Глава X. Острог

Спустя два часа весь небольшой отряд, состоящий их трех молодых людей и двух десятков женщин и детей, последовал вслед за волками. Вожак и еще один волк шествовали впереди, через лесные тропы, а еще два волка замыкали шествие. Они шли долго, около четырех часов. И Мирон понимал, что волки, видимо, обходят самые жуткие топи и вязкие трясины. Молодой человек постоянно окликивал последних баб, и иногда ходил в конец, растянувшегося по лесу отряда проверяя, чтобы никто не отстал. Но все шли проворно, упорно и по порядку. Двух самых малых детей девочку трех лет и грудного мальчика несли на руках по очереди, то матери, то Мирон, то Василий. Они следовали узкой тропой за волками, которые показывали им путь так долго, что солнце уже встало в зените, когда они проделали только половину пути.

Через некоторое время дорога стала совсем жуткой, ибо простиралась по узкой сделанной из мха и коряг тропе, которую построили некогда бобры. И этот мост был до того узким, что Мирон который шел в середине отряда, постоянно оборачиваясь и просматривая взором всех идущих до самой последней бабы, начал то и дело кричать:

— Идите только по тропе. В бок не ступайте! Провалитесь насмерть!

Все бабы и девки понятливо кивали и следовали четко друг за другом, следя и управляя детьми. Однако через некоторое время раздался испуганный крик одной из женщин. Шестилетняя девочка ступила на ложную болотную кочку, которая вмиг ушла под детскими ногами в грязную воду и оказалась в большой луже неглубокой трясины, всего лишь в шаге от бобровой дороги. Мать, шедшая следом, не успела удержать ее. Молодая женщина дико закричала о помощи, быстро наклонившись и пытаясь вытащить девочку, которая потеряв свою палку, барахталась в водянистой жиже рядом, вмиг увязнув по грудь в трясине. Устремившись на крики женщины, Мирон громко прохрипел приказ:

— Стоять! Всем на месте стоять!

Длинная цепочка испуганных путников остановилась, а Мирон, слыша истерику молодой бабы, стремглав направился чуть назад, мощно опираясь на палку и быстро перепрыгивая на пустые участки травяной твердой дороги, между девками, детьми и бабами. Когда он приблизился, мать, кинув девочке свою палку, за которую держалась малышка, пыталась вытянуть ее из тянущего на дно ила, но у нее не хватало сил. Уже через миг, молодой человек, чуть отстранив бабу вбок, устойчиво упер свою палку в болотную жижу и, стремительно наклонившись, схватил девочку за запястья одной рукой и со всей мочи дернул. Малышка прямо взмыла вверх и уже через мгновение, Сабуров поставил ее рядом с матерью на узкий бобровый мост. Баба тут же придержала дочь руками, чтобы она вновь не свалилась. Малышка вцепилась в ногу матери, и та в ответ боясь даже двинуться наклонилась над нею и запричитала.

— Все! Кончайте вой! — хмуро произнес Мирон. Вожак волков также остановился и терпеливо ждал, смотря в их сторону. Молодая баба замолчала и, целуя девочку в светлую макушку, начала быстро переодевать ее в сухую одежду, которая лежала в ее заплечной котомке. Спустя пять минут Мирон скомандовал. — Все! Теперь можно идти!

Только спустя четыре часа, после выхода отряда из логова оборотня, волки, наконец, вывели их из заболоченного опасного леса. Именно здесь, на небольшой сухой поляне, после которой простирался березовый лес, молодые люди распрощались с волками. Присев на корточки перед вожаком, Мирон, смотря поверх его мохнатой головы, тихо сказал:

— Мы благодарны вам серые братья за все. Если когда-нибудь вам понадобится помощь от нас от людей, приходите… мы отдадим вам долг с лихвой…

На это заявление Сабурова, волк протяжно взвыл, и уже спустя минуту, четверка диких зверей скрылась в лесу.

Решено было сделать привал на час, чтобы немного отдохнуть после длительного напряженного пути. Хотя до Тулы оставалось несколько часов пути, но дети сильно устали и оттого не могли без отдыха идти дальше. Рассевшись все вместе на зеленой лужайке, женщины достали из своих котомок съестные припасы и накормили всех пирогами с луком, блинами, морковью и вареной свеклой. Грудной годовалый малыш и трехлетняя девочка засопели у груди молодых женщин, наевшись молока.

Сабуровы и Семен в это время разожгли костер, чтобы кто промочил ноги, мог немного обсушиться. Людмила как раз сидела у огня, смотря на языки пламени и о чем то размышляя. Василий осторожно положил ей руку на локоть и, наклонившись, вымолвил:

— Мирон сказал, зашить твою рану надобно. Пойдем в сторонку.

— А у тебя есть чем зашить? — удивилась девушка, поднимая на него удивленный взор.

— У меня всегда игла есть в котомке, да нити шелковые, — кивнул Василий. — А вдруг Мирона придется шить? Он у нас любитель попадать во всякие передряги. Ты иди пока вон туда за орешенки, да плечо свое открой. А я иглу над огнем прокалю и приду к тебе.

Понятливо кивнув, Людмила направилась в орешник и присела на сваленное дерево. Она сняла с плеч платок, и спустила с плеча алое, чуть оборванное по горловине платье, вытянув руку. Проворно развязав тонкую повязку, наложенную одной из девиц – жен оборотня еще с утра, девушка осмотрела порванные края тройной глубокой раны. Крови почти не было, но она выглядела жутковато. Заслышав шаги за спиной, девушка обернула голову и приветливо улыбнулась, думая, что это Василий. Но около нее оказался Мирон, и Людмила испуганно воззрилась на него, не понимая, зачем он пришел.

— Василий уж сильно больно шьет. А я могу облегчить боль, — объяснил свое появление молодой человек, усаживаясь рядом с ней на сваленный круглый ствол дерева.

Не успел он договорить, как Василий с иглой в чистых мокрых руках, подошел к ним и сказал:

— А и ты тут? Вот и хорошо. Людмила, ты чуть отклонись и на Мирона облокотись, раз уж он здесь околачивается.

— Я помочь пришел, — набычился младший Сабуров.

— Вот я и говорю, что не зря пришел. Наклоняйся на него, мне так удобнее будет.

— Хорошо, — сказала она, боязливо смотря на довольно большую иглу в руке старшего Сабурова.

Послушно Людмила чуть прилегла спиной на Мирона. Молодой человек осторожно придержал ее одной рукой за талию, а вторую свою ладонь положил на ее темечко. Василий наклонился над Людмилой, и велел:

— Ты, сестрица, глаза прикрой, не смотри.

