27 глава

Когда ты знаешь врага в лицо, становится чуть легче — по крайней мере, ты понимаешь, как с ним себя вести, какие слова подбирать, с каким взглядом смотреть, чтобы не выдать себя, и даже какую улыбку натянуть, чтобы она казалась естественной. Но легче — не значит спокойно. Я всё ещё не могу до конца принять, что этот человек, которому я доверяла, с кем делилась своими страхами и радостями, кого считала близким, оказался без принципов и морали. Это как осознать, что он внешне красивый, но внутри опасный и пустой.

Для чего? Какая у него была цель? Что он получил, разрушая мою жизнь? В голове не складывается ни одна логичная версия. Я перебираю события последних лет, пытаюсь найти точку отсчёта, с которой всё пошло под откос, но в каждом воспоминании он всё ещё улыбается так, будто желает мне добра. И от этого становится вдвойне противно — потому что теперь я знаю, что за этой улыбкой пряталось.

Ильдара почти не бывает дома. Он с головой ушёл в дела завода, и я подозреваю, что ищет улики, ниточки, ведущие к тому, кто затеял эту грязь. Даян, как тень за спиной, защищает нас от СМИ, гасит скандалы, которые вспыхивают, как костры на сухой траве, и угрожают разгореться в полноценный пожар. Но даже он не может остановить всё — слухи живут своей жизнью, обрастают новыми подробностями, которые никто не проверяет.

Из-за этой напряжённой ситуации я остаюсь дома. Выхожу только тогда, когда это крайне необходимо, и каждый раз ощущаю на себе взгляды — не всегда враждебные, но всегда оценивающие. Я стараюсь по минимуму контактировать с людьми, чтобы не слышать невинных, но до боли неприятных фраз: «Мы просто спрашиваем, чтобы понять…», «А это правда, что…».

Я полностью растворяюсь в работе. Это единственное, что помогает не думать. Когда рисуешь, когда занята, когда у тебя горят твои личные сроки и от твоей скорости зависит результат, у тебя нет сил гонять по кругу вопросы, на которые всё равно нет ответа.

Но даже работа не всегда спасает. Стоит на пару минут замереть над листом с карандашом в руке — и в голову начинают лезть картинки: как он, возможно, сидит в каком-то уютном кабинете, пьёт кофе, и с лёгкой ухмылкой придумывает очередную ложь про меня. Как раздаёт указания — где и что опубликовать. Как наслаждается тем, что я вынуждена оправдываться перед теми, кто раньше меня уважал.

Разочарование — оно тяжелее любого страха. Потому что страх ты хотя бы понимаешь: он конкретный, у него есть форма. А разочарование — бесформенное, оно просто лежит внутри, давит, и с каждым днём вес его только растёт.

Я пытаюсь не анализировать слишком глубоко, потому что знаю — если начать копать, можно наткнуться на такое, что потом уже не сможешь забыть. И я боюсь… боюсь, что в этой копке я найду не только его вину, но и свои ошибки. И придётся признать, что я сама пустила его слишком близко, сама стала катализатором все несчастий вокруг себя и своей семьи.

Сейчас я живу от звонка до звонка Ильдара, от коротких сообщений Даяна, от новостей в сети, которые уже боюсь открывать. А ещё я жду… жду, когда этот кошмар закончится. Хотя, если быть честной, не уверена, что после всего моя жизнь когда-нибудь снова станет прежней.

Слышу хлопок входной двери — короткий, уверенный, как всегда. Сердце почему-то вздрагивает, и я, не раздумывая, подрываюсь с места. Шаги сами несут меня в коридор. Там — Ильдар. Он, слегка наклонившись, разувается, аккуратно ставит обувь на место, и в этот момент поднимает голову, встречает мой взгляд. Никаких лишних слов, ни тени вопроса в глазах — только тихое узнавание. Он кладёт портфель на банкетку, выпрямляется и медленно идёт ко мне.

Обнимает. Просто, крепко, как будто хочет сказать этим всё сразу: «Я здесь. Я с тобой». Его руки ложатся мне на плечи, притягивают ближе, и я утыкаюсь носом в его грудь. Вдыхаю его запах — такой родной, тёплый, в котором смешаны что-то терпкое и еле уловимый аромат табака. И в этот момент весь шум в голове стихает. Рядом с ним мне не страшно. Всё остальное будто отступает на второй план.

