ЭПИЛОГ

Дворец привычно смыкал над головой высокие своды коридоров, играл золотой искрой на занавесках, манил завитками светлого дерева на роскошных деревянных панелях… А бронзовые ручки дверей были повязаны черными лентами, в знак траура по Витте, чей прах час назад развеяли на ветру.

Наверное, теперь она в самом деле свободна — от непослушного тела, от невозможности говорить… Арман видел, как тончайшая пыль, все, что осталось от сестры, устремилась куда-то ввысь, к солнцу, к небу. И в тот миг ему очень хотелось, чтобы Витта стала солнечным лучом, веселым и способным путешествовать сквозь все слои этого растрескавшегося мира.

Арман неторопливо шел, прикидывая, что сейчас будет говорить… Человек, с которым он планировал увидеться, заслуживал одновременно и смертной казни, и королевской награды. Такой вот странный случай…

А началось все с того, что Эрика так никуда и не убралась из дворца. Арман еще в первый ее визит понял, что бесполезно пытаться выгнать зеркальника, попросту махнул рукой, рассчитывая на простую человеческую благодарность. Время показало, что не ошибся: в первый раз Эрика явилась прямиком в его спальню под видом Смотрительницы Королевской Сорочки и, пока Арман приходил в себя от вида оплывающей, словно воск, дородной дамы, Эрика язвительно сообщила ему о беременности Леоны.

Да, она понимала, что надо было это сделать раньше.

Но раньше как-то не получилось, ваше величество всегда заняты. И вообще, лучше позже, чем никогда.

"Впрочем, я вообще сомневаюсь, что от всего этого будет польза, — под конец заявила она, — ничуть не удивлюсь, если она вас даже видеть не захочет".

Эрика оказалась права, он, вернувшись от Леоны, долго приходил в себя и не знал, что делать. Леону можно было привезти во дворец насильно, но Арману казалось, что это будет отвратительно, вот так демонстрировать свою власть над ней. А Сильен все зудел и зудел на ухо, мол, посмотрите на мою племянницу. Арман посмотрел. И в какой-то миг подумал — а почему бы и нет? В конце концов, Леона его никогда к себе не подпустит. А племянница Сильена была молчаливой куколкой. Она каждый раз так робко улыбалась Арману, что у того возникли подозрения, что девушка попросту боится своего дядю. Наверное, именно поэтому он и объявил о помолвке… Глупо так вышло. Поймал себя на том, что смотрит на невесту, а видит перед собой Леону Кьенн. И все это было еще более подло — и по отношению к Леоне, и по отношению к ни в чем не повинной девчушке, к которой он не чувствовал ничего. Так помолвка была расторгнута. Он так до конца и не избавился от отвращения к самому себе за этот банальный фарс.

А на следующий день к нему снова заявилась Эрика, но уже в образе худого мужчины с незапоминающимся лицом. Остановилась перед письменным столом, хлопнула узкой ладонью по столешнице, сметя на пол бумаги.

— Сидите, да? А между прочим, министр ваш только что отдал приказ убрать Леону Риквейл. Я лично выслушала. О-о, какое же вы бревно, бесчувственное бревно. Де-ре-во. Да как вы можете так себя вести? Из-за вас погибнут и Леона, и ее малыш.

Дальше Арман уже плохо помнил, что происходило. Кажется, он отдавал приказ арестовать Сильена и бросить его в королевскую тюрьму, хватал какие-то модификаторы, на ходу выспрашивая подробности. Схватил еще артефакт Щита, и вместе с тем провалился в нужное место пространства, как раз в тот момент, когда Леона активировала ловушку.

Щит мог спасти кого-то одного, и Арман даже не раздумывал над тем, кого нужно спасать.

Только стоял и глупо улыбался, глядя на перепуганное бледное личико, такое растерянное, такое… родное. Он стиснул зубы, когда поймал спиной ударную волну ловушки, и все еще улыбался Леоне, чувствуя, как магическое пламя выжигает кровь в венах. А потом просто наступила темнота. Небытие.

— Ты живой, — сквозь темноту вдруг прорвался голос Леоны, — живой.

"И правда", — с трудом подумал он.

Вместо мыслей в голове был кисель.