Отрицательно покачав головой, девушка оставила взор открытым, ощущая, как от рук младшего Сабурова ей стало невероятно тепло и спокойно. Над ее ухом Мирон глухо вымолвил:

— Не бойся, милая. Я так сделаю, что ты ничего и не почувствуешь…

И впрямь, Мирон быстро сконцентрировал энергию в своей ладони на голове девушки и начал мощно давить на ее темечко успокаивающим полем. Людмила тут же ощутила небывалую легкость всем телом, почти не ощущая, как Василий вмиг втиснул острую иглу в ее плечо. Мирон продолжал воздействовать на сознание девушки, вводя ее в морок, чтобы она не чувствовала боли. И она действительно смотрела на умелую проворную руку Василия, который делал осторожные уверенные стежки по ее белой плоти, вклинивая в ее тонкую кожу плеча иглу. Под воздействием энергии Сабурова, Людмила неимоверно расслабилась, и невольно положила голову на плечо Мирона, почти не ощущая боли. Она нечаянно встретилась с его серебристым взором и благодарно взирала Мирону прямо в глаза, понимая, что именно он избавлял ее от муки. Младший же Сабуров мгновенно неистово смутился под зеленым взором монахини, но все же продолжал смотреть Людмиле прямо в глаза, чтобы не прервать действо морока. Он смотрел в лицо девушки и ощущал, что все его чувства и мысли сосредоточены лишь на ней одной. Он яростно жаждал облегчить ее страдания во время того, как Василий зашивал ее раны, и это ему удавалось. Когда же Василий вывел последний раз иглу из плеча девушки, стянув края разорванной тройной раны. Людмила вдруг прикрыла зеленые очи и на миг ушла из сознания, восстанавливая силы. Уже спустя время, придя в себя, девушка ощутила, как на ее рану Василий прикладывает некий зеленый лист и снова перевязывает ее тряпками. Ощущая, что она все еще лежит на плече Мирона, Людмила проворно выпрямилась и тихо поблагодарила Сабуровых.

Ей было не по себе, ибо уже очень давно она не видела рядом людей, которые бы не просто заботились о ней, а оберегали и жалели бы ее. В своем много чего повидавшем и охладевшем от страданий сердце, девушка давно привыкла ощущать лишь безразличие окружающих людей. Уже многие годы подряд, она научилась выживать в этом безжалостном суровом мире одна, не рассчитывая на чью-либо помощь и понимание. И теперь, доброе и по-братски душевное отношение к ней Сабуровых, задевало ее до глубины души. Людмила чувствовала, что ее давно закованное в лед сердце тает, а ее мысли находятся теперь в хаосе. Но у нее была цель, от которой она не могла отступить…

10.2

Только около трех часов пополудни, преодолев густые лесные чащи, Сабуровы, Семен Бисеров, Людмила и дюжина бывших невольниц оборотня с детьми вышли из леса и вошли в Тулу через Ильинские ворота, закрывающие западную часть острога. Грязные уставшие и голодные они шли по Ильинской улице, направляясь к дому Бисеровых. Семен любезно предложил всем немного передохнуть у него, а потом обещался отвести всех девиц и молодых баб по их дворам в посаде и близлежащим слободам. Однако, у первых же изб, путников заметила некая баба, которая тут же всплеснув руками, и видимо зная, что Семен Бисеров с приезжими молодыми людьми ходили в лес искать след оборотня, тут же припустила за ними и все разведав у первой же девицы, кто они такие и откуда, бегом побежала по улице, горланя и рассказывая всем о том, что все пропавшие за двенадцать лет девицы живы и вернулись обратно.

Слухи стремительно охватили небольшой острог и окружающие слободы и к тому времени, когда отряд достиг Крапивенской улицы, около ворот Бисеровых собралось множество народу, которые с удивлением взирали на живых девиц, да еще и с детьми. Уже спустя полчаса на двор Бисеровых подоспели последние из двух дюжин родственников украденных оборотнем девиц, кто с посевного поля, кто из купеческой лавки или рынка, кто из дома. Все отцы, матери, или сестры с братьями обнимали живых девушек и были рады их возвращению. Бывшие же пленницы оборотня, неуверенно рассказывали о своей жизни за последние годы, боязливо показывая своих детей и опасаясь реакции окружающих. Именно это и произошло. Едва Василий, выйдя на центр двора, произнес:

— Оборотень, который крал и утаскивал в свое логово девиц, теперь не страшен. Он немощен и дал слово более не беспокоить вас. И девицы отныне могут жить спокойно.

Как на его слова один из мужиков уже в возрасте, обнимая светловолосую полногрудую девицу лет двадцати, видимо свою дочь и гладя ее по голове, сказал:

— Благодарствуем вам, молодцы, что девок наших вернули. — Но как-то недовольно зыркая на трехлетнюю малышку, которая жалась к ноге девицы, а особенно на раздражающий его волчий хвост девочки, хмуро добавил. — Но только семени оборотня нам не надобно! Пусть отец детей себе обратно на болото забирает.

Охнув от страшных слов отца, светловолосая девица отстранилась от мужика и выпалила:

— Как же, тятенька? Что ж вы говорите? Неужто я Верушку должна в лес отвести обратно? Нет, не отдам я ее!

Порывисто отпрянув от отца, девица подхватила на руки трехлетнюю заплакавшую малышку со светлыми волосами, и испуганно посмотрела на отца с матерью, которые недовольно глядели на нее.

— Ты посмотри, доченька, у нее же хвост собачий! — недовольно заметил отец девицы. — Нас же люди засмеют! Мы твою приблудную, в жизнь замуж не выдадим!

Мужику вдруг завторили и другие родственники молодых баб с детьми, говоря о том, что если у девочек были хотя бы только хвосты, то мальчики, по словам женщин – бывших пленниц, превращались по ночам, как и их отец, в оборотней – волков.

К такому повороту событий Сабуровы оказались не готовы. Они видели как горожане и поселяне сторонятся детей оборотня, считая их явным исчадием ада. Один из мальчиков лет восьми, даже спрятал свою руку за спину, ибо его несколько пальцев покрытых шерстью и с когтями явно вызывали ужас у окружающих взрослых. Спасенные молодые женщины, матери детишек, как-то печально молчаливо стояли, слушая все нелицеприятные реплики людей в сторону своих чад и молчали. Ведь там, на болоте, в логове у оборотня окруженные болотом и лесным зверьем, они казались друг другу вполне нормальными, хотя немного необычными. Но теперь, они словно окунулись в жестокую действительность, где люди не собирались воспринимать спокойно хвосты у девочек и звериную ночную сущность у мальчуганов.

