личным врачом покойной?

— Год, — доктор снял очки, нервным движение протер их и снова водрузил на нос. — До меня это место занимал мой коллега, доктор Роберт Шейл.

— А почему покойная отказалась от его услуг, вам случайно не известно?

— Видите ли… — доктор Корнес снова снял очки, покрутил их и продолжил, аккуратно подбирая слова, — у госпожи Ревенбрандт был весьма… весьма непростой характер. В последние годы её здоровье существенно пошатнулось, но признать, что она уже не так крепка и вынослива, как прежде, было… выше ее сил. А мой коллега настаивал, чтобы пациентка серьезно пересмотрела образ жизни. Глобально, если можно так сказать...

— Угу, — понятливо кивнул Вольфгер, разглядывая отчаянно нервничающего мужчину. — Целитель Шейл требовал сменить режим, а она, выходит, сменила целителя.

Доктор принужденно улыбнулся. Улыбка вышла кривоватой и невеселой.

— Когда вы видели покойную последний раз?

— При жизни? В прошлый вторник, у меня был назначен визит к госпоже Аморелии — еженедельный осмотр, коррекция схемы лечения, если возникнет такая необходимость. Ничего особенного… — он небрежно качнул очками. — Ничего особенного, плановая встреча.

— А бывали и внеплановые? — вскользь уточнил капитан.

— Да, бывали. Моя работа такова, что мне нередко приходится наносить пациентам визиты в самое что ни на есть неурочное время. Так что… сами понимаете.

Капитан кивнул — понимаю, мол. Что ж тут непонятного — состоятельные клиенты это не только достаток, признание и статус, но и необходимость в любой момент быть готовым явиться на вызов. Да и прочие подводные камни никто не отменял…

— Насколько я понял, именно вы констатировали смерть вашей пациентки?

— Да, — кивнул целитель Корнес. — Это естественно, такова практика. Когда домочадцы госпожи Ревенбрандт обнаружили, что произошло, они вызвали ее личного врача, то есть меня. К сожалению, было уже поздно оказывать какую-либо помощь, к этому моменту госпожа была мертва уже как минимум час. И всё, что я мог сделать — произвести осмотр и выдать заключение, что смерть произошла в результате инфаркта миокарда.

— Скажите, целитель Корнес, кончина госпожи Ревенбрандт не вызвала у вас никаких подозрений?

— Нет, всё абсолютно логично укладывалось в клиническую картину. Видите ли, острый инфаркт миокарда — одно из самых грозных проявлений ишемической болезни сердца, которая наблюдалась у моей покойной пациентки. А госпожа Ревенбрандт… Она несколько небрежно относилась к своему здоровью, пребывая в убежденности, что оно — железное. Несколько ночных вызовов целителя на дом не переубедили ее и не заставили относиться к нему бережнее. Несмотря на мои рекомендации — да и моего предшественника тоже — она категорически отказалась пересмотреть меню, исключив кофе, чрезмерно много работала и, на мой взгляд, злоупотребляла стимуляторами… Да, боги действительно даровали ей прекрасное, крепкое здоровье, и для своих лет она была исключительно бодра. Соблюдай она врачебные предписания — наверняка прожила бы еще долгие годы. Но увы... Так что нет, случившееся меня глубоко опечалило — но удивления не вызвало.

«Ну еще бы не опечалило», — читалось во взгляде, брошенном на целителя мастером Алмией. — «Ее долгие годы — твоя репутация».

Доктор, сосредоточенно протирающий свои очки белоснежным платком, этого взгляда не заметил, а капитан предпочел проигнорировать.

— Какого рода работу госпожи Ревенбрандт вы имеете в виду? — уточнил он у Корнеса то, что показалось ему более интересным, чем мнение госпожи старшего эксперта о конкретном свидетеле в частности и о целителях в целом.

Доктор пожал плечами:

— Я не был посвящен в деятельность госпожи Ревенбрандт. Вам лучше уточнить это у ее управляющего.

— Уточним, — буднично отозвался капитан. — Скажите, а вы не обращали внимание, какие драгоценности носила покойная?

— Не имею такой привычки! — оскорбился доктор. — Я целитель! Украшения пациентов меня волнуют только в том случае, если они влияют на их здоровье! И ваши вопросы...