Как же так? Он не должен был…

Ощущая на лице горячие поцелуи вперемешку со слезами, Арман мучительно пытался сообразить, что же такого произошло, и что его спасло.

И внезапно понял.

Тот амулет, один из двух, которые были сделаны Мерклом… Он больше не был теплым. От него по коже расползался холодок…

"Ах ты ж…" — устало подумал Арман.

Кто бы мог заподозрить в чем-то подобном старого Меркла, который пообещал парные амулеты, чтоб всегда чувствовать сестру?

Молча прижал к себе Леону. Радость от того, что вернулся, и от того, что в ушах звучит тихий и совершенно счастливый смех любимой женщины, смешивалась с горечью пепла на губах.

Все, что он делал для Витты, оказалось напрасным. Да и вообще, напрасным оказалось все, что он сделал…

— Живой, наверное, — ответил Арман. Помолчал, все еще пытаясь поймать хоть каплю тепла в парном амулете. Но нет, он был совершенно холоден, вся жизнь Витты утекла сквозь него в Армана.

И, уже не желая ничего скрывать от Леоны, он добавил:

— А моя сестра умерла.

…Старого Меркла охраняли. Арман молча распахнул двери в комнату, где жил старик, огляделся: тот преспокойно сидел на кушетке и читал книгу, приспустив очки на кончик носа. Как только Арман вошел, Меркл захлопнул книгу и, кряхтя и хватаясь за поясницу, торопливо поднялся.

— Ваше величество…

Арман лишь махнул рукой.

— Садись. Не нужно так скакать.

Меркл кивнул. В белоснежном венчике волос запутался одинокий солнечный зайчик.

— Зачем вы здесь, ваше величество? — устало спросил старик.

Арман остановился перед ним, глядя сверху вниз. Много вопросов вертелось на языке, но он задал один-единственный:

— Почему ты меня обманул?

Меркл покачал головой. Потом зачем-то снова взял в руки книгу, погладил коричневый переплет с золочеными буквами. Отложил в сторону.

— Я… как бы сказать правильно…

Арман не стал перебивать. Он стоял и вспоминал, как маленьким мальчиком бегал в мастерскую к Мерклу, а тот показывал ему всякие диковинные вещи, вроде танцующей механической лисички и механического сердца, которое работает как настоящее. И то далекое время казалось прекрасной волшебной страной, куда, к сожалению, нет обратной дороги. Страной, где все честно, и чисто, и кажется, что радуга вырастает прямо из вершины дерева за окном…

— У вашей сестры не было будущего, я хорошо помню, что после падения она уже никогда не была прежней. Да, теперь, когда я могу говорить об этом, я и не буду молчать… — Тяжело вздохнув, сказал Меркл, — а у вас будущее было, и есть. Это все, ваше величество.

— Понятно, — прошептал Арман.

К горлу подкатил горький ком. Старый, старый Меркл. Он, как никто другой, понимал, что за все нужно платить — и принял решение за Армана, потому что сам Арман… никогда бы. Никогда.

— Почему именно ее? — все же спросил он.

— Потому что магия Жизни была в ней, как и в вас, — просто ответил Меркл, — только так… Я боялся, что с вами что-то случится, но хотел, чтоб вы жили.

Они помолчали. Затем Меркл, задрав вверх голову, поинтересовался:

— Что теперь со мной будет?

— А ты как думаешь? — устало спросил Арман.

И, видя, что старик молчит, произнес:

— Оракула больше нет, поэтому для тебя нет смысла оставаться во дворце. Я подарю тебе небольшое имение неподалеку. Думаю, это будет именно такой дом, о котором ты мечтал, не имея возможности покинуть должность.

— Ох, — только и сказал Меркл.

А потом торопливо сорвал с носа очки и начал их протирать тряпочкой. Голова его тряслась, руки дрожали, и Арман понял, что ему лучше уйти. Вряд ли Меркл хотел, чтобы его маленький, но выросший приятель видел, каким старым и слабым он стал. Неслышно ступая, Арман вышел прочь и аккуратно прикрыл за собой двери. Повернулся к гвардейцам и тихо сказал:

— Свободны. Королевский механик не нуждается больше в том, чтоб его охраняли.