Отметив, как расстроены молодые бабы, на глазах которых появились слезы, и как они теперь словно боятся подойти к своим детям, Мирон помрачнел, лихорадочно размышляя, как разрешить эту роковую ситуацию. Дети, чувствуя ненависть окружающих взрослых, словно прокаженные сжались в кружок, опасаясь гнева поселян.

— Но ведь это дети ваших девок, — заявил Мирон мрачно. — А значит и ваши внуки!

— Не надобны нам эти нечистые! — выпалил еще один мужик. — Че это у девки хвост волчий! Куда это годно?! А парни вообще зверье!

— Пусть эти дети на болото идут! И оборотень о них печется! — выкрикнула одна из баб.

— Да что ж вы такие то! — воскликнул Василий в сердцах.

Поселяне начали возбужденно обсуждать, как следует поступить с детьми, размахивая руками и пытаясь настоять на своем.

Невольно в шум разговоров ворвался громкий гул колокола, забившего в набат. Только спустя время, несколько дюжин поселян, прибывших на двор Бисеровых быстро вывалили на улицу с широкого двора, пытаясь понять, отчего все три церкви Тулы громко трезвонят колоколами в набат. В те далекие времена колокола часто извещали о грозившей опасности. Колокольный протяжный звон – набат не прекращался и гулко раздавался над всеми домами и дворами острога, порождая страхи в головах жителей. В скором времени на пыльной улице, увидев скопление людей, остановился некий юноша, лет шестнадцати, на рыжем коне и, видимо, увидев кого-то знакомого в толпе, громко выпалил:

— Батя! Воевода меня в Коломну послал. Царя известить. Крымцы, с янычарами турецкими многотысячным войском сюда идут. Они уже Лукино разорили да разграбили, а теперь сюда быстрым ходом движутся. Через четыре часа будут. Воевода велел по посадам и слободам сообщить, что кто через три часа в кремль не придет, пусть по лесам хоронится. Закроют все ворота в крепости то на осаду.

Парень, стегая коня, стремглав поскакал далее.

— О, Боженьки! — завопила истерично одна из баб.

Глазеющие за вернувшимися девками бабы дико заголосили и кинулись к своим домам, клича своих детей, бегающих по улице. Мужики тоже жутко засуетились, словно позабыв свои недовольства про детей оборотня и проворно поспешили по своим дворам.

Многие жители, мужики и парни, не призванные в третий Казанский поход царя, а так же бабы, теперь работали в полях, где не было слышно колоколов. Тут же были снаряжены несколько дюжин проворных пареньков лет девяти-десяти, которые поспешили предупредить по окрестным деревням и полям о грозившей опасности. Поселяне и слободские проворно собирали провиант, лошадей и детей, и направлялись под укрытие кремлевских стен. Дети оборотня тут же стали почти своими, и с девицами, приведенными с болота и родными быстро направились по домам, чтобы уже позже, когда смертельная опасность минует разрешить эту щекотливую трудную задачу о детях.

10.3

Во дворе Бисеровых появился услышавший набат Михаил, примчавшийся с сенокоса, с косой на плече. Увидев Семена и Сабуровых живых и невредимых, он высказал радостное удивление и тут же закричал, снующей по двору Насте, которая пыталась сложить на небольшую телегу мешки со снедью:

— Настасья! Собирайтесь быстрее. Я через час приду за вами, отвезу вас за красные стены. Я пока за матерью сбегаю!

— Иди, Михаил, мы сами управимся, — сказал Семен, проворно запрягая лошадь в телегу.

— Хорошо, тогда я за своими, да еще тетку Ильиничну с детками по дороге захвачу, — крикнул Михаил и уже выскочил со двора Бисеровых, устремившись по шумящей улице вверх.

Свадьбу Настя и Михаил так и не справили. Игнатий Гаврилович потребовал дождаться возвращения с болот Семена, а теперь уже не до того было. Настя с матерью бегали из дома во двор, проворно собирая съестные припасы, уже наготовленные впрок на зиму. Они то и дело причитали, что до сих пор не вернулся от кузнеца хозяин семейства, который ушел подковать вторую лошадь. Дед Гаврила, как и обычно, спокойно сидел на завалинке, и то и дело подшучивал над ними:

— Ты, Алефтина, быстрее суетись, а то ворота, то кремля закроют.

Алефтина Бисерова пропустила мимо ушей слова свекра, и он хмыкнул, принявшись уже за Настю:

— Да, девка, отпустили на две недели то твоего Михаила со службы, чтобы женился, а он и не успел. А теперь, неясно возьмет ли кто тебя замуж то после?

— Что вы, дедушка, говорите такое? — тут же отозвалась Настя. — Вот крымцев прогоним и свадьбу то справим.

— Ага. Если только твой жених голову не сложит теперь, а тебя в рабыни нечистые не заберут. А если убьют из родных кого, так вообще траур на полгода будет. Какая ж свадьба?

Из избы вышла Людмила, уже переодевшись в свой обычный черный подрясник, и штаны с сапогами. Плащ на ее плечах был распахнут. Она начала помогать женщинам.

Видя суматоху и страх окружающих горожан, Василий обратился к Мирону:

— О чем, братец, задумался?

— Идти надо к воеводе Темкину в помощь, думаю, — ответил Мирон, даже не задумавшись. — Раз уж тут оказались, то и бить крымцев будем тут. Что от судьбы линять? Если суждено здесь погибнем, а если нет, то героями будем…

— Ты прав, братец, — подхватил Василий и, обернувшись к Людмиле, огласил:

— Людмила, мы к воеводе Григорию Тимкину в войско идем, чтобы помочь с крымцами. Ты с нами ступай, в кремле укроешься и дожидаться будешь пока не разобьем нечистых.

Людмила как-то странно и подозрительно взглянула на них и, быстро приблизившись, сказала тихо:

— Но паренек вещал – орды крымской несколько тысяч. А в гарнизоне тульском, наверное, не более двух сотен солдат стоит. Да и по посадам мужиков вряд ли наберется более двухсот. Все в войске царском теперь, вы же знаете. Не выстоять вам.

— Кто это сказал? Ты? — спросил Василий вызывающе. — Ты не обижайся, сестрица, но думаешь ты, как девица. А нам виднее.

