Глава 40

Боги всех миров, существующие или выдуманные, — вдруг это перестало иметь хоть какое-то значение. Главным было, что Тойтек соскучился по работе.

Он и сам не представлял, насколько соскучился.

Душа горела.

Руки… с руками было не все так хорошо, все-таки Тойтек не настолько доверял себе, чтобы прикоснуться к пробиркам из ашшарского кварца. Хотя желание было. Острое. Почти на грани сознания. Хотелось оттолкнуть женщину, которая орудовала слишком уж уверенно, чтобы можно было придраться, и самому…

Гудела центрифуга.

Подмигивал желтым светодиодом сепаратор, плавно подбираясь к завершению цикла первичной очистки. Тихо пощелкивала установка высокомолекулярного синтеза. А по блеклым, переведенным в рабочий режим — никогда-то не любил Тойтек чересчур резких, каких-то ненастоящих словно, заводских установок — ползли змеиные полосы графиков.

— Почти готово, — сказал он, сглотнув вязкую вдруг слюну.

Стало страшно.

А вдруг… вдруг не получится? Вдруг он, Тойтек, был слишком самоуверен? И теперь его самоуверенность обойдется…

— Жаль, если не выйдет, — тихо произнесла Заххара, обнимая себя. — Хотите кофе? Я аппарат видела. Не уверена, правда, что он работает, но попытаться можно.

— Хочу, — согласился Тойтек и кресло развернул.

До конца первого цикла оставалось полтора часа. И эти полтора часа следовало просто переждать.

Алина спала, вернее, состояние ее нынешнее было чем-то средним между сном и комой. Мозговая активность находилась на пороговом уровне, и это утешало. Если вдруг… боли она не почувствует.

Это тоже хорошо.

Аппарат стоял в дальнем углу, на узкой башне старого, если не сказать, старинного, синтезатора. Его покрывал толстый слой пыли, которую Заххара просто смахнула. Она ловко откинула панель, заглянула внутрь и хмыкнула.

— Картриджи полные. Такое ощущение, что его поставили и забыли. Сейчас принесу воды. Вы какой кофе предпочитаете?

— Черный. Эспрессо. Двойной.

Тойтек ощутил укол совести. Ему не кофе следовало бы пить, а… что? Метаться по лаборатории, рвать на себе волосы и одежды? Запереться где-нибудь с угрюмым видом? Погрузиться в размышления?

В размышления погружаться он предпочитал в условиях комфортных.

С кофе, например.

— Сейчас будет, — воду Заххара лила медленно и осторожно, не пролив ни капли. Она в целом была очень аккуратной женщиной. И в другой ситуации…

Тойтек вздохнул, признавая, что ничему-то его жизнь не учит. Разве что…

— Спасибо, — далось это простое слово с немалым трудом.

— Не за что, — она улыбнулась, и лицо ее сделалось вдруг мягким.

Красивая.

Повезло ах-айорцу… или нет? Тут и с одной женщиной порой не знаешь, что делать, а когда их много? Нет уж, боги пусть милуют Тойтека от такого везения.

— Расскажите, — попросил он, и на сей раз просьба далась почти легко.

— О чем?

Заххара включила аппарат.

— Не знаю. О чем-нибудь. Просто…

— Не выносите молчание?

— Не сейчас, — был вынужден признать Тойтек. — Обычно как раз предпочитаю, но сейчас… расскажите. Если вам не сложно.

— Не сложно, — она провела ладонями по волосам, проверяя, не выбились ли они из гладкой ее прически. — Но рассказывать особо нечего. У моего отца ферма. Я говорила? Нет? Занимается разведением песчаных медуз. Та еще пакость, честно говоря, но ядовитые железы их весьма ценятся. Правда, беда в том, что яд нестабилен. В нем содержится более двух десятков сложных белковых соединений…

— Погодите… ах-айорский бальзам?

— Да, — она улыбнулась. — Так его у вас называют. Но по сути это те самые медузы, стабилизированные в гелевой среде. Их погружают в сон…

…как Алину.

