Глава 30. Поцелуи
Оказавшись в межкомнатном коридоре, скрытом от посторонних глаз, одним резким движением Дамиен разворачивает меня лицом к себе:
- Я не позволю тебе делать ЭТО со мной!
- Это? – язвлю. - Позволь поинтересоваться, что именно подразумевается под загадочным «это»?
- Ты знаешь!
Его взгляд – засасывающая воронка, чёрная дыра во всей своей мощи и способности искажать пространство и время. И в этом месиве чувств, мыслей, эмоций доминирует одна – боль.
Ему больно, чёрт возьми! Стрела попала в цель, в самое яблочко! Если бы сейчас со мной была моя камера, я бы запечатлела снимок века: «Поверженный монстр молит о прощении, обещая, однако, скорую расправу». О да! Именно так. Ибо они, монстры, физиологически не способны страдать в одиночку.
Я знаю… А что, собственно, я знаю? Только то, что может сделать с душевно больным усмешка в лицо. И я смеюсь. В голос. От души. Ладно, признаю, это был момент малодушного триумфа. Взять верх и не рассмеяться? Я бы себе никогда этого не простила.
Внезапно слышу хлопок. Даже не так: треск сэндвич панели бывшей до этого мгновения стеной. Он ударил тыльной частью ладони, сжатой в кулак, о стену справа от моей головы! И этого ему, очевидно, показалось мало, потому что секундой позже обе его открытые ладони ударяют ещё раз о несчастную стену по обеим сторонам моей не менее несчастной, до смерти перепуганной, головы.
- Ты ведёшь себя так же, как твоя мать!
- А как ведёт себя моя мать?
Я бы хотела, чтобы мой голос был громче. Чтобы он был увереннее и смелее.
- Ты и сама хорошо это знаешь!
- Нет, не знаю! Скажи мне!
И теперь я, кажется, достигаю желаемого уровня громкости:
- Ну же! Давай! Скажи всё, что думаешь, будь мужиком! – подначиваю.
И он не выдерживает!
- Шлюха! - шипит. - Твоя мать – шлюха, и ты, похоже, тоже! Но я не позволю этого в моем доме! Ясно?! Хочешь творить такое, убирайся вон!
Я не знаю, чего он ждёт в ответ на эти слова, и ждёт ли вообще. Меня душат слёзы, но не от обиды: ничто не сводит с ума так, как правда. Да, моя мать прыгнула в постель к его отцу, когда земля на могиле моего ещё не успела высохнуть. Да, её частые отъезды в Ванкувер говорят только о том, что эти отношения начались ещё при его жизни. Да, она наплевала на своего больного мужа и завела роман на стороне. Она бросила меня, в конце концов! Променяла родную дочь на перспективного мужика! И Дамиен, конечно же, всё это прекрасно знает. Но понимает ли он, насколько больно мне? Да ему плевать! Всегда было, всегда будет.
Я беззвучно рыдаю, потупив взгляд, спрятав его где-то между собственными носками и отчаянно надеясь, что Дамиен каким-то чудом не заметит моих слёз.
Мне нечего ему ответить, потому что он прав почти в каждом своём утверждении, мне нечем крыть, и самое большое желание - чтобы он поскорее ушёл. А я сейчас зайду в свою ванную, наберу воды и утоплюсь…
Но Дамиен не уходит, он даже не медлит, а просто стоит.
Внезапно его агрессия обрушивается одной только фразой:
- Посмотри на меня!
И тут же тает в более тихое:
- Посмотри мне в глаза!
И шёпотом:
- Посмотри!
Мой взгляд тяжёл, в нём паника, граничащая с ужасом. Адреналин, закипающий от страха и… другого чувства. Грёбаного другого чувства, в котором я не признаюсь себе. Никому, ни одной живой душе. И неживой тоже.
Но он знает. Он знает и жарко дышит мне в лицо. Я впервые так близко и чётко вижу каждую его черту: тёмные, почти чёрные глаза, умещающие все до единой отрицательные эмоции и то, в чём он сам, похоже, не готов признаться; едва заметную щетину на его подбородке, совсем не по-мужски, а, скорее, по-детски идеальную кожу на щеках, тонкий нос, и родинку почти у самого его уха. Да, ту самую.
А смотрит он на мои губы. Так долго и так завороженно, как никто до этого.
Freya Ridings - Lost Without You (Live At Hackney Round Chapel)
Наши глаза, наконец, встречаются, как он и хотел, и я не вижу в них того, что должна: нет злости, нет ненависти, нет желания мстить. Это тот же взгляд, который так цепко держал меня в кафе аэропорта, столько раз скользил и прятался в школе, на гонках, на нашей кухне – везде. Мы зависаем в созерцании друг друга, заглядывая в самую глубь, боясь пошевелиться, нарушить то странное поле, которое так плотно обнимает обоих, заставляя приблизиться.