— Тысячи янычар в осаде это много. Но в обороне даже с сотней бойцов держаться можно. Если умеючи, — подхватил Мирон и добавил уже почти ласково. — Ты, Людмила, не спорь, едем теперь в кремль, а дальше видно будет.

— Дело ваше. Я лишь свои думы высказала, — пролепетала девушка. — Если хотите, помогайте городу, я с вами рядом встану.

— Неужто тебе не в домек, — заметил мрачно Мирон. — Что после Тулы у этой орды крымской прямая дорога на Москву откроется. А это уже пострашнее будет…

— Да. Там наши матушка и сестрицы, — добавил Василий.

— Я тоже под начало воеводу встану, — отозвался Семен, слыша напряженный разговор молодых людей. Он только вышел во двор, облаченный в коричневый кафтан и с оружием на перевязи. — Я ведь должен был сейчас в походе на Казань в войске царя быть. Да ранили меня еще зимой сильно. Оттого, теперь дома лечился. А через месяц мне снова в полк приказано прибыть, а теперь хоть за родную землю побьюсь.

— Опять вместе повоюем, — кивнул Мирон.

А колокола церквей все били и били в набат, не прекращая и извещая округу о грозившей смертельной опасности…

10.4

Тульский кремль, выстроенный еще в начале века в 1520 году, возвышался на берегах реки Упы и являлся самым укрепленным сооружением в округе. Возведенный из белых каменных плит известняка и обожженного кирпича, на десяти аршинном фундаменте, с девятью высокими башнями с четырьмя воротами, стенами высотой в семнадцать аршин, длиной почти в версту по кругу, он являл собой неприступную средневековую крепость с окнами бойницами, тайными ходами и деревянными переходами на высоких стенах, где могло разместиться до нескольких тысяч воинов.

Уже почти два часа как через Ивановские, Пятницкие и Одоевские ворота Тульского кремля, за каменные красные стены, переправлялись многочисленные горожане, поселяне и даже жители дальних слобод, окружавших Тулу. Кто на телеге, кто пешим. С котомками, тюками, с домашним скотом и курами. Основную часть, бегущих от наступающих крымцев составляли женщины, дети и старики. Но были среди приходивших и мужики, но их было сравнительно меньше, не более пятой части от всех людей. В то время шла затяжная война с Казанским царством, и большинство пригодных мужиков были призваны в царскую армию, которая теперь стояла под Коломной, формируя новые полки для третьего похода на Казань, планируемого в конце лета.

Пугающие вести о приближении страшных тысячных полчищ янычар, разносились по близлежащим землям словно пожар. Но не все жители округи могли укрыться под сенью стен кремля, многие не слышали набата, или не успевали. И таких было очень много.

Стремительно перемещаясь по гудящему от телег, людей и бегущих воинов пространству внутри кремля, тульский воевода Григорий Иванович Темкин-Ростовский, не сразу заметил Сабуровых, окликнувших его. Братья Сабуровы, и Бисеровы – отец с сыном быстро представились Григорию Ивановичу и поинтересовались, как обстоят дела с подготовкой к осаде и бою. Княжеский сын, сорокалетний осанистый воевода Темкин-Ростовский, отлично проявивший себя во втором царском походе на Казань, еще два года назад был назначен первым воеводой в Тулу. Оглядев молодых людей, Григорий Иванович несказанно обрадовался, желанию молодых людей помогать в обороне, и возбужденно произнес:

— Вот спасибо Вам, голубчики, а то у меня воинов то только одни ополченцы, да бабы с детьми.

— Только ополчение? — спросил мрачно Василий. — В основном да. Гарнизон то всего сто двадцать стрельцов, а все остальные – местные ополченцы человек двести пока, но еще идут…

— Совсем плачевно, — заметил Мирон.

— Ну да, — печально вздохнул воевода. — Всех мужиков, да стрельцов еще по весне забрали в царский поход. А в ополчении у меня теперь одни негодные к службе мужики, да купцы с монахами всякие. Остальные старики или отроки. Толку то от них?

— Че это от нас мало толку то? — заявил громко дед Гаврила Бисеров, сидящий на телеге неподалеку и невольно слыша разговор Сабуровых, внука Семена с воеводой. — Да, бегать я уже не могуч. А ты меня Григорий Иванович поставь или посади куда, чтобы стрелять из пищали или из лука, так я точно попаду в каждого из нехристей. Еще царь батюшка наш, мне награды тридцать лет назад давал, за мою зоркость!

— Вы уважаемый, не серчайте, — ответил, обернувшись, Темкин-Ростовский, — Я совсем не хотел обидеть вас. Мы обязательно вас поставим куда-нибудь к бойнице, не беспокойтесь.

— Вот и хорошо, — кивнул довольно дед, и уже тише пробубнил себе под нос. — Ишь че удумали, что от деда Гаврилы никакой пользы! Еще какая будет! Только дайте срок.

Воевода определил Бисеровых в полк к своему главному сотнику Ивану Ослябьеву, которому велели держать оборону по правой стене кремля. А Сабуровым поручил возглавлять и набирать левый полк, поставленный на защиту восточных стен кремля и двух башен. В обязанности молодых людей входило подбирать и вооружать приходивших в кремль мужиков и парней. Как и сказал воевода, пригодных к бою молодых мужчин было немного, в основном это были или искалеченные в боях или отпущенные для поправки по домам. Большую часть, принимаемых в ополчение, составляли старики или молодые парнишки лет тринадцати-пятнадцати, еще юные, чтобы служить.

Лишь немногие приходили со своим оружием и пищалями, и это считалась большой удачей, получить в отряд подобного мужика воина. В основном, ополченцы имели только подручные хозяйственные орудия, такие как топоры, короткие рогатины, ножи, да луки со стрелами. Однако, все они жаждали дать отпор неприятелю, понимая, что крымская орда идет на их земли за рабами и грабежом. Недостающее оружие воевода распорядился выдавать из оружейного склада в Погребной башне, в эту же башню складывались привезенные теперь горожанами запасы продовольствия.

Прибывшие женщины и дети, размещались в нескольких десятках земляных изб, стоящих в глубине кремлевской крепости. Воеводой они были определены на тушение пожаров, укрепление стен и ворот, подношение боеприпасов воинам и готовкой еды для всех. Многочисленными бабами и детьми командовала некая бойкая старица Агафья, также распределяя по годности детей и женщин, на определенные отряды по назначению.