Показатели пока стабильны, но обманываться не стоит, эта стабильность не продлиться долго. Как и собственное относительно неплохое самочувствие Тойтека.

— …и затем пересылают, а уже непосредственно перед производством происходит удаление желез, да и вообще экстракция. Хотя и она, насколько я знаю, далеко не всегда проходит успешно. Эффективность процесса крайне низкая. Отец и пытался ее повысить.

Кофемашина издала протяжный сигнал.

И Заххара наполнила кружки.

— Вы тоже?

— Люблю, — она держала чашку на раскрытой ладони. — Женщинам полагается любить что-то сладкое и воздушное, а я вот черный и без сахара. У отца лаборатория. И я помогала… пока не продали в гарем.

— И вы так спокойно это говорите?

Легкое пожатие плечами.

И… черная коса сползает на шею. А у нее есть что-то общее с Эрикой, и вовсе не цвет волос. Внешнее сходство? Отдаленное. Скорее… скорее это вот спокойствие, исходящее от Заххары. В нем нет ничего от смирения, напротив, смирение с образом ее как раз-то не увязывается.

— Это реальность нашего мира. Женщина должна выйти замуж. И отец подыскал мне достойного мужа…

— Он ведь не муж? Я плохо знаю обычаи вашего мира… — Тойтек вдруг испугался, что она обидится и замолчит. Или уйдет.

Догонять ее он не станет, гордость не позволит. Вот и придется ждать в одиночестве. Сколько еще? Меньше часа? Или… техника все-таки далеко не высшего класса, да и старая. И синтез может затянуться.

— Одару… да, это не жена. Диктатор не берет жен, так уж повелось…

— Почему?

Тема показалась в достаточной мере безопасной.

— В гареме Данияра несколько сотен женщин…

Тойтек представил и вздрогнул.

— Многие желают пристроить туда дочерей или племянниц, или воспитанниц, — она понюхала кофе и прищурилась. — Обычаи сильны. И некогда это помогало роду выжить… на Ах-айоре опасно. Даже сейчас. А раньше… пустыня… вы когда-нибудь видели настоящую пустыню?

— Нет. Только в передаче про пустынные миры, — Тойтеку собственный ответ показался вдруг до отвращения глупым. Но Заххара кивнула, будто не ожидала ничего другого.

— Она красивая… пески желтые. Или белые. Иногда красные, когда ветер смывает наносы, позволяя подняться глубинным слоям. Он меняет узор ее, и каждое утро мир встречает новая картина. Наш дом находился у подножия скал, и те служили защитой от ветра и песка, но не всегда… в сезон бурь пустыня рождает самумы, и те летят, преодолевая сотни километров, сметая все на своем пути… сейчас оазисы и водные источники защищают куполами, но порой и те не выдерживают.

Заххара все же добавила сахара.

Две крохотных ложечки. А кофе, ею сваренный, пах пустыней, той, воображаемой, которую Тойтек почти видел. И это отвлекало от мыслей, что…

…а если не получится? Синтез не такой простой процесс, аппарат же не высшего класса… и какое количество материала вообще удалось выделить? И выдержит ли система, созданная на скорую руку, не прошедшая ни испытаний, ни минимальной калибровки? Сумеет ли она удержаться в заданных настройках?

— Отец говорил, что вода — величайшая ценность, что люди открыли ее этому миру. Что наши предки поставили в горах очистные установки, запустили атмосферные концентраторы, выстроили водорослевые фермы и вообще сделали все, чтобы пустыня ожила. Правда, не сразу. Процесс шел постепенно. И люди заселяли мир, чтобы потом делить его снова и снова…

Ее палец скользил по белому пластику стены, рисуя новые карты.

— Мир оказался не так уж велик, поэтому начались войны, и с каждым поколением все более яростные. И так получалось, что проигравшие лишались не просто земли. Их вырезали, всех… — темные глаза полыхнули яростью, которая погасла. — И отдать свою дочь в гарем сильного мужчины было шансом для всех. Союзы крови накладывали свои обязательства.