— Ну-ну, не надо так злиться, — попенял капитан и позволил легкой толике снисходительности проскользнуть в голосе. — Я ничего компрометирующего не имею в виду. Просто вам ведь часто приходилось близко общаться с усопшей? Согласитесь, трудно при этом не заметить, не обратить внимание…

Доктор недовольно помолчал, всем своим видом демонстрируя, сколь неприятны ему подобные вопросы. И обронил:

— Постоянно госпожа Ревенбрандт носила только обручальное кольцо и фамильный перстень. Такой… печатку, на нем еще семейный герб-птичка. Все остальные украшения если и надевала, то от случая к случаю, по крайней мере, я не припоминаю больше… Нет, не припоминаю.

— Я понял, — кивнул капитан Лейт, которому до оскорбленных чувств целителя Корнеса не было никакого дела. — А вот эту подвеску вы когда-нибудь видели?

На листке, который он протянул допрашиваемому, был рисунок, сделанный мастером Алмией еще в карете — артефакт «Волчье сердце», изображенный в масштабе один к одному.

И капитан по памяти процитировал Николаса Корвина:

— Медальон в форме стилизованного сердца, покрыт мелкими прозрачными камнями, в круглом навершии желтый топаз, длинная цепочка из мелких серебряных бусин…

Доктор внимательно изучил рисунок мастера Алмии — набросок, сделанный на весу, считай, «на коленке», но тем не менее, на диво реалистичный и подробный. По крайней мере, капитан не сомневался, что если бы увидел это украшение вживую хоть раз — то по этому наброску непременно узнал бы. Тобиас Корнес же медленно покачал головой — сначала в одну сторону, потом в другую.

— Не припоминаю, чтобы я видел эту вещь на госпоже Ревенбрандт. Ни в плановый визит, ни… позже.

— Постарайтесь вспомнить, — мягко надавил капитан. — Вы осматривали тело покойной в поисках признаков жизни, проверяли пульс, смотрели зрачки… Ну же, неужели вы не обратили бы внимание, есть у пациентки что-то на шее или нет?

— Нет, — с сожалением ответил доктор, — не обратил. Если украшение было под сорочкой… То, простите, под сорочку я не заглядывал! Мне, как квалифицированному магу-целителю, для констатации смерти достаточно свидетельства собственного дара. Ну, и для соблюдения процедуры — пульса. К тому же, — доктор поднял вдруг голову, — если цепочка длинная, то госпожа Ревенбрандт перед сном вполне могла ее снять. Более того, в ее состоянии украшение на длинной цепочке было бы разумно снять перед сном, — голос целителя окреп, и он уже уверенно протянул Вольфгеру набросок. — А в ее шкатулки я не заглядывал.

— Благодарю вас за сотрудничество, — отозвался капитан. — Вы оказали неоценимую помощь следствию. Если вас не затруднит, пригласите, пожалуйста, следующего свидетеля.

— Да, конечно, — пробормотал целитель, с явным облегчением поднимаясь с дивана и покидая кабинет ныне покойной Аморелии Ревенбрандт.

— Пятнадцать лет! Пятнадцать лет я была в доме госпожи Аморелии экономкой! — сухопарая женщина я строгом чопорном платье героически сдерживалась, стараясь не шмыгать носом, и вытирала белоснежным платком заплаканные глаза.

Когда доставили, наконец, инструменты госпожи старшего эксперта, и она лишила капитана своего очаровательного общества (а до того в каждом перерыве между свидетелями находила возможность загнать в капитанскую шкуру колючку) — вервольф облегченно вздохнул. Присутствие госпожи старшего эксперта не то, чтобы мешало — но, определенно, отвлекало. Даже такое умеренное.

Теперь же, судя по звукам, Элисавифа Алмия попросту перебирала старинный особняк по камешку, от чердака до подвалов — и это обстоятельство вервольфа более чем устраивало. Со всех сторон.

Капитан вздохнул.

Допросы шли своим чередом.

К этому моменту он успел снять показания не только с племянника и целителя, но и со всей челяди. Последней только что была допрошена и отпущена кухарка.

Капитан потер лицо руками — сейчас посидит минутку и выйдет узнать, как там дела у парней.

И у дамы. Конечно же — и у дамы.

Может, она уже нашла этот богами проклятый медальон, и он напрасно тут мучается?

«Размечтался!» — оборвал вервольф сам себя и вышел из кабинета Аморелии Ревенбрандт.