Итак, воевода выделил на оборону восточной стены только тридцать гарнизонных стрельцов, остальных воинов для обороны Сабуровы набирали из ополченцев. Мирон подходил индивидуально к каждому и отбирал кроме мужиков, только мальчишек не младше четырнадцати лет, да проворных стариков, остальных отправлял в попечение Василия, который отвечал за бойцов в двух башнях, Мясницкой и Спасской.

Мирону так же было поручено сформировать еще один отряд из стрельцов и мужиков, которые уже воевали и которые были готовы первыми принять на себя бой. Ибо первая оборона города была задумана воеводой еще в деревянных укреплениях, окружавших острог и городские посады по кругу, и хоть на время задержать неприятеля.

Уже в шестом часу вечера, когда по донесениям всадников-парнишек, снующих до надвигающейся ханской орды и обратно, крымское многотысячное войско находилось всего в версте от острога, Мирон и еще двести пятьдесят защитников города рассредоточились по переднему южному деревянному частоколу и трем башням, которые окружали городские посады в полуверсте от кремля. Стоя на широком деревянном выступе, идущем изнутри высокого частокола, ополченцы и сорок стрельцов, вооружившись луками, стрелами и пищалями, ждали приближения неприятеля.

Колокола на всех трех церквях звонили набатом до шести вечера, пока многочисленные посадские и слободские могли входить в кремль.

Ровно в шесть, трое ворот кремля закрылись и стали укрепляться изнутри подручными средствами, камнями и бревнами. Единственными не укрепленными оставили центральные Одоевские ворота, готовые впустить обратно отступающий полк Мирона Сабурова, который теперь должен был первым принять кровавый бой. На всех девяти башнях кремля были выставлены часовые, доносящие об обстановке вокруг. Через четверть часа у ворот скопились некоторые поселяне, которые не успели попасть в кремль и часовые, беспрекословно выполняя приказ воеводы Темкина, отсылали людей прятаться в лесах, отвечая, что ворота не откроются более.

10.5

Зловещая тишина, нависшая над деревянными укреплениями острога, посадами и кремлем, приводила существо Мирона в напряженное состояние. Стоя у бойницы главной деревянной башни, в кольчужном доспехе и защитном шлеме с железой переносицей, он невольно сжимал ладонью рукоять палаша и напряженно смотрел вдаль за зеленеющее поле. Все туляки надеялись до последнего, что крымский хан со своей многотысячной ордой свернет в другую сторону, и не пойдет на разграбление Тулы, но когда вдалеке показались темные полчища, воины начали доставать свое оружие, готовые встретить неприятеля железом и стрелами.

Первые крымские отряды всадников быстро достигли высокого дубового частокола и, вмиг на оборонявшихся воинов обрушился град стрел. Всадники с наскоку попытались пробить топорами ворота внизу башни деревянного острога, но тут же получив картечью из пищалей и острыми стрелами по своим доспехам и коням, чуть отступили. К этому времени к острогу все приближались и подходили все новые и новые пешие и конные полки янычар, которых наблюдалось бесчисленное множество. Около семи тысяч воинов бросились на штурм деревянного частокола, подводя к острогу и многочисленные пушки. Две с половиной сотни русских воинов, во главе с Мироном Сабуровым, беспрестанно стреляли по нападавшим, и умело скидывали их с деревянных стен, не давая пролезть через частокол. Однако, через час крымцы умело подпалили одну из боковых башен и она запылала яростным пламенем. Тут же несколько десятков защитников во главе с Сабуровым кто на коне, кто пеший, бросились к этому месту, зная, что еще через четверть часа янычары прорвутся в образовавшуюся брешь от пожарища и ворвутся внутрь города.

Первых конных янычар, пролетевших догорающий частокол, Мирон верхом на своем вороном встретил своим палашом, и стремительно зарубил сразу двоих. Но орда была так многочисленна, что словно тараканы начала валить внутрь догорающего проема в деревянном частоколе, сметая на своем пути и стрельцов на конях и мужиков с саблями и топорами. С соседних башен и сторон частокола, видя прорывающихся внутрь крымцев, уже спешили на помощь другие ополченцы, оставляя на обороне в других местах совсем ничтожное количество человек.

Еще спустя час, когда было уже убито более сотни русских, а янычары все наступали словно неумолимый поток, Мирон принял трудное решение об отступлении. Он громко прорычал приказ, чтобы пешие немедленно бежали к кремлю, пока тридцать воинов – конников, как и он, будут держать оборону. С недовольными злыми и беспомощными лицами, остатки пеших стрельцов и ополченцев спрыгивали с деревянных стен острога, понимая, что им не удержать таким малым количеством диких янычар.

Мирон бился, словно одержимый, сразу с тремя противниками. Один из них был конный, два других пеших, которые пытались скинуть его с коня или ранить по ногам. Но его боевой конь был тоже очень умел, и мало того, что отскакивал в нужное время от сабель янычар, так еще и дико бил копытами по пешим крымцам. Отрубив мощным умелым ударом руку очередному всаднику, Мирон невольно обернувшись, отметил как пешие русские уже скрылись из виду и наверняка были уже у стен кремля. В этот миг один из янычар всадил в его бедро саблю, и Сабуров глухо прохрипев проклятие, развернулся и, сосредоточившись, мощным ударом разрубил янычара от шеи до живота. Отразив горячую алую кровь, хлынувшую по недругу, Мирон снова жутко гаркнул и прохрипел новый приказ – оставшейся последней в живых дюжине конников - скакать к кремлю.

Сильно раненый в правую ногу Мирон отбивался от бешеных янычар, отмечая, что конники поскакали по его приказу к крепости. Понимая, что ему тоже уже пора, Сабуров вдруг заметил коня, в седле которого повис раненный русский стрелец, который был еще в сознании, но с окровавленной головой. Янычары видимо оставили его, решив, что он уже не опасен, и Мирон стремглав, понукая ногами своего вороного, мгновенно достиг раненого парня. Сильной рукой, обхватив стрельца за подмышки, Сабуров мощно выдернул его из седла. Перекинув раненого через хребет своего коня впереди себя, Мирон еле успел отбить очередной смертельный удар кривой сабли одного из всадников – янычар, который налетел не него. Второй рукой он умело и стремительно всадил в сердце крымца длинный нож, пробив сильнейшим ударом кольчугу противника. Сабуров резко вытащил холодное оружие из груди неверного и стремглав направил коня прочь, отразив, что янычар безжизненно упал на землю, выпав из седла.