— Это все… честно говоря… только не обижайтесь, но… звучит дико.

— Более дико, чем обычай пиххья считать всех детей собственностью общества? И отдавать новорожденных в социальные ясли, чтобы потом оттуда перевести в социальный же сад и социальную школу. Мне странен мир, где дети не имеют права знать, кто их родители, и родители, спокойно отказывающиеся от своей крови во имя высшего блага.

— Да… — вынужден был согласиться Тойтек. — Вселенная огромна…

— И много в ней всякого… необычного, — Заххара улыбнулась. — У вас получится.

— Почему вы так думаете?

— Потому что верю в высшую справедливость. Если Данияр не вернется, то будет новая война.

— Думаете?

— Знаю. Тот, кто заплатил за его смерть, не понимает, что нельзя просто взять и заменить Диктатора. Сколькие признают того, кто решил встать на его место? А сколькие решат, что и сами не хуже? Пустыня вспомнит старые времена, и тогда… мой дом стоит на скальной подошве, и там, в скалах, есть старые бункеры, созданные моими предками, чтобы спасти хоть кого-то. А отец незадолго перед моим… уходом полностью переоснастил систему безопасности.

— Думаете, знал?

— Вряд ли. Он ведь обычный аммару, владелец земли и дела. И род наш не так, чтобы знатен… просто… повезло.

— Кому?

— Отцу. Он разместил мое фото на сайте и получил приглашение от старшего евнуха, а там… — она прищурилась. — Не думайте, у меня была возможность отказаться.

— Но вы согласились?

И почему это обстоятельство настолько задевает Тойтека? Будто и вправду есть ему дело до… а есть оно? В конце концов, миры и вправду разные. И обычаи у каждого свои.

— Почему бы и нет?

— Но…

— В любом случае рано или поздно мне пришлось бы оставить дом отца. И как знать, разрешил бы мне муж заниматься хоть чем-то, кроме вышивки. На Ах-айоре не так много занятий считаются приличными для женщин. Нет, камнями меня бы не побили, но… — она повела плечом и бросила взгляд на планшет. Кивнула, убеждаясь, что процесс идет своим чередом. — Про Данияра говорили много всякого, но все сходились на том, что женщин своих он балует. Некоторые полагали, что чрезмерно. А его решение дать гарему свободный доступ в инфосеть когда-то наделало много шума. И я подумала, что почему бы и нет? И роду польза, и я сама… если вдруг не уживусь, всегда найду способ вернуться домой. Честно говоря…

Ей шла вот такая улыбка, слегка лукавая, показывающая, что вовсе не так уж проста эта женщина.

— …я изначально и рассчитывала вернуться. Думала, год побуду, чтобы не было урона родовой чести, а там… глупый детский план, но я ведь была уверена в своей гениальности. Казалось, не так и сложно затеряться среди двух сотен красавиц, которым куда нужнее войти в число одару, чем мне. А там…

Она замолчала.

И молчала долго, согреваясь о крохотную чашку с черным напитком.

— Меня было бы весьма непросто выдать замуж во второй раз. Это не принято. Одно дело, если бы Данияр подарил кому-то жену, это большая честь. И совсем другое, если бы мужа нашел род. Это как… не знаю, сомнения выразить, что Данияр был в достаточной мере хорош, что вина в моем уходе лежит на нем…

— То есть, вы рассчитывали…

— Отделаться малой кровью, кажется, так принято говорить.

— Но не вышло?

Процесс затягивался.

И кофе закончился. А просить добавки было как-то неудобно, как и прерывать размышления странной этой женщины.