И именно эта томительность, ожидание, неспешность в самом сокровенном уничтожают всю суетливость эмоций, весь их отрицательный накал, всё, лишнее, ненужное тает, рассыпается мелким пеплом. Остаёмся только мы и наши губы:
- Дамиен… - выдыхаю.
- Ева…
Кажется, мы коснулись друг друга… Впервые за всё время, за всю нашу историю коснулись друг друга без ненависти и сделали это губами. Одно невесомое, случайное касание, и вот его лоб уже тяжело упирается в мой.
Мы оба понимаем, что сейчас будет, оба ждём, оттягиваем, но знаем, что неизбежное неизбежно:
- Ева… - и я теперь точно знаю, чьё это имя.
- Ева … - он почти стонет дыханием, одному ему понятной мукой.
- Ева…
Я не сразу понимаю, что происходит. Вернее, понимаю, но…
Он целует. Мои губы своими. Не жёстко и кусая в кровь, как пишут в книжках или показывают в кино, нет! Он целует так, как целовал бы свою девушку, наверное.
Одно единственное захватывающее движение и Дамиен замирает, не отрывая своего рта от моего. Его дыхание – полнейший бардак, несмотря на явные усилия успокоиться и унять лихорадочные вдохи и выдохи. И, конечно, его глаза открыты, как и мои.
Триумф не всегда бывает сладким, и мой, на этот раз, с горечью. Как полынь и клубника. Как шоколад с чёрным перцем. Только вкус у него – мятный. Не знаю, что Дамиен пил на этой вечеринке и пил ли вообще, но во рту у него - мята.
Наконец, он обхватывает обеими ладонями моё лицо и, закрыв глаза, целует мои губы со всем напором, какой только можно себе представить.
Я в ступоре, в полнейшей прострации, в отрыве от Земли и понимания сути происходящего.
Мой спутник ушёл в тень – связь с разумом утеряна.
А он всё целует…
И, чёрт возьми, так меня ещё никто не целовал! С такой экспрессией, с чувством обнимая мои губы своими, прижимаясь и отпуская, едва касаясь языком или давая ощутить его настойчивость. Приглашая открыться, поддаться, впустит его в себя. Это даже не приглашение, это зов: громкий, звонкий, пронзительный. Искренний и отчаянный.
Я не могу дышать, мыслить, существовать в прежних рамках, понятиях и категориях. Моё сердце бьётся о рёбра, отдаваясь гулом в висках, животе, в самой нижней его части, где сладкая тяжесть стекает вибрациями в ноги, подкашивает колени.
И я хочу только одного: чтобы происходящее никогда-никогда не кончалось.
Моя ладонь ложится ему на грудь, и я не пытаюсь его оттолкнуть, нет, мне страшно спугнуть то необычно яркое чувство, которое разливается в моих внутренностях, звенит в ушах, шумит в голове так, будто я могу слышать ток собственной крови.
Из-за этого жеста, совсем небольшого моего шевеления, Дамиен словно просыпается от глубокого волшебного сна, сбрасывает чары и резко отталкивается. Бросает меня…
Именно бросает, потому что одиночество ещё никогда так остро не жгло сердце: в эти мгновения мы были вместе. Пусть недолго, пусть жалкие секунды, стирающиеся вечностью в ничто, но они были. И пока длился наш спонтанный, непредвиденный поцелуй, я впервые в жизни ощутила тепло другой души. И от этого тепла мой контроль расплавился, уступив место головокружительной эйфории.
Но всё так же резко закончилось, как и началось. Мои глаза открываются, чтобы столкнуться с реальностью, увидеть затуманенный чёрный взгляд, ускоренно возвращающееся сознание.
Вернувшись в своё обычное уравновешенное состояние, Дамиен сжимает переносицу, прикрыв глаза:
- Прости…
Он не утруждается закончить фразу, обрывает её и, резко развернувшись, быстро исчезает на лестнице. А я не знаю, за какую из сотен мыслей в собственной, всё ещё пьяной голове, ухватиться.
Простить?
За что? За ласку? За самый невероятный, чувственный, трепетный поцелуй в моей жизни?
Или за звание «шлюхи в его доме»?
Странная вещь: я стою, подперев стенку и… плачу.
Не из-за «шлюхи».
Не из-за расстроенного свидания с Крисом.
