28 глава

Расплачиваюсь за покупки, беру пакет и выхожу из супермаркета. Жмурюсь от яркого солнца, ощущая, как горячий воздух ударяет в лицо. После прохлады магазина улица кажется раскалённой печью, и я невольно передёргиваю плечами.

— Эй, Милан! — раздаётся оклик.

Я оборачиваюсь и на долю секунды застываю. Воздух будто густеет, превращаясь в вязкую липкую массу. Но я тут же заставляю себя улыбнуться. Всего лишь привычная маска.

В нескольких шагах стоит машина, из окна выглядывает Максим. Лёгкая улыбка, открытый взгляд — он выглядит до смешного дружелюбным, словно добрый знакомый, случайно встретивший меня на улице. И именно эта притворная простота обжигает сильнее любого солнца. Я теперь хорошо знаю, как обманчивы бывают люди.

— Садись, подвезу! — предлагает он, кивая в сторону пассажирского сиденья.

И пока его тон звучит легко, почти по-домашнему, у меня внутри медленно и неотвратимо поднимается холодок.

— Да мне тут рядом, недалеко идти! — я стараюсь произнести это легко, будто действительно так думаю, и, наверное, мне удаётся. Максим всё так же улыбается, словно не замечает моей натянутости. Он покачивает головой с мягкой укоризной, как будто я капризный ребёнок, отказывающийся от конфеты.

— Чего ты будешь переться по этой духоте, когда я довезу с комфортом и в прохладе. Садись!

Я понимаю, если буду упираться дальше, он может почувствовать подвох. Может заподозрить, что я его сознательно избегаю. И ведь будет прав. Я отвечаю на звонки неохотно, встреч стараюсь избегать, прикрываюсь работой и "усталостью". А на самом деле просто не хочу снова попасть под его влияние и тонкое манипулирование. Но объяснить это словами я не могу.

— Уговорил, — говорю я, наконец, и подхожу к машине.

Пакеты отправляю на заднее сиденье. На мгновение возникает безумное желание сесть туда же, отгородиться хотя бы расстоянием. Но я же всегда садилась рядом. Сажусь и сейчас — привычка, словно ловушка, в которую загоняю саму себя. Пристёгиваюсь и прячу подрагивающие пальцы между коленями. Машина плавно трогается с места.

Максим, как обычно, играет роль — обаяние, доброжелательность, эта лёгкость, которая всегда действовала на людей. Он будто светится изнутри, и в его улыбке нет ни намёка на то, что за ней скрывается. Я же чувствую, как под кожей шевелится тревога.

— Выглядишь уставшей, — бросает он небрежно, но в голосе слышится забота. Слишком убедительная забота. — Много работы?

Я заставляю губы изогнуться в лёгкой улыбке, будто слова его действительно приятно греют. Отвечать приходится тоже в том же тоне — непринуждённо, доверительно. Я знаю: стоит только выдать раздражение или холодок, он сразу уловит. А этого допустить нельзя. Внутри же всё время свербит мысль: он чересчур умело притворяется. И эта лёгкость, куда страшнее прямой угрозы.

— Хочу всё сделать идеально, я ведь не только нарисовала коллекцию, но и сама лично выбираю ткани, фурнитуру, ищу швею. С последним выходит затык. Люди вроде умеют шить, но услышав о том, что нужно шить нижнее бельё из дорогих тканей, округляют глаза и сразу идут в отказ. Я их страх понимаю. Не каждый возьмётся за такую тонкую работу, а самой шить не вариант. Не хочу быть мастером на все руки.

— Помочь с поиском кадров?

— Нет, хочу справиться сама. Я и так на тебя повесила завод и…

— И на Ильдара, — Максим усмехается, крепко сжав руль до побелевших костяшек. В голосе язвительная усмешка, в улыбке слишком много зубов. — Я думал, что между вами всё кончено, а выходит…

— Он помогает с заводом, — спешно перебиваю. — Ничего личного. Пока у него совершенно нет времени поговорить со мной о личном.

В салоне сразу становится тесно. Между нами будто натянулась тонкая металлическая струна, звенящая от напряжения. Словно одно неверное движение, и она сорвётся, хлестнёт, оставив болезненный след. Я чувствую, как воздух становится осязаемым, а каждая фраза даётся с трудом, будто через сопротивление. Максим не смотрит на меня, но его сжатые руки на руле выдают то, что кипит внутри. И мне приходится буквально заставлять себя сохранять спокойствие, дышать ровно, не дать трещине появиться снаружи.

Я совершенно не вру Максиму. Просто не договариваю правду. На самом деле Ильдар действительно сильно занят. Завод отнимает много сил, времени и энергии. По обрывочным телефонным разговорам поняла, что часть семейного бизнеса тоже на его плечах, но там вся работа налажена как часы, поэтому ему удается руководить дистанционно. Однако, понимаю, что так будет не всегда. Однажды Ильдару всё равно придётся вернуться туда, где его место по рождению. И пусть он говорил, что хочет выполнить наказ деда по поводу ребёнка, я до конца так и не решила, хочу ли связываться с этой семьёй. А Ильдар из семьи, если уж по правде, не уйдёт. Не так воспитан. Все его бунты и диверсии — это всего лишь краткий всплеск в огромном океане под названием семья Салихович.

— Ну да, скандал, связанный с тобой, тоже его частично коснулся. Акционеры были возмущены такой грязной правдой. Некоторые даже потребовали развода.

— Вот так напрямую и потребовали? — я скосила глаза на Максима. Его профиль неподвижен, взгляд прикован к дороге. Лицо кажется отлитым из камня, ни одна эмоция не прорывается наружу, только сжатая челюсть выдаёт скрытое напряжение.