— Нет… гарем не так просто устроен, как кажется. На самом деле они возникли для защиты женщин. Это не только наложницы с одару и женами, но и родственницы, оставшиеся без мужа, или вовсе не вышедшие замуж, ближние и дальние, жены друзей с их детьми, если получается, что о них больше некому позаботиться, старухи, лишившийся дома, многие посторонние люди, связанные лишь зыбкими нитями родства. И каждому находится дело. И каждый желает подняться выше, ибо и там люди не перестают быть собой.

Она продолжала рисовать на стене знаки, понятные лишь ей. И Тойтек, не отрывая взгляда, следил за движениями тонкого пальца, понимая, что не поймет, что не прочтет, но все же не находя в себе сил отвести глаза.

— Так получилось, что я из нижайших джарийе, женщин, лишь удостоенных чести переступить порог гарема, но не представленных еще хозяину его, стала одару. Меня сочли в достаточной мере умной и миловидной, чтобы представить Данияру…

Теперь в ее улыбке виделась печаль.

— Интриги… моя служанка желала подняться выше в иерархии слуг, евнух-аши, поставленный следить за новенькими, тоже хотел сделать карьеру, а потому и старался…

— Вы…

— Не скажу, что была рада, но и не скажу, что пришла в ужас. Данияр… интересный человек. Как ни странно… — Заххара пожала плечами, будто факт сей до сих пор ее удивлял. — Помню, я долго думала, как отвратить его от себя, сделать так, чтобы первая встреча осталась последней. И заговорила о правах женщин.

— А он?

— Он поддержал разговор. И тогда еще не понимала, почему Некко смотрит на меня так насмешливо. Она-то хорошо знала его характер. Данияр избалован, конечно, но… он неплохой человек.

Быть может, и так, но сейчас Тойтек испытывал странное желание сказать гадость. Вот никогда-то прежде в душе его не появлялось подобного рода желаний, а тут…

Ревность?

К кому?

К чужой женщине, с которой Тойтек и знаком-то пару часов. Это просто… обстоятельства. Конечно. Близость смерти вызывает выброс адреналина, да еще и стимуляторы, вот в совокупности получается, что Тойтек чувствует то, чего никогда, как ему казалось, он прежде не чувствовал.

И тянет… на странное.

— А вы… — он поерзал, раскачивая треклятое кресло, которое вдруг в одно мгновенье возненавидел, поскольку именно оно и делало Тойтека жалким, ничтожным в женских глазах. — Никогда… не ревновали?

— Я нет.

— А…

— Некко привыкла. Хотя, кажется, что-то меняется, — Заххара поднялась и повернула браслет. — Жизнь не стоит на месте. И это хорошо. Наверное.

Тойтек с ней согласился. И чашку поставил на поднос. Развернул планшет, убеждаясь, что цикл, пусть и медленно, но близится к финалу. Наверное, надо было что-то рассказать в ответ, время еще имелось, вот только… что он мог сказать?

Его собственная жизнь, если подумать, была до отвращения обыкновенна и даже скучна.

Учеба.

И снова учеба. Опять учеба. Не по принуждению, но из желания доказать матери, что он, Тойтек, вовсе не бездарность, что, пусть не способен он сочинять стихи или писать картины, но… потом уже из любви к самому процессу.

Или к себе?

Именно знания делали его уникальным. А Тойтеку нравилось эта вот собственная, тщательно взращиваемая им уникальность. И казалось, что нет в ней ничего дурного, как и в легком снобизме, который… исчез?

Вряд ли. Скорее отступил. Временно.

— Вы как себя чувствуете? — спросила Заххара, отвлекая от лишних мыслей.

— Неплохо. А что?

— Здесь, — она наклонилась и коснулась щеки, и прикосновение это заставило замереть. А черные глаза оказались вдруг совсем рядом. И не только глаза. — У вас пятно…

— Плохо, — Тойтек сглотнул. — Вторая стадия… но… если постараемся, мы успеем.

А она так и не поцеловала.

Казалось, что еще немного и… но нет. Во-первых, она принадлежала другому мужчине. Во-вторых, какая женщина в здравом уме снизойдет до калеки?

Заразного.

Смертельно больного.