Тульский кремль располагался в глубине посадов, возвышаясь на берегу реки Упы, и до него шла прямая улица, по которой и устремил коня в галопе Сабуров. Он отметил, что высокая калитка ворот еще открыта, и в нее втискиваются последние выжившие мужики из его отряда. Однако, Мирон слышал нарастающий топот янычарских коней за своей спиной и понимал, что у него не более нескольких минут, чтобы успеть. В какой-то момент он ощутил жгучую боль в руке и, повернув взор, увидел, как вражеская стрела пронзает его предплечье.

Почти истребленному отряду Мирона Сабурова, принявшего на себя первый бой с янычарами, удалось задержать крымцев почти на три часа. За это время, укрывшиеся в кремле туляки сильнее подготовились к обороне, и все же, после разрешения воеводы, впустили внутрь кремлевских стен еще сотню жителей, которые также были в помощь и хоть немного защищены от ворогов. Под своды кремля вернулось лишь семьдесят живых бойцов из полка Мирона, и четвертая часть от первоначального состава. Остальные раненые или убитые остались у подножья деревянных стен острога. Последним в открытую калитку Одоевских ворот, сильно пригнувшись к своему жеребцу и удерживая на крупе коня здоровой рукой раненного стрельца, влетел Сабуров. И тут же широкая калитка ворот захлопнулась и стоящие наготове у ворот крепкие бабы и мальчишки лет десяти-двенадцати начали заваливать и укреплять последние ворота камнями и бревнами.

Стрельцы и воины ополченцы в количестве пятисот человек, готовые к обороне, уже рассредоточились по кремлевским каменным широким трехаршинным стенам по кругу крепости. Женщин, детей и непригодных к бою стариков находилось внутри кремля около двух тысяч человек.

Ворвавшись в городские посады, большая часть тридцатитысячного крымско-турецкого войска тут же устремилась на грабежи дворов, слобод и близлежащих деревень. Разбившись на сотенные отряды, нечестивые разъехались по окрестностям для грабежа и захвата рабов. Многие слободские и деревенские, не успевшие спрятаться в кремле или в лесах, находились под ударом и янычары, вырезая мужиков, забирали в плен детей и женщин, чтобы потом в южных землях продать их рабство в Турцию.

Под стены тульского кремля подошел только хан Девлет Гирей со своим семитысячным войском и, окружив русскую крепость плотным кольцом, с ходу начал штурмовать каменный кремль. Крымцы стали бить по стенам крепости артиллерией, а именно пушками, подаренными турецким султаном, специально для похода на Русь. Свинцовые ядра летели на стены и за стены крепости, зачиная многочисленные пожары и убивая людей, а горящие стрелы устремлялись в воинов, стоящих на стенах крепости, которые в ответ стреляли по нападавшим, из пищалей и луков. В это же время янычары начали штурмовать стены, приставляя длинные лестницы к высокому каменному строению, и пытаясь достичь верха, но русские умело и ожесточенно сбрасывали лезущих крымцев со стен, не давая им взобраться до верху. А женщины и дети умело гасили пожарища от падающих ядер, дабы огонь не перекинулся на другие деревянные строения, находящиеся за кремлевскими стенами. Почти два часа продолжался ожесточенный бой на стенах крепости и только когда село солнце, крымские полчища отступили, разбив лагеря вокруг крепости и встали на ночлег, раскидывая шатры.

Туляки же не смыкали глаз и, готовые вновь отражать нападение, были начеку и не спали. Только около полуночи всем воинам и людям, находящимся внутри крепости, удалось спокойно повечерять сваренной кашей и щами, которые были приготовлены дюжиной баб, поставленными на приготовление еды старицей Агафьей. Большая часть женщин и детей разбрелись по избам отдыхать, а воины так и стояли на стенах крепости, лишь чуть присев на камни  и дремали, в любой момент готовые вновь подняться для отражения приступов ханских янычар.

10.6

Уже после полуночи, в Никитской башне, где находился штаб воеводы, собрались все шесть сотников, командующих русскими защитниками и две дюжины их помощников, решая, что делать дальше. Осознавая, что крымцев у стен крепости в десятки раз больше, а еще несметное множество янычар пока в грабежах по окрестностям и так же должно вернуться вскоре на помощь своим, князь Темкин-Ростовский и его сотники понимали, что долго им не продержаться. Оттого, еще днем к царю Ивану IV направили гонца, который должен был попросить о помощи и уже давно вернуться из Коломны, но до сих пор не возвратился, видимо, убитый по дороге. Второй и третий гонцы, посланные через тайный ход к реке, еще два и три часа назад, на глазах сторожевых Мясницкой башни были пойманы и убиты крымцами. Потому, послание о просьбе в помощи не дошло до царя Ивана, и он не знал, в каком отчаянном положении находится город и окружающие земли. Каждый воин кремля был на вес золота, и вновь бездумно посылать мужиков на верную гибель, чтобы доставить донесение царю никто не хотел. Ведь доставка послания отягощалась еще и тем, что гонцу надо было не только неувидимым выбраться из тайного хода у берега реки, но и добыть лошадь, а уже потом мчаться в Коломну. Дело в том, что тайный ход, который шел из Тайницкой башни был вырыт еще при постройке кремля для того, чтобы осажденная крепость могла добывать речную воду, и оканчивался ход в густом рогозе у реки Упы.

Сабуровы так же находились на сборе у воеводы и все невольно обернули взоры на Василия, когда тот громко сказал:

— Я могу пойти через тайный ход, и доставлю послание царю.

— Так уже двух гонцов растерзали янычары, едва они через рогоз вышли у реки, надо какие другие пути искать, — обеспокоенно вымолвил воевода Григорий Иванович.

— Смогу я, — кивнул уверенно Василий.

— Ты что, братец, правда, хочешь пойти? — нахмурившись, спросил Мирон, чуть придерживая раненую перевязанную левую руку. Его бедро также нестерпимо ныло от кровавой неопасной раны, но он старался не замечать этого.

— А кто ж кроме меня? — ухмыльнулся  по-доброму Василий. — Жены и деток у меня нет. А крымцев стрелы мне точно не страшны. Заговоренный я…

— Правда? — опешил воевода.

— Да шутит он, — выпалил Мирон, зло зыркнув на Василия, и быстро оттянул брата за рукав чуть в сторону в угол каменной горницы, выпалил шепотом:

— Ты что, бешеный, хочешь голову здесь сложить?

— Ты же уже стоял только что насмерть и ничего, — заметил Василий. — Теперь мой черед. Не будет отец наш, да матушка краснеть за нас. Если и погибнем, то в бою.