Я понимаю, что ситуация с Максимом, со всеми его грязными интригами, парадоксальным образом только сделала нас с Ильдаром сильнее. Мы сплотились, как люди, которые стоят спиной к спине, зная, что враг где-то рядом. У нас уже нет той неловкой дистанции, что была раньше, нет недосказанности, которая могла ранить.

Вспоминаю нашу первую встречу — и понимаю, что она больше не имеет значения. Те старые обиды и недопонимания, которые казались такими важными, сейчас кажутся смешными пустяками. Как мелкие ссоры, которые стираются из памяти, когда приходит настоящее испытание.

А настоящее — вот оно. Его руки на моих плечах. Его тепло, которое прогоняет холод изнутри. Его молчание, которое громче любых обещаний. Всё, что важно — мы вместе. Мы держимся друг за друга. И я впервые за долгое время верю, что это «вместе» уже не сломать ни Максиму, ни тем, кто стоит за ним.

— Выглядишь уставшим, — тихо говорю, всматриваясь в его лицо. Под глазами тени усталости, взгляд тяжёлый, будто за ним целый день борьбы, разговоров и невидимых поединков. Я протягиваю руку, зачесываю отросшую челку назад, открывая его лоб, и на мгновение задерживаю пальцы, словно хочу хоть так снять часть его усталости.

— Устал — факт, — он почти не улыбается, но в голосе появляется мягкость. — Но увидев тебя, немного приободрился.

Его губы едва касаются моего лба, тёплый, быстрый поцелуй — как немое признание в том, что я для него — передышка. Он разворачивается и направляется в спальню, снимая пиджак и расстёгивая рубашку на ходу. Я знаю — он идёт в душ, чтобы смыть с себя всё то, что принёс с завода: пыль, запах металла, но главное — тяжесть чужих взглядов и фраз, которые весь день давили на него.

Я ухожу на кухню. Ставлю кастрюлю на плиту, разогреваю поздний ужин. Металлический звон посуды и тихое шипение масла звучат почти успокаивающе. Ставлю чайник, наблюдаю, как струйка пара медленно поднимается вверх. Эти маленькие, почти бытовые действия придают иллюзию нормальности, будто за дверью нет скандалов, слухов и грязи.

В голове крутится мысль: возможно, за чаем он мне что-то расскажет. Хотя я уже знаю его привычку — хранить молчание, чтобы не грузить меня тревожной информацией. Он по-своему заботится обо мне, прячет от лишней боли, словно уверен, что я должна дышать только чистым воздухом, пока он сам разбирается с гарью и дымом.

И от этой мысли в груди одновременно становится теплее и тяжелее. Теплее — потому что он защищает меня, тяжелее — потому что мне хочется разделить его тяжесть, а он всё равно держит её один.

Ильдар, закончив ужин, словно по привычке ложится на диван. Берёт пульт и начинает щёлкать каналы, без задержки, будто не в поисках фильма или передачи, а просто чтобы занять руки и взгляд. Но я знаю — это не про телевизор. Это про его мысли. Они сейчас где-то далеко, между цехами завода, в разговорах с людьми, в разборе документов.

Я украдкой наблюдаю за ним. Лёгкая складка между бровей, чуть сжатые губы — он напряжён, но старается не показывать. И всё же даже в таком состоянии он излучает какое-то внутреннее спокойствие, которое передаётся мне.

Я тихо возвращаюсь за свой рабочий стол, снова включаю ноутбук и открываю файлы. Меня не тяготит его молчание. Не раздражает, что он не разговаривает. Мы просто находимся в одном пространстве, и этого достаточно. От его присутствия словно гаснут все внутренние бури. Тревоги, которые ещё утром казались огромными и тяжёлыми, вдруг уменьшаются.

Я понимаю, что с ним мне не нужно притворяться сильной — он и так знает, когда я на грани, даже если молчу. И именно в такие вечера, когда он просто лежит рядом и молчит, я чувствую, что между нами есть что-то гораздо прочнее слов.

Хочется подойти, опереться щекой на его плечо, просто посидеть вместе, но я даю ему пространство. Пусть он будет в своих мыслях, а я — в своих делах. Главное, что мы в одном доме, и это сейчас мой самый надёжный тыл.