И все-таки калеки.

— Мы постараемся, — она отодвинулась, но взгляд не отвела. — И все… получится.

Наверное.

Или нет.

Данияр знал, что люди бывают разными. В теории. Практика же позволяла окружать себя в большей степени теми, кто был симпатичен. Этого человека он бы не подпустил близко. Нет, при нужде общался бы и был бы вежлив, как и со всеми, но вот близко…

Во-первых, от него пахло потом. И запах был острым, резким, неприятным до крайности.

Во-вторых, сам человек держался так, будто бы чувствовал за собой вину. Какую? Данияр не знал. Но при одном взгляде на огромную эту фигуру, что сутулилась, скручивалась, пытаясь занять как можно меньше места, он испытывал раздражение.

И не только он.

Капитан вот хмурится. Щурится. И сжимает кулаки, явно желая немедля выдворить посторонних с мостика, но терпит.

— И-извините, — пухлые щеки человека заливала краска. Три подбородка подпирали друг друга. Колыхалась под тонкой рубахой какая-то нелепая совершенно женского вида грудь. И только руки смотрелись несуразно тонкими для огромной этой фигуры.

Он руки трогал.

Шевелил пальцами.

И тяжко вздыхал.

Пиликнул браслет, отвлекая внимание, и не только у Данияра. Он прочел сообщение дважды и тоже вздохнул, надо полагать, не менее тяжко, чем неприятный человек. А тот моргнул и подслеповато сощурился, потом же ткнул пальцем в один из экранов, и сказал:

— Скорость снижается.

Его слова заставили капитана повернуться и столь резко, что Данияр понял: скорость и вправду снижается.

— Пока в пределах нормы, — капитан подался вперед и экран приблизил, развернул. — Погрешность…

— Не погрешность, — человек закрыл крохотные глаза. — Я здесь нахожусь семь минут тридцать четыре… почти восемь минут. Мой терапевт утверждает, что я не должен придавать слишком большого внимания тем деталям, которые не оказывают непосредственного воздействия на мою функциональность. Но ввиду неспособности к явной субъективной оценке реальности и, главное, социальных связей, я не способен структурировать событийный ряд. Но полагаю, что общее снижение скорости относится к явлениям, которые в конечном итоге окажут именно непосредственое воздействие на факт моего физического существования.

Выговорив это, он вздохнул и, кажется, с немалым облегчением.

— Простите, — и покраснел еще больше. — За восемь минут скорость упала на четыре процента и продолжает снижаться…

— Возможно, стационарное замедление?

— Или программный сбой. Вы знаете, что современные навигационные программы склонны к накапливанию ошибок, которые пишутся в папку личного опыта, что, в свою очередь, на семь процентов увеличивает риск создания аварийной ситуации.

Да, этого человека Данияр бы точно к себе не подпустил.

Будто им одного ненормального ученого не хватало.

— Программы отключены, — мрачно сказал капитан.

— Это хорошо. Мой терапевт говорит, что я должен представляться. Я обычно представляюсь, когда кто-то представляется мне. Я стараюсь соблюдать существующие нормы, однако… — он выжидающе посмотрел на Данияра, и под взглядом его стало неудобно.

— Данияр, — седьмой Диктатор Ах-айора сложил руки и изобразил вежливый поклон.

— Уильям, — сказал капитан.

— Таккаро, — теперь толстяк выглядел удовлетворенным. — Мой терапевт утверждает, что люди, знающие имена друг друга, будут относиться друг к другу с большим уважением.

Вряд ли.

Но к чему человека разочаровывать.

— Мне сказали, что навигатора нет.

— Нет, — согласился капитан.

— Я должен предупредить, что исполнял функции навигатора только в процессе учебных полетов.

— Тип кораблей?

— «А», «В», «С» и военные линейки «Ардо». Все.

— Все? — брови Данияра приподнялись.

