Глава 15

Тойтека мыли.

Долго мыли, хотя он-то был чище многих благодаря моховой оболочке. А вот от Кахрая разило болотом, и запах этот после ванны лишь усилился, сделался резким. Кахрай сам себя обнюхивал и морщился. Если бы Тойтек мог говорить, он бы объяснил, что вирганкские водяные лилии славятся своим соком, прозрачным, не оставляющим следов, но на редкость пахучим.

Их ради сока и выращивают.

А сбор ведут в костюмах повышенного уровня защиты, потому как и капли хватает, чтобы неприятный запах надолго привязался в коже. Правда, стоило цветку распуститься, и запах исчезал, но Кахрай явно неплохо потоптался по вегетирующим побегам. Так что пахнуть ему еще долго.

Но Тойтека не спрашивали, и вообще…

— Повезло, — Кахрай разминал затекшие мышцы, и теперь его руки не причиняли боли.

Почти не причиняли.

— Пройди мы чуть дальше или остановись чуть раньше, упали бы не в болото. Дальше идут скалы, а с высоты пяти метров падать на камни — так себе удовольствие, — пальцы уперлись куда-то в основание шеи, и Тойтеку показалось, что еще немного, и шея эта просто хрустнет.

Но нет.

Удержалась.

— А чуть ближе — почва, что помягче, но все равно… вот не понимаю одного. Зачем оно надо было? — он переместился ниже по позвоночнику, задержавшись на пояснице, которую Тойтек теперь чувствовал, что его вовсе не радовало. — Она должна была понимать, что кресло защищено. И как раз ты бы вполне спокойно пережил падение. Разве что надеялась внизу добраться? А я тогда?

Кахрай замер, но ненадолго. Перехватив руку Тойтека, он резко поднял ее вверх и крутанул.

— Не шипи. Мышцы оживают, что хорошо. Я обещал, что ты на ноги станешь, — это было произнесено с той мрачной обреченностью, которая заставила Тойтека поежиться.

Мысленно.

— Если я ошибся, и она не при чем? Тогда… все равно ерунда. Видел, как плавает? И главное, никакой паники, никакой истерики. Даже потом. Есть люди, которые в острые моменты сохраняют спокойствие. Особенность нервной системы. Так мне объясняли, но их потом накрывает. А эта…

Вторая рука натянулась до предела.

— Ненормальная реакция.

— Зсн…ла?

— Знала? Думаешь, подстроила все? И разговор этот… она зависла над болотом. Ждала? Чтоб мягче падать? — оставив руки в покое, Кахрай принялся выкручивать ноги. — Зачем? Войти в доверие? Это самый простой способ сблизиться. Вечером придет сказать спасибо… там, глядишь, и не только сказать.

Он вдруг замолчал, а движения сделались мягче. И Тойтеку это совершенно не понравилось. Почудилась этакая позорная двусмысленность.

Совершенно недопустимая двусмысленность.

Он даже закряхтел, попытался шевельнуться и, что удивительно, даже получилось, но был остановлен могучей ладонью, которая крепко и ласково придавила его к массажному столу.

— Лежи… живчик, — проворчал Кахрай. — Никуда я от тебя не денусь. И рыжая эта… тоже не денется.

Почему-то последнее обстоятельство Тойтека совершенно не обрадовало.

— Как прибудем, — пальцы пробежались по позвоночнику, надавливая на одному Кахраю известные точки. Причем так надавливая, что еще немного и этот позвоночник хрустнул бы. Но Тойтек терпел. — Как прибудем… загляну к ней. В гости, так сказать… посмотрим, чем она дышит.

— Думшь?

Тойтек впервые смог почти произнести слово.

Целое, мать его, слово.

А раньше-то речи читал. Как тот доклад о вирус-специфических белках, что образуются на поверхности мышечных волокон при ангденской лихорадке. Полтора часа, между прочим, вместе с вопросами если.

И бурные аплодисменты.

Собственная рука вяло хлопнула по поверхности стола. И Тойтек дал себе слово, что больше никогда… если поправится, конечно, ибо в ином случае клятва напрочь была лишена смысла. Так вот, он больше никогда и ни за что не свяжется с женщиной, сколь бы хороша она ни была.

Особенно, если будет хороша.

Или плоха.

И вообще… в древности, матушка говорила, великие мыслители блюли целибат и оттого только величия прибавляли. Вот и Тойтек прибавит.

Величие, оно никогда лишним не было.