Я, вместо того чтобы работать, ловлю себя на том, что уже минут десять просто сижу и рисую Ильдара. Линия за линией — и на листе появляется он. Уютный, несмотря на лёгкую морщинку между бровей и неподвижную серьёзность во взгляде. Красивый. Настолько, что у меня никогда не было шансов остаться к нему равнодушной.

Я влюбилась в него постепенно. Сначала — во внешность. Потом — в характер, в поступки. Но сильнее всего — в то, что он делает со мной. Как меняет изнутри. Какое послевкусие оставляет после себя. Он как редкое, дорогое вино: его невозможно пить каждый день, но ради одного глотка можно отказаться от всего остального, чтобы потом всю жизнь помнить оттенки, что остались на языке.

— После того, как завершим вопрос с Максимом, что будем делать? — тихо спрашиваю, украдкой наблюдая за мужем.

Ильдар будто вздрагивает от моих слов. Лоб слегка морщится, губы поджимаются, и я вижу, как он уходит в свои мысли. На миг мне становится тревожно — вдруг опять что-то пойдёт не так, вдруг снова он решит, что нужно молчать и держать всё в себе. Но через несколько секунд его лицо меняется: напряжение уходит, взгляд смягчается, и он поворачивается ко мне. В уголках губ появляется едва заметная, но тёплая улыбка.

— Возьмём полноценный отпуск и уедем отдыхать, — произносит он спокойно, словно уже видит нас вдвоём где-то далеко от всей этой грязи.

Я чувствую, как внутри становится теплее. Мелькает образ: море, солнце, он рядом — без тяжести на плечах, без вечного груза дел. И я понимаю, что хочу именно этого. Не роскоши, не дорогих отелей, а его рядом, свободного от всего, что сейчас давит.

Мне даже не важно, когда наступит этот отпуск. Главное — что он об этом думает. Что мы говорим о будущем, а не только о проблемах. Это значит, что у нас впереди есть «потом».

— А если серьёзно? — откладываю карандаш, прячу набросок Ильдара за листами с эскизами коллекции. Только когда он оказывается в безопасности, позволяю себе взглянуть на мужа, раскинувшегося на диване.

— Поставим во главе завода грамотного управленца, вернёмся в мой город и будем активно стремиться выполнить приказ деда, — Ильдар иронично улыбается, садится.

Я прищуриваюсь, не сразу улавливая суть. Он сказал это так буднично, словно речь идёт о каком-то обычном проекте. Но когда до меня доходит, о чём он, я машинально прикусываю губу.

— Думала, не узнаю? — его голос мягкий, но в нём сквозит та уверенность, от которой у меня одновременно теплеет и сбивается дыхание. — Дед спит и видит, как подержит на руках правнука, а ещё внесёт существенный вклад в его воспитание. Поэтому, как только разберёмся с Максимом, выведем его на чистую воду, я хочу исправить все промахи, допущенные по отношению к тебе.

Сердце будто делает лишний удар. Я не знаю, что сильнее — лёгкий испуг от самого факта, что он говорит о ребёнке всерьёз, или то, как он это произносит, не как просьбу или мечту, а как твёрдое решение. Его слова ложатся глубоко, заполняют всё внутри тёплым светом, который я давно боялась впустить. У меня перехватывает дыхание. Не знаю, как правильно толковать его слова, но внутри всё сжимается в тугую пружину. В груди поднимается волнение, будто он вот-вот признается в любви… и всё же Ильдар молчит.

Молчу и я, хотя этот разговор — тёплый, доверительный, тот самый момент, когда можно приоткрыться, сказать что-то важное. Но страх держит за горло. Страх, что потом окажется: между нами не любовь, а лишь влечение, симпатия, уважение. Да, на этих чувствах можно идти долго, но я хочу большего.

Я хочу, чтобы меня любили безусловно — не за поступки и не вопреки недостаткам. Просто так. За то, что я есть. За то, что я — это я. И пока он молчит, а я делаю вид, что просто задумалась, это желание становится почти болезненным.

Но в этот момент я понимаю: для него я — уже не временная спутница, не союзница «на время». Он строит со мной планы. Долгие. Настоящие. И от этого у меня одновременно хочется смеяться и плакать.