— И чего ты уперся? Пусть кто другой, — начал Мирон увещевательно.

— Кто другой? — поднял брови Василий. — Ты ж сам видел, как они последнего гонца зарезали. Кроме меня никто не справится. Я знаю. Пойду я брат. Если донесение царю не доставим, то все тут поляжем, и острог с посадами обречен без помощи…

— Ладно… — глухо протяжно вымолвил Мирон, и тут же заключив брата в объятья, яростно выпалил ему на ухо. — Буду прикрывать тебя сколько смогу. Ты только до лесу доберись, там легче…

— Знаю…

Спустя полчаса, Василий, вооруженный лишь палашом и ножом, спустился из Тайницкой башни в подземный ход, ведущий к реке. Почти в сто аршин длиной, обложенный дубовым срубом по стенам, тайный ход выходил прямиком к реке Упе. Мирон, стоящий на верхнем ярусе башни, вместе с еще двумя искусными лучниками, зорко следил за тем местом, где должен был появиться у водяного рогоза Василий, и где был расположен довольно большой стан янычар. Однако через положенные полчаса, Василий не показался на берегу, и Мирон начал нервно кусать губы, всматриваясь в стан янычар и не понимая, где брат. Прошло еще напряженные четверть часа, и вдруг один из лучников, стоящих рядом с Мироном, яро воскликнул:

— Смотрите! Вон он! Чуть правее на пустыре, где нет янычар!

И впрямь, переведя взор чуть далее по течению реки, Мирон едва разглядел силуэт Василия, только благодаря факелам янычар, которые они зажгли у своих шатров. Василий находился довольно далеко от крепости, и Сабуров понял, что хитрый брат не стал вылезать именно там, где вышел из хода, а видимо некоторое время плыл под водой, и вышел именно в самом безопасном месте. Стрелы уже не доставали так далеко, и Мирону с парнями пришлось только наблюдать, как Василий умело перерезав горло одному из янычар, обнаружившему его, вновь скрылся в рогозе. Более они его не видели. А после Мирон нервно гадал и думал о том, удалось ли брату добыть лошадь и ускакать в сторону Коломны или нет...

10.7

На следующий день, едва рассвело, крымцы опять начали обстреливать кремль из пушек, предпринимая новые попытки штурма. Но защитники крепости, хоть и получавшие многочисленные ранения, не давали янычарам даже взобраться на стены, венчанные обожженным кирпичом и выложенные зубцами в виде ласточкиного хвоста. Восточный полк Мирона, так же как и другие защитники крепости, умело удерживали оборону, не давая даже малейшей попытки крымцам прорваться.

Однако, уже под вечер, янычары, которые еще вчера жаждали захватить не сильно укрепленную Тулу, смогли неимоверными усилиями взломать Водяные ворота, которые были менее укреплены и распахнуть их. Смертоносные полчища уже жаждали ринуться внутрь кремля. Но увидев это, бабы и малые дети вмиг опрокинули в открывшийся проход одну из телег, стоящих рядом и начали самоотверженно и стремительно таскать к воротам булыжники, сложенные чуть далее от ворот, пытаясь закрыть проход для всадников янычар. Крымцы же уже проникли к проходу и начали обстреливать их луков женщин и детей. Но это нисколько не испугало последних. Женщины быстро вдесятером поднимали тяжелые бревна и проворно водружали их к разбитым воротам, а остальные камнями заваливали ворота. Дикий рой женщин и детей, так стремительно и неумолимо заделал брешь в пробитых воротах, что ни один янычар не смог ворваться внутрь. Но, стрелами крымцев было убито три бабы и один мальчик восьми лет.

Спустя еще пару часов, отразив очередной штурм, туляки, наконец, вздохнули чуть свободнее, ибо солнце село, а янычары вновь разбрелись  по своим шатрам, так и не преодолев крепостных стен. Ополченцы и стрельцы подсчитывали своих убитых, и перевязывали раненых. Теперь, воинов оставалось чуть более трехсот, остальные защитники крепости были или убиты или сильно ранены, и не могли дальше сражаться. За ранеными ухаживал отряд лечащих баб, численностью около двух дюжин, которые переносили раненых в избы, или на открытые лавки на улице, перевязывали их и обмывали от крови. Благо на дворе стоял июль, и было довольно тепло по ночам, оттого многие воины – ополченцы спали прямо под отрытым небом на траве или в открытых сенях между избами, накрывшись плащами или длинными кафтанами. Изб было мало и в них размещали раненых, грудных детей с матерями и совсем немощных. Однако, крепость – кремль держался, и духом и силами, и совсем не собирался сдаваться крымцам, готовый держать оборону несколько недель.

В темноте, Мирон Сабуров, тяжело передвигаясь, и хромая из-за раненого бедра, шел по двору кремля, разыскивая монахиню. Он нашел Людмилу в одной из изб – лазаретов. Девушка, как раз перевязывала одного из ополченцев, который был ранен стрелой в глазницу. Окликнув ее, Сабуров поманил ее на улицу, желая поговорить с нею. Едва освободившись, девушка вышла во двор, и ночной ветер тут же подхватил полы ее подрясника, и они заколыхались на ветру. Мирон последовал вперед и девушка устремилась вслед за ним. Дойдя до одиноко стоящей березы, вдалеке от стен крепости и изб, Мирон остановился и, вперив взгляд в лицо девушки, быстро вымолвил:

— Мне поговорить с тобой надобно.

— Ты ранен! — тут же выпалила Людмила. — Отчего ты не лежишь? Тебе хоть ночью надо отдохнуть.

— Это что раны? — глухо отозвался Мирон. — Терпимо. Так царапины. Через пару дней заживут. Сейчас меняя более другое волнует.

— Да? — отозвалась девушка, смотря в его глаза внимательным взором.

— Василий ушел еще той ночью и пока не вернулся. Оттого и не известно, жив ли он?

— Жив, — кивнула уверенно Людмила. — Не может быть иначе. Он…

— Погоди, — остановил он ее жестом и приблизился к Людмиле почти вплотную. Чуть склонив голову к ней, он тихо вымолвил. — Я не про него хотел с тобой говорить.

— О чем же?

— Здесь в земле, с северной стороны дерева в корнях, я Чашу зарыл, — вымолвил тихо Мирон. — Она почти собрана, ты знаешь. Осталось всего две части. Но времени нет а, возможно, более и не будет. Ибо скоро, на заре мне снова в бой…

Понимая, о чем он говорит, Людмила побледнела и порывисто пролепетала:

— Но ты умел и ни один из янычар не сравнится с тобой в военной силе.