В целом, допрос управляющего подтвердил показания племянника, а камеристка и экономка не поведали ничего, что заставило бы капитана усомниться в словах племянника, управляющего и доктора. Перекрестный опрос противоречий и явных несостыковок не выявил, а потому Вольфгер Лейт покинул кабинет покойной пусть и после хорошо проделанной работы, но без удовлетворения от оной. Дело все больше напоминало ситуацию «поди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что».

— Сержант Кост, — окликнул он подчиненного, как раз спускающегося по лестнице в центральный холл. — Доложи.

— Следов взлома нет, — еще на ходу, приближаясь, принялся отчитываться Руперт. — Ни механических, ни магических. Хотя с магическими, как утверждает Алекс, не разберешь. Может, и было что. Покойница активно практиковала, да еще и в области весьма специфической — природница же. Могло и затереть.

Лейт кивнул. Оба в общем-то понимали, что скорее всего никто в дом действительно не вламывался. Алекс Корнвел, маг отделения, работу свою знал, но любил перестраховываться и стелить соломку — я ничего не нашел, но если что-то было, а я не нашел, то это не я дурак, а «специфика магии»! Вольфгер, помнится, пока не приноровился к этой особенности ценного специалиста, все дергался — а вдруг и правда он там чего проглядел!

Лицо у Руперта вдруг сделалось какое-то плутоватое.

— И вообще, пока вы с госпожой экспертом чаи распивали («Вот заразы! Глазастые, значит?!» — недовольно подумал Вольфгер с противоречивым ощущением гордости), мы тут в поте лица трудились. Опросили соседей и проверили весь персонал на предмет другой булавки. Это, конечно, не так приятно, как с госпожой Алмией чаевничать, но зато и результаты есть. То есть нет. То есть результаты есть — булавки нет. Ну, то есть…

— Следов ментального воздействия на слугах не обнаружено, — подсказал Вольфгер.

— Так точно, — вытянулся во фрунт сержант и совсем уж мерзко осклабился.

Где-то в глубине души Лейт подозревал, что на результаты его противостояния с госпожой экспертом в отделе делаются ставки и срываются нехилые куши. Но не был уверен, что хочет знать, кто и на что именно ставит. А дружелюбные подначки подчиненных, прекрасно знавших, что можно себе позволить, а какую черту переходить не стоит, сносил с тем же спокойствием, что и колкости Алмии.

— Дальше?

— Дальше — обыск. Уже начали. Физический ведут Швайц и Линдельфильд. Госпожа эксперт попросила человека в помощь, я выделил, — конец фразы прозвучал с легкой вопросительной интонацией, и Лейт снова кивнул — правильно сделал.

— Ну работайте. Я съезжу к…

Договорить он не успел, потому что те, к кому капитан собирался съездить, и сами заявились в особняк в полном составе.

— Следов насильственной смерти нет, — с ходу «осчастливил» капитана этим знанием Эдварс Риверсон. — Точнее тебе уже трупорез скажет, я вообще тело у этих, с позолоченными шилами в задницах, еле выцарапал. Они как услыхали про вскрытие — так вскипятились, орать начали. Я их послал.

— Куда? — с замиранием сердца уточнил Вольфгер — хорошие следователи на дороге не валяются, уволят этого, а кого пришлют? То-то же. Не берегут подчиненные нервы начальственные, ох не берегут…

— К Валлоу.

— Цензурно хоть?

— Обижаешь, капитан! — оскорбленно протянул Риверсон с печальной рожей — мол, нецензурно хотелось, но сохранить работу хотелось больше. Дети, жена и теща, мать ее, и всех их надо кормить! — Но вообще, обошлось вроде. Брат покойной предложил детям не устраивать истерику, вспомнить про воспитание и хваленую родовую выдержку. Словом, для прощания они, вроде, в срочном порядке восковую куклу уже организовывают. И надо старику Косту поторопиться со вскрытием, а то если они к похоронам свою бабку не получат, закопают его — или вместе с ней, или вместо нее! Нервные они, эти аристократы, жуть! Может, госпожа Алмия им из своих запасов солей нюхательных отсыпет, а? Кстати, Лейт, ее надолго к нам приквартировали? Я не то, чтобы возражал, но может, можно махнуть змеищу на Шантея? Не глядя? А то я прямо опасаюсь за ваше, капитан, душевное равновесие…

— За премию свою опасайся, — душевно посоветовал Вольфгер, внутренне скрипнув клыками — сговорились, изверги! — И иди ты уже…

— Цензурно, капитан, цензурно…

— На обыск!