Глава 18

Ну вот, спросила. В конце концов, да, я устала от выстраивания в голове всевозможных сценариев после вроде и откровенного, но все равно полного недомолвок разговора с Алево. Понятно, что асраи имеет гораздо более четкую картину, как все должно происходить дальше, вот только нормально объяснять он или не мог, или не хотел. Любое объяснение так или иначе заканчивается запугиванием, открытым или завуалированным, а меня это изрядно достало. Недостаток информации всегда порождает опасения, а я уже устала бояться. А так как жить мне не с Алево, Эбхой и остальными любителями навести тень на плетень, а с Грегордианом, то и хочу услышать из его уст, как он представляет мое будущее. Почти уверена, что не соглашусь с его взглядом, но определенность, которая не нравится, лучше, чем эта лживо-безмятежная подвешенность. Если я планирую сопротивляться, то уж надо точно знать, чему и как раз от того, за кем последнее слово в любом решении.

— Когда-то у нас был разговор на эту тему, Эдна. — Грегордиан не разозлился. Или, по крайней мере, хорошо скрывает это пока.

— Если ты о том, как сообщил мне, что я буду твоей любовницей тогда, после ресторана, то с того времени столько всего произошло, что мне сложно вспомнить подробности.

Ерунда, прекрасно я помнила каждое его слово. Но сказаны они были другой женщине, Анне Коломиной, а не безродному голему, каким-то чудом угодившей в фаворитки. Ах да, надежда на то, что некоторые условия подверглись пересмотру, у меня была. Уж очень быстро все вокруг менялось для меня, почему не это?

— Уверена, что хочешь говорить об этом сейчас? Может, когда будешь здорова? — У меня галлюцинации, или деспот увиливает? Да быть такого не может! В его характере скорее рявкнуть и заткнуть меня, если тема ему не по нутру.

— Я ведь и не больна. — А вот это спорно, учитывая, как жутко тянет поясницу и низ живота. Вроде и месяц всего прошел с последнего такого физиологического «счастья», но по ощущениям — будто несколько лет или вообще впервые. Хотя тоже верно. В этой новой жизни действительно впервые. Заодно напоминает о насущном. В клинике сказали, что срок действия предохраняющей инъекции — 9 недель. Прошло четыре. Так что вопрос контрацепции скоро станет актуален. Не завтра и не сейчас, так что временно в сторону.

— Что конкретно ты хочешь узнать, Эдна? — Я хотела повернуться, чтобы говорить лицом к лицу, но Грегордиан удержал меня. Это хороший признак или плохой?

— Все. Я твоя любовница, и ты не скрываешь факт нашей связи, — я нарочно избежала слова «отношения», памятуя резкую отповедь в прошлый раз, когда его применяла. — Все вокруг, похоже, это воспринимают тоже совершенно естественно. Но как все будет, когда ты будешь женат?

Задавая вопрос, я все отчетливее ощущала нарастающие внутри гнев и отторжение. К чему эти разговоры, трусливая ты Аня? На полном серьезе я хочу выяснить, как будет, когда в жизни Грегордиана появится другая женщина? И не просто другая женщина, а полноправная хозяйка его времени, внимания и тела. Жена! И кем это сделает меня? Воровкой чужого? Побирушкой, довольствующейся ненужными кому-то крохами? Скорее уж полноценной шлюхой, хоть и для одного мужчины, греющей его постель в обмен на уют, роскошь, на саму возможность выжить. Всю свою жизнь я страдала острым неприятием подобного и вот сейчас лежу тут, изображаю адекватный диалог, когда внутри желчь закипает и хочется заорать так яростно и истошно, чтобы вся эта проклятущая реальность лопнула, как стекло, осыпаясь осколками, которые и за миллион лет не собрать! Я что, надеюсь, что ясность из уст Грегордиана каким-то волшебным образом примирит меня с будущим, которое отторгает все во мне? Да неужели такое вообще возможно? Сто тысяч раз нет! Магия, какой бы она ни была, тут абсолютно бессильна! В этом я уверена. Сколько бы весомых и чисто рассудочных доводов я не взваливала на одну чашу весов, среди которых и главный — от меня ничего собственно не зависит, все равно они не могли перевесить вторую, на которой лежала моя душа. Выходило лишь опять бессмысленное самоистязание, в котором я в этом долбаном мире Старших стала настоящим профи. Хоть преподавать начинай. Сколько не ходи кругами и не взывай к реализму, практичности и благоразумию, все равно выходило, что ожидающая меня жизнь — это вовсе и не жизнь, и принять ее абсолютно-полностью-совершенно невозможно!