Не из-за скандала и уж точно не из-за поруганной своей чести.
Я плачу от тоски по теплу его губ, их ласкам, таким мягким, нежным… и таким мужским… Так отчаянно, оказывается, мне нужным!
- Я больше не испытываю к тебе ненависти… - говорю себе. – Кажется, я люблю тебя, Дамиен…
Смотрю ему вслед, вижу лестничный пролёт, освещённый тусклым светом, слышу смех и вопли вечеринки и повторяю тысячи раз одно только имя:
- Дамиен… Дамиен… Дамиен…
Я словно дышу им, каждый звук в нём полон магии, заставляющей моё сердце биться всё сильнее и сильнее. Грудь давит и распирает одновременно, но боль сладкая и… такая желанная. И с каждым выдохом «Дамиен» мне становится легче.
Дамиен
Слетаю по лестнице, прижимая руку к собственным губам, словно стремлюсь сохранить нечто важное, то, что хочу скрыть от людей.
Перед глазами всё те же лица, те же фигуры.
- Пошли все вон и быстро! – резко сообщаю своё желание.
- Дам… - Мел больше не улыбается, в ней нет ехидства. – Я могу остаться? – спрашивает.
- Нет. Дверь там, - показываю.
- Ты реально придурок, Дамиен! Твоя сестра права, - Рон прикладывает к скуле утащенный из нашего морозильника пакет с голубикой.
- Можешь оставить это себе, и проваливай, - повторяю.
Кое-кто уже понял, что я не шучу и не настроен на уговоры: дверь открывается и закрывается, выпуская моих гостей. Но только не Кристиан: настигаю гада уже на лестнице, хватаю за футболку так, что та возмущённо трещит по швам:
- Ты не охренел ли? – интересуюсь.
- Я проверю, как она! – отвечает без тени беспокойства.
- Она в своём доме, в своей комнате, в полнейшем порядке и безопасности, можешь быть уверен! - цежу сквозь зубы.
Ненавижу его рожу, ненавижу!
- Не уверен, - та же непоколебимость в голосе. – Пока в этом же доме есть ты, Дам…
В этот момент моя выдержка даёт слабину. Да, я давно хотел это сделать, ещё с тех пор, как он впервые приблизился к ней на гонках. Ещё в тот вечер у меня возникло желание размазать его рожу по новому покрытию трека. Он никогда мне не нравился этот, так называемый брат моей так называемой девушки. Бывшей.
Кажется, я врезал ему с такой силой, будто желал избавиться сразу от обоих. И я бы точно отбил ответный удар его кулака, если бы не накинувшийся сзади вопящий Рон:
- Да какая муха тебя укусила, Дам? Успокойся уже!
Жду, пока боль в животе утихнет, и собираюсь с мыслями:
- ЕЁ, - показываю взглядом вверх по лестнице, - не трогайте оба! Это ясно?
- А ты кто такой? Папа её? Или Господь Бог?!
- Крис, не зарывайся, она же - типа его сестра. Братские чувства у чувака взыграли. Тебе не понять, - делает заключение мой лучший друг.
- Да какие они на хрен родственники? Не больше, чем мы с тобой!
- Слууушай! - лицо друга изображает внезапное озарение.
- Только сейчас понял? Ну-ну… - у Криса постстрессовый приступ смеха.
- Дааам?! Ты что, запал на неё, что ли?
- Заткнитесь оба, - предлагаю.
Мы втроём молчим, и через время я уже осознаю себя сидящим с банкой пива в руках, незаметно вручённой Роном.
- Знаешь что, Крис, - начинает Рон, - я думаю, тебе сейчас стоит притормозить.
- С чего это? Он с моей сестрой, в чём проблема?
- Проблема? Ты серьёзно? Посмотри на него!
Мгновенно расправляю плечи, хотя скрыть то, что происходит в душе, практически невозможно.
- Ей решать, с кем быть. Это будет справедливо. И честно, - не унимается Крис.
- Только не говори, что и ты тоже по уши! – Рон словно не верит сам себе.
- А почему нет? Ева потрясающая, непохожая на других. Самая независимая, непредсказуемая. Она особенная во всём, и я хочу её с того момента, как увидел…
Договорить он не успевает, потому что от слов «хочу её» я снова теряю душевное равновесие. Удары в голову, в живот, в рёбра, но физическая боль не способна вытеснить ту другую боль, от которой так ноет в груди вот уже столько чёртовых недель. Глаза Криса светятся ненавистью и агрессией как у бешеной собаки, и я понимаю, что мы оба с ним на одном и том же крючке. Прежде чем Рону удаётся нас разнять, каждый получает достаточно увесистых доводов в непоколебимости намерений. И я решаю не терять времени:
- Валите оба по домам!