— Думаю, сидеть не станет. Во-первых, это подозрительно, а она должна понимать, что интерес определенный вызвала, а с ним и внимание. Во-вторых, мы вместе спустимся на поверхность.

— И?

Его опять перевернули, на сей раз на бок, свернув в какое-то на диво неудобное положение. Тойтек даже почувствовал, как стремительно затекают в этом положении ноги.

— И потом тебе станет дурно. Климат не подойдет. Или еще чего. Вот мы и вынуждены будем вернуться. Извинимся даже.

— А…с…ли…

— За нами? Нет, чтоб молодая да красивая, никогда-то за пределы мира не вылетавшая, по доброй воле покинула чудесный Каярский базар? — Кахрай поднял Тойтека и усадил.

Отпустил руки.

— Мы не настолько жестоки…

Тело вяло трепыхнулось в попытке восстановить утраченные рефлексы, но не сумело и, перекосившись, медленно, печально поехало влево. Впрочем, упасть Тойтеку не позволили.

— Надо же, — задумчиво произнес Кахрай. — А мне показалось, тебе получше.

— Не… пкз… сь…

Ему и вправду было лучше. На смену пустоте, в которой висел его разум — именно так Тойтек ощущал себя еще неделю тому — появилась протяжная ноющая боль. И боль эта изрядно докучала. Он вдруг начал чувствовать, что закаменевшие мышцы голени, особенно левой, что зуд между лопатками, что жжение на коже, там, где прикосновения Кахрая были на диво неаккуратны.

— Тогда хорошо.

Наверное.

— А теперь отдыхай, — Тойтека перенесли в кровать и заботливо укрыли одеялом. — Умаялся… умник.

Почему-то обидеться на умника не получилось.

И ладно.

Струну лайнер покинул глубокой ночью. Лотта открыла глаза — ощущение, несмотря на поле, было не из приятных, а стало быть, сходили, не до конца загасив основные. Или защитное поле приглушили. Или и то, и другое разом. Решили, что раз пассажиры спят, можно слегка сэкономить на маневрах и топливе?

Лотта поморщилась.

Она даже знала, у кого закажет аудит… и проворчав:

— Я вам наэкономлю… — перевернулась на другой бок. Стоило закрыть глаза, и Лотта провалилась в сон. Причем сон весьма странный.

В нем меднокожий дикарь с до боли знакомой физией, потрясал грудью, утверждая, что более могучей Лотте не найти, и предлагал потрогать зерцало его мужественности.

Лотта отказывалась, утверждая, что еще пока не готова. Еще не все книжки прочитаны. И вообще, ей, чтобы зерцало чужое потрогать, с мыслями собраться надо. В общем… странный сон.

А главное, так и не понять, согласилась она в итоге или нет? Но проснулась Лотта с больной головой. И даже не хотела выходить к завтраку, но взгляд упал на лилию, что весьма неплохо чувствовала себя в вазе, и Лотта передумала.

Заодно вновь же пометку сделала, ибо ваза была мало того, что пластиковой, так еще и отвратительного качества. С одной стороны она треснула, с другой поблекла. Не ваза эпохи Вторых Звездных открытий, а сущее недоразумение.

Но лилии понравилось.

За ночь цветок разросся, раздался, и светлые лепестки поплотнели, да и оттенок появился донельзя милый, бледно-розовый. Словно лилия заглянула в Лоттины сны и донельзя смутилась.

— Это просто сон. И гормоны, — сказала Лотта цветку и своему отражению, которое выглядело еще более взбудораженным, чем несчастный цветок. Волосы торчали мелкими пружинками, и в отсутствие личного парикмахера разворачиваться или хотя бы укладываться в подобие прически эти пружинки не желали. Глаза горели.

Веснушки на щеках тоже.

— У меня ведь тоже могут гормоны быть. Я ведь живая, да…

Сетчатая юбка поверх длинной туники и брюк в обтяжку завершили образ, который, как ни странно, Лотте понравился бы. Она даже повесила на шею нить красного ифаррского жемчуга, крупного и яркого, а оттого выглядящего подделкой. Правда, в отличие от вазы, неплохой.

— Какая прелестная бижутерия, — Труди уже заняла место, причем то, на котором вчера сидела Лотта. — Вы зря пропустили ужин. Давали настолько отвратительные стейки, что это было даже мило.

— Чем? — поинтересовалась Лотта, отметив, что шею Труди тоже обвивает жемчуг.

Синий. Того характерного оттенка, который возможен лишь при применении особых красителей, которые добавляют в воду, сокращая жизнь раковин, но поднимая рентабельность.