— Все останется по-прежнему, — выдержав паузу, произнес Грегордиан.

Охренеть, какой обстоятельный ответ! Да к чертям!

Вывернувшись, я все же уселась, кривясь и охая, и уставилась на деспота. Как же временами бесит эта непроницаемость на его лице! Но с другой стороны, лучше так, чем орет и грубо закрывает тему.

— Мы, выходит, будем жить под одной крышей, сталкиваться на ужинах и ходить по одним коридорам в Тахейн Глиффе, постоянно пересекаться… и это называется по-прежнему? Как ты себе это представляешь? — я очень-очень старалась сдерживаться, вот только не особенно-то справлялась, так что вышло вызывающе.

Вместо того чтобы, как обычно, с легкостью завестить от моей дерзости, Грегордиан совершенно на вид расслабленно перевернулся на спину и занялся рассматриванием потолка. Да что с ним такое сегодня?! А со мной, если так откровенно напрашиваюсь?

— Если тебя интересует, думаю ли я об этом вообще, то нет. — Вот и что это должно значить? — И не понимаю, что заставляет тебя размышлять об этом, Эдна. Сейчас Илвы нет, потом она появится. Факт, никак от тебя не зависящий, а значит, бесполезный для твоего внимания. Тахейн Глифф огромен, мешать вы друг другу не будете. Или ты хочешь, чтобы я разграничил коридоры так, чтобы вы не встречались?

Пару секунд изумление даже перекрыло возмущение. Он это сейчас серьезно?

— Очень надеюсь, что ты прямо сейчас не глумишься надо мной откровенно. По-твоему, какие-то дурацкие границы помогут мне забыть о том, что в одном со мной пространстве существует твоя жена?

— Я не понимаю, почему ты должна об этом помнить, Эдна! — нетерпение, очень близкое к раздражению, появилось в голосе деспота, и теперь он уставился на меня требовательно. — Появление Илвы никак не повлияет ни на твой статус, ни на образ жизни, ни на мое отношение к тебе. Если ты это хотела выяснить, то я считаю вопрос исчерпанным.

— Черта с два он исчерпан! — от подступившего к коже гнева запылали щеки, и боль физическая будто испарилась, но зато ее место заняло мучительное жжение в груди. — У меня здесь нет никакого проклятого образа жизни, Грегордиан! Я просто сплю, ем, пью, гуляю в ожидании, когда ты закончишь свои дела и придешь поиметь меня! Словно я домашний питомец, а не самостоятельная личность! Просто кукла, в которую ты играешь как и когда хочешь! А когда ты будешь женат, то еще придется ждать, когда очередь дойдет до меня? Знаешь, для меня это просто охренеть как все меняет! Я бы предложила тебе представить себя на моем месте, но, к сожалению, прекрасно понимаю, что это бессмысленно. Ты никогда даже не попытаешься это сделать!

— То есть причина твоего раздражения в том, что я буду делить постель с Илвой? — и это все, что он услышал? Или это я не могу нормально сформулировать свои мысли от того, что злость мозги затмевает?

Но, положа руку на сердце, разве не это основное, почему меня трясет и корежит?

— Как замечательно, что до тебя дошло! — мне захотелось поступить так, как раньше делал Грегордиан. Уйди побродить, успокоиться и, вернувшись, попытаться изложить все заново. Ведь изначально я не хотела ссориться.

— Эдна, но это глупо! Я не собираюсь спать с ней чаще, чем потребуется для зачатия наследника, — по-прежнему почти неестественно спокойно увещевал меня деспот. — Все остальное время буду проводить в постели с тобой!

Я слезла с кровати и стала бродить по огромной спальне, унимая упорно рвущиеся разочарование и ревность. Да уж, если она сейчас меня живьем сжирает, то что начнется, когда эта самая Илва будет неподалеку? Нет, совершенно исключено, чтобы я могла сохранять адекватность в таких обстоятельствах.

— А меня это должно как-то утешить? — усмехнулась я в темноту. — Или как-то сделать черное белым и примирить с тем фактом, кто я здесь?

— Ты моя первая фаворитка! — а вот и архонт Грегордиан прорезался.