— Не напрямую, а между собой, — холодно поясняет он, будто говорит о вещах, не имеющих к нему никакого отношения.

— Ясно… — выдыхаю, поворачиваю голову к окну.

Солнце бьёт в стекло, разогревает салон, и вместе с этим растёт давящее ощущение, будто машина едет не по улице, а по узкому тоннелю, из которого не выбраться. Тишина становится слишком густой, каждый вдох с усилием, а где-то под рёбрами медленно, но неуклонно сжимается тугая пружина. Я понимаю: этот разговор ещё не окончен.

Замечаю, что нужный поворот остаётся позади. Сердце будто спотыкается, и я резко поворачиваюсь к Максиму с немым вопросом. Он краем губ усмехается, а затем, не отрываясь от дороги, бросает на меня быстрый, странный взгляд. Щелчок замков дверей звучит слишком громко в тишине салона. Страх липко обнимает меня со спины, как холодная паутина. Я заставляю себя не выдать ни малейшего волнения, хотя в висках начинает пульсировать кровь.

— Мы, кажется, проехали поворот к моему дому, — говорю как можно будничнее, почти равнодушно, будто замечаю пустяк.

— Хочу с тобой немного покататься. Ты против? Куда-то спешишь? — голос Максима мягкий, спокойный, даже ленивый, но в этой спокойности есть что-то слишком выверенное.

— Да нет… — отвечаю неопределённо, прикусываю щеку изнутри, чтобы занять рот хоть чем-то и не выдать дрожь в голосе.

Салон словно стал теснее, воздух густым и тягучим. Машина едет плавно, но я ощущаю, как под этой плавностью что-то скрывается, как будто невидимая сила меняется вокруг нас. Чем дальше от дома, тем сильнее давит тревога, растёт ощущение, что контроль над ситуацией постепенно ускользает из моих рук.

Если я сейчас показательно вытащу мобильный телефон и напишу Ильдару, Максим всё сразу поймёт. Кто знает, какая у него будет реакция. Представлять это не хочется. Поэтому я лишь сильнее стискиваю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и отворачиваюсь к окну, заставляя себя запоминать каждый поворот, каждую вывеску, каждый неприметный ориентир. Куда он меня везёт? А главное — зачем?

Больше всего пугает его молчание. Эта гробовая тишина в салоне давит на виски, словно машина едет не по городу, а по замкнутому коридору, где стены медленно сдвигаются. Он специально тянет паузу, нагнетает обстановку, доводит меня до предела, чтобы потом… что? Чтобы я согласилась на всё, что он предложит?

Я не питаю иллюзий. Человек, который хладнокровно подставил меня под обвинение в убийстве, втянул в это Ильдара — одного из влиятельнейших людей страны — точно не живёт наобум. У него отсутствует чувство страха и паники. Всё, что он делает, — тщательно просчитано. Даже его внезапное появление у супермаркета теперь кажется частью сценария. Значит, следил. Ждал. Высчитывал идеальный момент.

Паника крадётся по позвоночнику липкими лапами, подбираясь всё ближе к горлу. Я стараюсь дышать ровно, но лёгкие будто сжимаются, воздух становится густым и вязким.

Мы покидаем город. Окраины мелькают за окнами, дома редеют, и вскоре вокруг остаются только серые поля и тёмные полосы деревьев. Дорога будто вытягивается в бесконечность. Я продолжаю молчать, и Максим тоже. Кажется, он намеренно маринует меня в собственных мыслях, страхах, догадках.

— Зачем ты это делаешь? — не выдерживаю я. Голос дрожит, но я стараюсь говорить ровно. — Почему ты так со мной поступил и продолжаешь это делать?

Я не уточняю. Он не дурак. Он прекрасно понимает, о чём речь. И по довольной ухмылке на его лице понимаю — угадала.

Пока он думает над ответом, я украдкой скольжу пальцем по телефону, нащупываю кнопку быстрого набора и запускаю запись. Всё делаю на вдохе, затаив дыхание, будто ворую что-то у самого времени. Максим слишком сосредоточен на дороге, и сложный участок с поворотами играет мне на руку.

— Так о чём ты? — произносит он с ленивой усмешкой, словно проверяя, сколько ещё выдержу.

Машина резко сворачивает с трассы на просёлочную дорогу. Всё происходит так стремительно, что я даже не успеваю прочитать указатель. Только успеваю ощутить, как сердце проваливается вниз, будто мы пересекли границу, и назад пути нет.

— Зачем ты всё это замутил? С какой целью? Завод? — я слышу собственный голос, будто со стороны. Внутри сотни вопросов, но я боюсь, что если задам ещё хоть один, то просто не выдержу и сорвусь.

— Завод? — Максим хмыкает. — Он и так почти мой. Но да, будь ты моей женой, весь завод перешёл бы полностью ко мне. Это и было в планах.

— Упечь меня в тюрьму и выкупить акции? — слова вырываются сами, губы дрожат.

— Не совсем. — Он усмехается, и эта усмешка режет по нервам хуже ножа. — Я хотел тебя подчинить. С первой нашей встречи у меня появилась навязчивая идея — обладать тобой. Я до безумия желал тебя, сходил с ума от невозможности прикоснуться. Ты не представляешь, сколько раз я представлял, как ты стонешь подо мной, умоляешь не останавливаться, а глаза твои полны преданности и обожания.

Он резко сбавляет скорость, поворачивает голову и смотрит прямо на меня. От этого взгляда у меня в животе всё сжимается в тугой комок. Стеклянные глаза, пустые и одновременно горящие каким-то маниакальным светом. Передо мной уже не холодный стратег, а безумец, у которого отказали все тормоза. И в его руках — я.