— Нужен воистину удивительный талант, чтобы испоганить и без того поганое мясо.

Труди мучила блинчики.

Блинчики выглядели вполне себе аппетитно: тонкие, полупрозрачные, политые то ли медом, то ли сиропом. Лотте тотчас захотелось такие же.

— Мало того, что искусственно выращенное и не на самой лучшей ферме, где умеют хоть как-то придавать структуру мышечному волокну. Не советую, карамель поддельная, вместо сахара — подсластитель средней степени очистки. — Труди сунула блинчик в рот. — Так вот… его передержали. И пусть клеточное мясо изначально много мягче натурального, но и здесь оно превратилось в подошву. А соус! Что они сделали с соусом?

— Что? — поинтересовался Кахрай.

А Лотта все же решилась на блинчики. Хорошие или нет, она не знала, но не оставаться же голодной лишь потому, что у Труди кулинарный блог имеется.

— Они его сварили! Все знают, что если перегреть голландский соус, то желтки начинают сворачиваться. А вместо того, чтобы сварить новый, они просто блендировали ту жижу, которая вышла, и смешали с нормальной порцией! Но меня не проведешь.

Лотта осторожно коснулась блинчиков.

Аппетит не то, чтобы пропал, но вспомнились счета, выставленные к оплате за прошлый квартал. В том числе с ферм, которые занимались выращиванием мясных пород скота. И если оплату выставляли за туши, а к столу подавали искусственное мясо, то кому уходила разница?

— Ужасно, — Кахрай подвинул кресло с подопечным, который выглядел мрачнее обычного. Подключенный к системе жизнеобеспечения баллон с питательным раствором тихо булькал, по патрубкам сочилась синеватая жижа.

— Еще как… я на такое и не надеялась…

…на вкус блинчики оказались не то, чтобы плохи. Скорее Лотта привыкла к иным. Более мягким, с хрустящей корочкой, но только корочкой. Эти же… хрустели все.

— Бумага бумагой на вкус, — Труди сказала это без всякого сочувствия, мол, она предупреждала, а если Лотта не вняла предупреждению, то кто ж виноват.

Бумага.

И вправду.

Но кажется, акции компании упадут и без участия Лотты, если Труди и вправду столь популярна, как говорит.

— А что вы посоветуете на Каяре? — Кахрай заказал мясо.

Кто ест мясо по утрам?

Бабушка вот вообще отдавала предпочтение овсянке, утверждая, что все величие Британии именно этой овсянке обязано. И порой Лотта искренне с ней соглашалась, ибо сваренная без масла и соли, на воде, овсянка неплохо мотивировала на подвиги.

После подвигов исторически случались банкеты. А на банкетах овсянке не было места.

— Не знаю, там я еще не бывала, — Труди переставила тарелки на тележку робота-уборщика, и подвинула себе новую, с классическим молочным пудингом. Его она сперва понюхала.

Потом лизнула.

Причмокнула.

— Но на рынке покупать еду не советую.

— Почему?

Наблюдать за этой женщиной оказалось на диво интересно. Лотта тоже пудинг взяла. И понюхала. Но не унюхала ничего, помимо ванили. К слову, для натуральной запах был резковат, а ванилин… ванилину не место на кухне экстра-класса.

— Во-первых, тамошняя еда предназначена, чтобы туристов удивить. Местные ее есть не рискуют, и правильно делают. Ингредиенты максимально дешевые, а специй столько, что ожог слизистой получить недолго… — Труди все же отковырнула кусочек пудинга.

И Лотта повторила за ней.

Вязковат. И пресноват. Но при этом сладкий настолько, что выплюнуть хочется.

…пудинг подавали к Рождеству, которое отмечали скорее по традиции, чем из веры в древнего бога. И готовить его начинали задолго до самого праздника.

Лотте нравилось смотреть.

Было в этой, ручной готовке, что-то донельзя завораживающее. Ей даже позволяли просеять муку, хотя простейший кухонный помощник справился бы с этим делом куда быстрее Лотты. Но вот… традиции.

Нынешний пудинг традиции попирал.

— Во-вторых, — продолжила Труди, — вся нераспроданная еда отправляется в стазис, чтобы наутро ее разогрели, вновь посыпали специями и попытались продать. Нет, на туристических рынках ничего нельзя покупать, в этом я уже убеждалась и не раз. А пудинг дерьмовый. Мне уже даже интересно, есть на этом корабле что-то нормальное, помимо воды?

Лотте тоже было интересно.