— Я твоя любовница! Женщина, которую держат рядом удовольствия ради, тогда как все главное в жизни делят совсем с другой! Меня всегда с души воротило, когда видела со стороны дамочек в такой роли, а теперь сама поставлена в подобные условия! Ты хоть представляешь, каково мне от этого? — Нет, не надеялась я в самом деле быть услышанной, но хоть высказаться, пока не затыкают, — и то облегчение. — С момента как я тебя встретила, на меня то и дело сыплются потери. А теперь я должна распрощаться с последними каплями собственного достоинства и спокойно воспринимать то, что ты будешь уходить в ее постель, а потом как ни в чем ни бывало возвращаться ко мне? Некоторые женщины примиряются со второй ролью в надежде однажды все же занять место жены. Но ведь это совершенно точно не моя ситуация? Так скажи, как мне тогда продолжать оставаться рядом с тобой, понимая, что я навечно застряла в роли любовницы? Сколько бы я ни думала — ответ всегда один. Нет ни одного благополучного решения для этого долбаного уравнения.

Грегордиан не торопясь поднялся с постели и подошел ко мне. Наклонившись, он почти столкнул наши лбы, захватывая мой взгляд.

— Тогда замени в нем «любовницу» на «возлюбленную», и оно может появиться, Эдна! — не предложил, приказал он. Но я отказалась подчиняться и попыталась отстраниться. Молниеносно была поймана и обездвижена, наказана и обласкана властным захватом-объятьем и требующим капитуляции поцелуем.

— Нет, — откинула голову назад, прерывая такую непреодолимую и при этом жестокую магию его обладания моей чувственностью. — И так не выходит, Грегордиан. Возлюбленная в моем понимании одна. Она та, с кем делят всю жизнь до капли. Та, от кого хотят детей. В радости и в горе, болезни и здравии. И возлюбленная не может быть твоей пленницей, не имеющей никакого выбора. Это точно не про тебя и меня.

Сильные пальцы сгребли и стиснули волосы на моем затылке, и Грегордиан почти грубо вернул контакт наших глаз. Он был зол. Очень. Его рот кривился, когда деспот наклонился и провел зубами по моей шее, словно он боролся с желанием вырвать мне горло и прекратить спор.

— Прежде чем говорить о выборе, женщина, взгляни внимательнее на меня! — его рычание отзывалось вибрацией на моей коже, пугая и возбуждая, неизбежно и неотвратимо, как всегда. — Я тот, у кого его и правда нет, Эдна! Ни за что в жизни я бы не выбрал нуждаться в такой, как ты! Ты пленница, Эдна? Да это я скован тобой по рукам и ногам, да так что еще немного — и кости в пыль!

— Ну, так сделай благо и освободи к чертям нас обоих! — упершись в его грудь, выкрикнула я.

Как только это вырвалось, тут же обмерла, будто заледенев. И не столько в ожидании взрыва гнева деспота, сколько от понимания, чего потребовала. Что, если сейчас он просто оттолкнет меня, разожмет руки и скажет «ИДИ!». Как тогда смогу сделать следующий вдох, зная, что больше никогда не коснусь его, не вдохну его запах, не впитаю кожей силу его обладания. И пусть разум шептал «так будет лучше, безопаснее, правильнее», сердце вопило на одной истошной ноте «не-е-ет!»

— Освободить, Эдна? — деспот рассмеялся, казалось, сухо и зло. Но не нужно было обладать супер способностями, чтобы уловить нечто вроде безысходности. — Свободы не существует, дорогая! Я не свободен от проклятой судьбы, и ты никогда не будешь свободна от меня! Никогда!

Упрямство и прежняя натура требовали возражений, отрицая понятие судьбы в принципе. Но вот глубинная, примитивно-женская суть вздохнула с облегчением. В бездну она хотела послать и выбор, и свободу. Для этой раньше надежно спрятанной части моей личности подобные понятия казались чуждыми и неестественно выдуманными, если они приводили к тому, что Грегордиан и я должны существовать в разных местах Вселенной.

— Но почему? Если тебе привязанность ко мне, как кость в горле, и мне жить и делить тебя с кем-то невыносимо, то почему не порвать все махом? — Раздрай внутри — вовсе не причина остановиться на полпути и отказаться получить все ответы. Чувства изменчивы, противоречивы, болезненны, часто предательски и даже фатальны, уж это я уяснила. — Пусть переболит и зарубцуется один раз, чем день за днем резать по живому! Неужели ты не понимаешь, Грегордиан, что все станет только хуже? Злость, ревность будут поедом меня есть, а значит, так или иначе я буду изливать это на тебя! Разве в твоем характере терпеть такое долго? К чему мы придем? К настоящей непреходящей ненависти, к стремлению ранить просто так, желая компенсировать боль? Отпусти меня, Грегордиан! Освободи нас обоих!