Да, у меня есть козырь, и я собираюсь им воспользоваться.
{John Lucas Scatter My Possessions }
Нахожу в гараже чёрные полиэтиленовые мешки и занимаю голову и руки уборкой, стараясь не думать о ноющих рёбрах и животе.
К трём утра дом приобретает свой обычный вид, я принимаю душ, любуясь на синие разводы на собственном теле, и заваливаюсь спать.
Но глаза не закрываются. Перед ними её заплаканное лицо, и мне невыносимо думать о своём оскорблении. Извинился, но на душе кошки скребут: зачем вообще рот свой открыл? Зачем сказал то, что говорить нельзя? Я ненавижу её мать. Я ненавидел её саму и хотел бы ненавидеть дальше, но… перед глазами её губы, во рту их вкус, и, чёрт возьми, как же тяжело удерживать своё тело в этой постели, когда в каждой клетке зудит желание плюнуть на всё, рвануть вниз, выломать дверь в её комнату и…
И что?
И снова целовать её губы. Много. Долго. Жадно. Так, чтобы нацеловаться уже, наконец.
А потом будь, что будет.
За окном снова шумит дождь. Тихий умиротворяющий шелест.
Поднимаюсь и как есть, в одних только штанах, выхожу на свой балкон.
Конечно, я сразу же вижу её – стоит в белом махровом халате на своей террасе прямо подо мной и, закрыв глаза, наслаждается тем, как прохладная дождевая морось орошает её лицо. Я вижу каждую черту, нежность кожи, каждую каплю, стекающую по переносице, щекам, губам… Особенно губам. У меня останавливается сердце, я перестаю дышать и готов умереть на месте, только бы не выдать себя, не спугнуть её, продлить это мгновение насколько возможно.
Когда её веки открываются, она видит меня, но не двигается. Я, совершенно ополоумевший, нависаю над ней, перекинувшись через борт своего балкона, Ева стоит внизу, вцепившись в поручни террасы - мы замерли в созерцании друг друга, глаза в глаза - магия, непреодолимая сила притяжения. И у меня снова появляется уже знакомое чувство, будто я в реке, и её тёплые, ласковые воды несут моё расслабленное тело навстречу чему-то необыкновенному, желанному. Давно желанному.
Tycho - Plains
Ева
Моё сердце колотится так громко, что я боюсь, его услышат на соседней улице. Не выдерживаю и опускаю голову, отчаявшись ухватить хоть одну из тысяч мыслей, мелькающих в моей голове, самая частая из которых: «Он тоже не спит? Почему он не спит? Почему он до сих пор не спит, ведь уже почти половина шестого утра?!».
Одно быстрое движение - Дамиен резко перебрасывает ноги через борт своего балкона и спустя мгновение уже стоит передо мной. Он раздет по пояс, его домашние светло-серые штаны уже намокли, но не так сильно, как я. И он делает то, чего я меньше всего ожидаю – обнимает. Его сильные руки заключают мои плечи в мягкое кольцо, мой нос оказывается уткнутым в его ещё тёплую, но уже мокрую грудь, и, вдыхая непривычный запах мужского геля для душа, я молюсь Богу, прошу его о том, чтобы всё это не было розыгрышем. Чтобы происходящее не оказалось глупейшей шуткой или просто сном. А если, всё же, это сон, то я хочу спать вечно...
Я зажимала в себе это упрямое чувство слишком долго и слишком жестоко, но теперь оно вырвалось наружу: израненное, измученное, кровоточащее рваными царапинами от колючей проволоки моего благоразумия и упрямства. Но оно такое огромное, необъятное! Я ощущаю его везде, повсюду, оно во мне и вокруг меня, в моей груди, ладонях, пальцах, в глазах и даже в носу, но больше всего его на моих губах…
Мне страшно. Мне до безумия страшно, что Дамиен отнимет руки и скажет, что всё это было каким-нибудь идиотским спором. Этот страх парализует настолько, что я не могу дышать: так и стою, затаив дыхание, прижавшись щекой к горячей, пахнущей мускусом и мылом коже.
- Ты вся мокрая… нравится мокнуть?
- Да…
- Чтобы заболеть?
- Чтобы у тебя был повод прийти и вылечить…
И я слышу это бум-бум, бум-бум в его груди. Размеренное, спокойное, искреннее. Так не бьётся ложь, жестокость, вероломство. Так бьётся сердце, и почему-то я ему верю. В эту секунду, в этот момент мой страх рассеивается, и я совершаю свой первый глубокий вдох, открывая замки, распахивая настежь двери, чтобы впустить его полностью – моё чувство. Я дышу, и я люблю.