* * *

…Она снова была в ловушке, в просторной, с раззолоченной решеткой, и все еще не верила, что вот так просто позволила себя увести во Дворец, в проклятое место, не принесшее ей ни света, ни добра.

Леона прошлась по роскошной спальне, с досадой пнула розовый пуфик, выглянула в окно: за стеклами шелестели зеленые листья, прыгали пятна света и иногда проглядывали кусочки лазуритово-синего неба.

Как она согласилась? Не иначе, помрачнение рассудка нашло, когда судорожно ощупывала Армана, хватала его за руки, и все повторяла — жив, жив.

А он и рад стараться, даже не дал вещи собрать: просто сгреб в охапку и утащил на королевский ярус, оставил в этой богато обставленной спальне, и тоном, не терпящим возражений, приказал:

— Отсюда — никуда.

И ушел, ушел. Пропал… Леона прикусила губу, в отчаянии глядя на игру света и теней на оконных стеклах. Пропал вот уже на два дня. Сходя с ума от тревоги и обиды, Леона попыталась прорваться сквозь выставленный у дверей караул, но куда там. Ее аккуратно, почти нежно, затолкали обратно, и двери прикрыли.

Всплакнув, Леона даже нарочно разбила тарелку с каминной полки, но потом опомнилась. Она же не дура истеричная, чтоб портить такой замечательный расписной фарфор. Да и не виновата посуда в том, что снова учудил льесс Линто.

Хорошо, что непосредственно к спальне примыкала ванная комната, отделанная мрамором, а то совсем было бы тоскливо.

Она рыдала. И смеялась. Порой Леоне в самом деле казалось, что безумие близко, потому что только ненормальная будет одновременно сыпать ругательствами в адрес короля и возносить благодарственные молитвы за то, что тот остался жив.

Леоне приносили еду и питье, и все это сопровождалось обязательной процедурой снятия пробы со всех блюд. Потом, выждав пол часа, Леону допускали к кушаньям, но от переживаний кусок не шел в горло…

Она совершенно выбилась из сил и перестала что-либо понимать в происходящем. И то, что ее лишили одежды, оставив лишь длинную шелковую сорочку и такой же халат цвета топленого молока, не добавляло уверенности в грядущем. Хорошо еще, что по полу был расстелен толстый и пушистый узорчатый ковер, иначе мерзли бы босые ступни.

Когда двери в очередной раз открылись, Леона метнулась навстречу, но, увидев, кто наконец к ней пожаловал, почему-то попятилась. Арман же молча вошел и, притворив за собой двери, так и остался стоять, прислонившись спиной к деревянной створке.

Он стоял и молча рассматривал Леону, и ровным счетом ничего нельзя было прочесть на его лице.

Она же… внезапно почувствовала себя голой под этим тяжелым, давящим взглядом. Рваным судорожным жестом запахнула на груди ворот халата, да так и осталась стоять посреди комнаты, не понимая, ни что говорить, ни что делать.

Потом, поборов странную внутреннюю дрожь, гневно выпалила:

— Что вы себе позволяете? По какому праву? Я — свободная женщина, и я…

Арман оборвал ее взмахом руки, таким простым — и одновременно величественным жестом.

— Прости. Мне нужно было завершить кое-какие дела. А тебя пришлось запереть, чтоб ты больше никуда не делась.

— Вот оно как… — после первых слов говорить стало проще, легче, — и какие же дела вы завершали, ваше величество?

Он пожал плечами, сложил руки на груди. Взгляд Леоны скользнул по его рукам, по запястьям, нешироким, но сильным и крепким. В памяти обжигающе полыхнул образ того, как этими руками Арман ласкал ее обнаженное тело. От таких воспоминаний ее всю пробрало жаром — как же не вовремя. И подумать только, она несколько месяцев боролась с собой, заставляя все это забыть. Оказалось, для нее это невозможно.

— Тело Витты предали огню, — очень обыденно сообщил Арман, — потом я поговорил с Мерклом, который все это устроил. Ну, мое оживление ценой жизни сестры. А еще я разговаривал с Сильеном, который хотел тебя убить. Он сказал мне, что попросту не смог противиться привлекательности трона.

Руки Леоны бессильно упали вдоль тела.

— Убить меня? Что дурного я ему сделала?

— Ты не сделала ничего дурного. Никому. Просто он понял, что пока ты жива, я не женюсь ни на ком больше.