Деспот качал головой все время, пока я говорила, как будто не хотел даже слышать моих слов. Прижав мое лицо к своей груди, он уткнулся в растрепанные им же волосы и протяжно вздохнул. Наверное, я впервые слышала от него такой звук.

— Нет, Эдна, — проговорил он тихо, но его эмоции прошлись прямиком по моим обнаженным нервам как наждаком. — Ты не знаешь, о чем просишь! Кость в горле, говоришь? Эдна, да будь ты хоть ножом в сердце, но этот нож мой, во мне и останешься! Врастай, пускай корни, не хочу я тебя больше рвать из себя. Твое присутствие покорило и умиротворило моего зверя, обладание тобой почти отменяет ожидание и дает жить уже сейчас, а не когда-то потом. Просто поверь, дальше будет только лучше! Я привык к тому, что мне положено по судьбе, и ты привыкнешь! Со временем переболит, притупится, уж я-то знаю. Ты научишься видеть лишь то, что будет радовать, а не приносить боль.

Боже, кто этот мужчина, увещевающий меня, просящий смириться, а не требующий подчинения? От незнакомых прежде ноток в его голосе стало только хуже, по-настоящему безнадежно как-то.

— Нет. Не верю я в это, — попыталась я покачать головой, но Грегордиан лишь плотнее прижал мою щеку к своей груди, вынуждая вслушиваться в яростный грохот его сердца. Вот где буря в противовес словам и тону.

— Тогда злись и ревнуй, женщина! Обращай все на меня, круши, пытайся ранить, если хочешь! Я буду разбираться с твоей злостью и ревностью снова и снова, Эдна. Но вот с твоим отсутствием в моей жизни я разобраться не смогу. А значит, ты не уйдешь.

Наконец деспот отпустил меня и отстранился, будто подчеркивая этим окончательность сказанного.

— Если так, то выбери меня! Пусть не будет никого между нами! Никакой Илвы или кого бы то ни было, и я ни за что не захочу уходить! Дай мне только это, и ничего больше я не попрошу!

Я умоляла. Не скрываясь, не стыдясь, отрываясь перед ним как никогда ни перед кем и желая того, о чем просила просто неистово. И да, я отдавала себе отчет, насколько много просила, но и всей душой готова была в ответ отдать все, чем являюсь и чем еще буду, без остатка! Навсегда! Но даже одного взгляда было достаточно, чтобы понять — мои мольбы впустую. Они только разбудили гнев Грегордиана.

— Нет, Эдна! Ты даже не знаешь, о чем просишь! — повысил он голос, отворачиваясь. Господи, деспот ты мой, боль моя, мое дыхание, знаю! Никогда в жизни еще не знала, не видела настолько отчетливо.

— Ну так объясни! Один раз, с начала и до конца, объясни! Клянусь, я попытаюсь понять и, может, найду силы для того смирения, что ты от меня хочешь!

Деспот дернул широкими плечами, будто силился сбросить с себя какой-то груз.

— Да не хочу я от тебя смирения, женщина! — почти огрызнулся он через плечо. — Я дико нуждаюсь в том, чтобы ты была, просто была! И чтобы я был твоим единственным поводом для жизни, ее главным и достаточным наполнением.

— Вот снова! — не выдержав, я оббежала и встала перед ним, желая смотреть в глаза. — Ты требуешь для себя исключительности! Но готов дать разве ее в ответ?

— Не в том смысле, о которой просишь ты, по крайней мере, не сейчас, Эдна, — покачал Грегордиан головой, упорно ускользая от визуального контакта. — Рано или поздно я должен передать служение, не собираюсь быть архонтом Приграничья вечно. И передать это мне следует своему ребенку. А Илва — единственная, кто может мне его дать.

Не может же он быть в этом уверен на самом деле?

— Да что за чушь! — взорвалась я. — Обзывай меня големом сколько хочешь, но уж в том, что я стопроцентная, способная родить женщина, не сомневайся! Тебе нужен ребенок? Почему он не может быть твоим и моим?