Прижимаюсь всем своим телом к его мокрому, сильному, обнимаю его обеими руками, тянусь, стараюсь обхватить как можно больше и для этого даже встаю на цыпочках. Закрываю глаза и впервые отпускаю себя, позволяю раствориться, отдаться тому, к чему так безумно тянет.
И меня встречают именно так, как было написано в моих девичьих сказках-грёзах: мягкие замёрзшие губы целуют мои веки, брови, скулы, и делают это настолько нежно, осторожно, будто я – и не я вовсе, а несбыточная мечта. Эти неугомонные, но пока ещё робкие губы любят мои глаза, нос, щёки - они повсюду, но больше всего их на моих губах. Мы не целуемся, нет, мы познаём друг друга медленно, неспешно, осторожно, не замечая, что дождь усилился, что оба промокли, что уже почти рассвело, и скоро начнут просыпаться соседи.
Дамиен развит физически и так красив... Мои ладони скользят по его плечам, бицепсам, предплечьям, пальцы растирают дождевые капли и струйки по груди, прижимаясь к которой я чувствую себя маленькой хрупкой птицей.
Он удивлён и, может быть, даже шокирован такой откровенностью моих действий, но я не знаю, что будет дальше, что ждёт меня завтра, и сегодня, пока он мой, хочу трогать его, гладить, узнать, каков он на ощупь, насколько упруги его мышцы, как много нежности в его поцелуях и силы в объятиях…
Меня пробирает дрожью, но не от холода, а снова от страха, от панической боязни проснуться, и осознать, что всё происходящее – извращённая игра моего воображения.
Дамиен обнимает крепче, уткнув мой нос в собственное плечо, словно знает, в чём именно я нуждаюсь и даёт всё, что необходимо: и поцелуи, и объятия, и время. А я так устала от одиночества, от полнейшего отсутствия в моей жизни человеческого тепла и ласки, что все принципы готовы сдаться. Его горячая ладонь медленно сползает по спине, задерживаясь на пояснице, обжигая, умножая ту самую сладко тянущую боль в нижней части моего живота:
- Ева…
Его голос - самый важный во всей Вселенной, самый восхитительный, самый сладкий в природе звук.
- Ева…
И это бархатное, томно растянутое «Ева» окутывает всё моё существо мягким покрывалом интимности. В нём так много всего, что мне не нужно слов, признаний, заявлений. Всё, что необходимо знать, я слышу в каждом выдыхаемом им звуке, во вкрадчивом шёпоте, в растянутом «А», в восхищённо - возбуждённом «Е». Дамиен раз за разом повторяет моё имя, будто заговаривает, заколдовывает, и я и в самом деле чувствую, как волшебство его касаний, поцелуев, ласк усмиряет мой нрав, растушёвывает сомнения, выпускает на волю то чувство, которое уже невозможно давить.
- Ева…
- Да?
- Я не хотел оскорблять тебя… и твою мать тоже. Я так не думаю, не считаю ни тебя, ни её… Прости!
- Прощаю…
Не успеваю опомниться, как оказываюсь в крепких руках, проплываю свою комнату, лестницу наверх, попадаю в просторную мансарду и приземляюсь на его огромный икеевский матрас.
Дамиен стягивает с меня мокрый халат, оставляя в трусах и майке, и укрывает своим серым пушистым одеялом. Моё сердце замирает, мозг лихорадочно обдумывает варианты, отвергая подозрения и призывы разума. А Дамиен, тем временем, скидывает свои, почти насквозь промокшие, штаны, и, совершенно не стесняясь тёмно-синих боксеров, залезает ко мне, укладывается рядом, прижавшись всем телом.
Мы, две ледышки, обнимаем друг друга всем, чем можно обнять, и замираем, стараясь согреться. Я чувствую губы на своём виске, тёплое дыхание, удары сердца под моей ладонью. Слышу бесконечный Ванкуверский дождь за окном, который неугомонно шепчет нам обоим:
«Спешите! Спешите! Спешите! Любите, любите, любите! Пока молоды, пока можете…»
Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на притихшего Дамиена, и вижу, как плотно сжаты его веки, как расслабленно приоткрыты губы – он спит. Именинник погрузился в сон в полном безмятежном спокойствии и доверии. Вчера ему исполнилось только девятнадцать лет…
Кладу голову на его плечо, закрываю глаза, и мягко проваливаюсь вслед за ним, смутно слыша размеренное биение наших наивных сердец.