— Мой терапевт полагает, что личный опыт оказывает значительное влияние на качество работы. И в данном вопросе я с ней согласен. Я не смог бы создать навигационную программу, не имея данного опыта. Однако я не могу считать себя в полной мере готовым для работы в реальных условиях.

— Погодите… — капитан все-таки оторвал взгляд от экрана. — То есть вы… написали навигационную программу? Какую?

— «Эрма». Но она пока устанавливается на военных кораблях и разведчиках. Для более широкого внедрения необходима существенная коррекция и в том числе частичное переоснащение. Я могу сесть?

— Да, пожалуйста, — капитан махнул рукой. — Выбирайте, что вам нравится.

— Я не знаю, — кажется Таккаро и вправду растерялся. — Мой терапевт говорит, что мне следует больше полагаться на субъективные ощущения, но пока получается не очень хорошо.

— Там место навигатора, — Данияр указал на блок. — Думаю, вам будет удобно.

— Я не знаю. Я… пока далек от понимания, что есть удобство, хотя и признаю, что физические параметры среды важны для нормального функционирования организма.

Но к указанному месту он все-таки отошел. И присел.

Сказал:

— Скорость все еще падает. А в работе двигателей есть дисбаланс в… семь десятитысячных процента, что укладывается в общую статистическую погрешность.

— На станции провели только первичную калибровку. Точную мы рассчитывали сделать на Зафаре.

— Но туда мы не доберемся, — Таккаро кивнул и задумался.

Странный человек.

На его месте Данияр, несомненно, в первую очередь поинтересовался бы, куда подевалась команда. И что вообще происходит с кораблем, а этот уткнулся в экраны. Разворачивает. Сворачивает. Сдвигает, переставляет.

— Вы запустили процесс восстановления системы с нулевого цикла?

— Да.

— Хорошо. Старая накопила недопустимое количество ошибок, здесь видно, что информация об этом подавалась, пока… да, полагаю, имел место взлом.

Толстые пальцы замелькали с невероятной скоростью.

— Обнаружены следы существования трех внереестровых программ… одна до сих пор активна.

— Не трогайте, — попросил Данияр. — Это наша программа. Нужная.

Не хватало, чтобы единственное средство контроля за кораблем отключили.

— Она будет уничтожена, когда процесс восстановления закончится, — счел нужным уточнить Таккаро. — Так… реестр… реестр сохраняется отдельно. Если мы погибнем, по нему можно будет восстановить цепь событий.

— Очень… утешает, — пробормотал Данияр.

— Да. Мне тоже кажется, что это разумно. Большая часть информации, полученной в подобного рода катастрофах, крайне полезна.

Выжившим.

И вот, честное слово, Данияру весьма бы хотелось остаться в числе последних. Но что-то подсказывало, что вариантов пока множество.

— Была произведена однократная коррекция курса с внесением новых координат, — теперь он не выглядел ни милым, ни застенчивым, этот толстяк, растекшийся по гравикреслу.

— Вы можете сказать, куда мы летим?

— Нет. К сожалению, координаты были стерты…

— Не совсем, — Данияр развернул послание. — Вот координаты.

Таккаро несколько секунд буравил его взглядом, затем величественно кивнул и сказал:

— Я попробую определить возможную область выхода, но… вы должны понимать, что это не так просто. А пока следует воспользоваться системой ручного управления.

Капитан слегка побледнел.

— …в противном случае при сохранившейся на данный момент тенденции к снижению скорости мы просто не достигнем указанной точки выхода.

— И что тогда?

В игре корабль просто исчезал, и экран затягивало чернотой дикого космоса, которую время от времени тревожили яркие вспышки, но ставили их больше для красоты, чем и вправду иллюстрируя финал неудачного полета.

— Тогда мы не удержимся на струне и выйдем. Но куда — не известно, как не известно, сумеем ли сохранить целостность в процессе, — Таккаро произнес это совершенно спокойно.

А капитан вот выругался. Когда же закончил, уже иным, спокойным тоном, произнес:

— Поднимаю на десять процентов…