— Их семь тысяч, милая, и остальные все прибывают,  — вздохнув, заметил Мирон. — Нас же чуть более трех сотен. Да мы сделаем все… — добавил он. — Но головы сложат многие. И, возможно, я буду в их числе…

— Не говори так, — порывисто воскликнула девушка, и невольно схватила его за правую здоровую руку, пытаясь ободрить.

— Погоди, — вмиг перебил он ее. — Обещай, что если выживешь…  — он чуть замолчал, осознавая, что ему не так страшна своя скорая гибель, чем то, что Людмилу могут увести крымцы с собой и продать в рабство в Турцию, а его отец так и останется умирать в подземелье. — И если сможешь, то отдай Чашу государю Ивану и попроси за нашего отца… Прошу… да она не собрана до конца, но ты скажи царю, что мы с братом сложили головы, защищая нашу рОдную землю, которую любим… Пусть нашей кровью искупится вина батюшки, которой нет… пусть царь простит его… Обещай, что исполнишь?

— Обещаю, — тихо ответила Людмила.

— Благодарствую Людушка, — тихо отозвался Сабуров и приблизился к ней совсем близко. Девушка отчетливо видела его лихорадочно горящие глаза и что он немного не в себе. Сказывались его ранения в руку и бедро, которые, видимо, вызывали лихорадку. Он вдруг обвил рукою ее талию и осторожно, но неумолимо притянул девушку к своей груди. Лишь на миг она увидела его серые яркие глаза, как Мирон приник лбом к ее виску и прошептал:

— Поклянись, что все исполнишь?

Пребывая в опасной близости от молодого человека, и ощущая его горячее дыхание на своей щеке, она тихо промямлила:

— Клянусь, Мирон. Все сделаю, как ты велишь…

— Вот и умница, — выдохнул он и, чуть выпрямившись, тут же уставился горящим взором в ее бледное лицо. Ощущая почти животную потребность прикоснуться к девушке более интимно, Сабуров затрепетал всем телом, предчувствуя исполнение давно желанной мечты. Людмила ощутила, что его властный поглощающий взор проник в ее зеленые очи, и она почувствовала, как его светлая фиолетовая энергия начала проникать в ее поры, завладевая ее существом. Он медленно наклонился к ней, и она отчетливо поняла, что сейчас он поцелует ее. Зная это, она не хотела его остановить. Напротив, она жаждала его поцелуя. Оттого, когда его губы уже были в опасной близости от ее губ, девушка невольно раскрыла свой ротик, готовая отозваться на поцелуй молодого человека. Именно в этот миг около них появился паренек лет тринадцати и громко выпалил:

— Мирон Иванович! Вас воевода ищет! Говорит, уж очень Вы нужны теперь!

Вмиг отодвинувшись от девушки, Мирон сильно потряс головой, словно пытаясь скинуть любовный морок, который завладел всем его существом теперь, и быстро устремившись за пареньком, обернулся и выпалил Людмиле:

— Помни что обещала!

Она лишь прикрыла в знак согласия глаза, и снова их распахнула, провожая высокую, широкоплечую фигуру молодого человека, которая скрылась в ночи, и думая о том, что уже очень и очень давно она не испытывала того, что испытывала теперь здесь под стройной кудрявой березой…

10.8

На заре янычары вновь начали штурм крепости, более ожесточенно и мощно. Защитники кремля также преумножили свои усилия для отражения нападения, не давая недругам прорваться за стены.

В девять утра, в крепость через подземный ход удалось возвратиться живым Василию Сабурову. Он доставил светлую весть о том, что царь Иван Васильевич, едва узнав о тяжелом положении Тулы, послал на помощь осажденным, шесть царских полков, которые уже быстрым ходом, преодолев половину пути, направлялись сюда, чтобы по приказу государя выбить крымцев из-под Тулы. Радостная весть о помощи быстро разнеслась среди защитников кремля, и уже к обеду воевода Темкин–Ростовский вновь собрал всех своих немногочисленных уцелевших от двухдневного боя сотников и есаулов, и сказал им, что собирается дать открытый бой крымской орде, которая стояла у подножья крепости. Все согласились с ним. В пять часов пополудни, едва на горизонте замаячили первые русские полки, устремленные на помощь Туле, воевода дал приказ открыть ворота. Ополченцы и стрельцы, верхом на конях и пешие уже были готовы к бою с янычарами. А глашатые на башнях громко вещали, что русские всего в часе ходу от крепости. Эти вести сильнее ободрили воинов – туляков и они устремились к воротам.

Одоевские ворота отворили и чуть более двухсот защитников крепости, вывалили грозовым потоком вперед, в рукопашную бросившись на янычар. Мирон и Василий Сабуровы были в числе первых, на своих верных жеребцах и накинулись на неприятеля ожесточенно и сильно.

Но крымцы, также наслышанные от плененных русских о том, что к городу приближается русский царь с громадным войском, не желали просто так уходить и бились жестко и дико. В какой-то момент Мирон оказался окружен тремя янычарами. Раненый в бочину, он все равно не устрашился и бросался на недругов, отражая многочисленные удары. Левая рука его, раненная еще два назад жутко болела, но он, стискивая зубы, все равно бился ею, сжимая длинный топорик, твердой ладонью. Понимая, что находится в отчаянном положении, он вынужден был применить тайный навык, которому обучали его в монастыре. Отключив разум и действуя только на животных инстинктах, Сабуров, совсем не боясь опасности, начал стремительно и бешено рубить янычар, словно дикое животное, убивая одним смертоносным ударом и раня всех приближающихся к нему. Словно зверь, он стремительно перемещался, и наносил быстрые мощные удары по янычарам, отражая, что его тело, словно тело животного, которое жаждет только выжить и убить противника любой ценой. Его рука с палашом и другая с топором, словно в жутком кровавом сне поднималась и поднималась, и в этом трансе он пребывал почти полчаса. Но вскоре его левое плечо сильно прорубил саблей один из янычар, который подкрался к нему сзади. Да Мирон зарубил его насмерть, но теперь его левая рука, пробитая ранее в локте стрелой, а теперь порубленная в плече, стала совсем неживой. Ощущая, как кровоточивая рана в плече горит огнем, он упорно продолжал сражаться только правой рукой. Но через некоторое время, меткая стрела одного из янычар вклинилась прямо в ключицу Сабурова и он, захлебываясь кровью, безжизненно упал на землю…