Широкая ладонь Грегордиана молниеносно оказалась на моем горле, не стискивая или причиняя боль, но заставляя сжаться внутренности от излучаемого мужчиной концентрированного гнева.

— Не смей даже заикаться об этом, Эдна! — уже откровенно рявкнул он мне в лицо. — Я никогда не допущу того, чтобы ты понесла от меня! Иначе мне придется убить этого ребенка сразу после рождения, если только не удастся от него избавиться, или он не угробит тебя раньше!

Я просто онемела на пару секунд, пытаясь уложить в голове услышанное.

— Боже, где логика, Грегордиан? Ты говоришь, что хочешь наследника, но он должен быть только от Илвы, а родись он от меня ему и жить нельзя? Из-за того, что я, по-вашему, не человек?

— Дело не в тебе! — деспот отпустил меня и уселся на край кровати, сгибаясь и упирая локти в колени. — А в том, кто я и что в себе несет мое семя.

У меня просто не было слов, и поэтому просто ждала, когда он продолжит.

— У наследственности дини-ши есть некая фатальная особенность, Эдна, — голос Грегордиана стал глуше и монотоннее, будто он озвучивал мне нечто проговоренное у себя в голове бессчетное количество раз. — Каждое поколение чистокровных дини-ши накапливает и преумножает свою магию и силу в десятки раз. И это благо, ибо дает нам ни с кем не сравнимые способности защитников, с легкостью противостоящих любой угрозе. Но у четвертого в роду мощь достигает предела, такого, с каким разум смертного уже не может справиться. И этот дини-ши с любой женщиной мира Богини способен породить создание безмерного могущества, равное по силе чуть ли не самой Дану, но чья суть наполнена сумраком, безумием и злобой. Если такое существо войдет в полную силу, то не будет никого, кроме самой Богини, кто смог бы его остановить. Только невеста, рожденная в мире Младших, способна взрастить в себе семя четвертого дини-ши, просеяв сквозь себя магию, разбавить ее своей человеческой кровью и родить потомка, с которого начнется новый отсчет поколений. Я четвертый, Эдна. А Илва — та самая единственная во всей Вселенной женщина, чье предназначение взрастить в себе следующего дини-ши в моем роду. Любую другую человеческую женщину мой ребенок убьет, едва поселившись в утробе. Любую же женщину фейри, что по случайности или по злому умыслу понесет от четвертого дини-ши, постарается умертвить каждый, кто об этом узнает. Это прямое повеление Богини, передающееся из поколения в поколение. Я не знаю, чего в тебе больше, Эдна, человеческого или фейринского, но я никогда, слышишь, никогда не допущу того, чтобы ты забеременела от меня! Теперь ты понимаешь?

Нет, я не понимала. Точнее, отказывалась понять эту бесчеловечную, сумасшедшую, изуверскую формулу, из которой, похоже, нет выхода для всех вовлеченных. Она не укладывалась у меня в голове, просто потому что не должно существовать чего-то настолько окончательно-беспощадного и жестокого. Что за долбанутая тварь эта Дану, если вот так насилует всех вокруг? Не в силах сказать хоть что-то вразумительное, я просто побрела вон из спальни, ощущая, что мои ноги с каждым шагом будто свинцом наливаются.

— Куда ты пошла, Эдна? — тут же вскочил Грегордиан.

— Я… мне нужно немного пространства. И время подумать, — пробормотала под нос, приветствуя стремительное возвращение всей физической боли, которая отвлекала и сейчас была убежищем от бардака в голове.

— Подумать о чем?

— О том как… — Боже, да не могу я! — Как, черт возьми, вы можете поклоняться такой психованной суке, вытворяющей с вашими судьбами такой кошмар?! Будь она хоть миллион раз проклятая всемогущая Богиня, но у нее нет права… НЕТ!

Даже не могу сказать, что я кипела. Температура внутри давно перевалила за эту грань. Я горела белым, гудящим от напряжения пламенем и желала спалить им чокнутую дрянь Дану и все ее творения, принимающие все как есть, включая и Грегордиана. В пепел! К хренам собачьим!

— Эдна! — Грегордиан встал у меня на дороге, но невесть откуда взялись силы, чтобы оттолкнуть его и пойти дальше по коридору.

— Мне нужно гребаное, мать его, время, я сказала! — взбешенной тигрицей рявкнула я, захлопывая с грохотом двери своих покоев перед деспотом.