— А казался, в общем-то, хорошим человеком, — невольно вырвалось у Леоны.

— Казался, да…

И Арман снова воззрился на нее, и у Леоны снова возникло ощущение, что одежда — та, что была — сама по себе медленно сползает на пол.

— Прекратите… — прошептала она.

— Что прекратить? — и голос такой равнодушный, спокойный, немного усталый.

— Смотреть на меня так.

— Я думаю, что с тобой дальше делать, — ответил Арман.

Леона развела руками.

— Наверное, отправить домой?

— Нет.

Он покачал головой и улыбнулся, впервые с того момента, как открыл глаза на темной лестничной площадке. Леона даже не успела понять, как он оказался совсем близко, она торопливо прикрыла руками выпирающий из-под халата живот.

Арман, казалось, вздрогнул от этого незамысловатого жеста, потом положил ей руки на плечи и заглянул в глаза.

— Ты меня простишь когда-нибудь? Простишь?

— Но я…

— За то, что лгал тебе? За то, что так хотел вернуть сестру, что решил играть твоей жизнью?

— Я… нечего здесь прощать.

Глаза защипало. Леоне хотелось вырваться, убежать, но она понимала, что ни первого, ни второго она не сделает, потому что вырываться — за ребеночка страшно, а бежать — попросту некуда.

— Что ты хочешь от меня, Арман? — она заглянула в серые, словно дождливое небо, глаза, и увидела в них такую безбрежную тоску, что невольно передернулась. От этого взгляда даже ей больно…

— Я хочу, чтоб ты осталась со мной, — тихо попросил он.

А Леона поймала себя на том, что любуется им, и не может оторваться. Так бы и смотрела вечность на этот разлет густых бровей, на горькие морщинки в уголках рта, на впалые щеки, на которых пробивается черная щетина. Леона опустила глаза и увидела, что на шее Армана по-прежнему ее амулет, спрятанный под рубашкой. Невольно улыбнулась.

— Ты все его носишь?

— Да.

А сам смотрит напряженно, почти со злостью…

— Знаешь, — сказала она, — когда меня хотели убить, я ведь собиралась тебе написать.

— Правда? О чем же?

Ладони Армана переместились с плеч на спину, мягко, очень деликатно заставляя приблизиться еще чуть-чуть. Леона понюхала запах одеколона, травяную свежесть, провела кончиками пальцев по жесткому воротнику черного сюртука.

— Я думала, что, возможно, ты тоже мог бы воспитывать ребенка… нашего ребенка.

— Я буду счастлив, если ты позволишь.

Леона всхлипнула.

— Арман… Господи, Арман… Я все забыла, понимаешь? Забыла то, как ты меня привел к Оракулу, забыла, как умирала там, совершенно одна, без надежды. Забыла ради нас с тобой, если только у нас еще что-то получится.

Она закрыла глаза, чувствуя, как по щекам вниз пролегли горячие дорожки. Потом… прикосновения горячих губ. Арман невесомыми поцелуями собрал слезы.

— Не плачь, моя маленькая, не плачь. Ты ведь знаешь теперь, что я сделаю все, только чтобы ты была счастлива. Я могу?.. Могу сделать тебя счастливой? Ведь тогда… Сразу было понятно, что та ночь — это не просто так. Это гораздо больше, важнее. Так скажи, могу я надеяться, что ты будешь просто счастлива, здесь и со мной?

Леона закивала. Она чувствовала себя очень странно: ей казалось, что она стоит в потоках ослепительного света, и что свет этот вымывает всю ее боль, обиду и горечь. Оставались тепло, медленно разливающееся по телу, и восторг, и ощущение распахивающихся за спиной невесомых крыльев.

И когда Арман опустился перед ней на колени, она невольно положила руку ему на голову. О, как она соскучилась по этому ощущению жестких волос под пальцами… Он только глянул на нее снизу вверх, словно спрашивая разрешения, и Леона, поняв, что же он хочет, кивнула и улыбнулась сквозь слезы. Арман обнял ее и приник щекой к животу.

А там, внутри, почувствовав что-то новое, заворочался и принялся толкаться их малыш, их маленькое и одновременно большое счастье, которое только собиралось прийти в этот мир.