Глава 17

Грегордиан мрачно взирал на своего воина-асраи, что прибыл с докладом с самого севера его пределов. Опять плохие новости. По непонятной причине сотнями стали гибнуть деревья шикшы — источника ягод, из которых скогге производили свои восхитительные вина. Каждый день что-то происходило: то загадочное исчезновение главных видов промысловых рыб, на которое приплыли жаловаться островные жители с востока, то стремительные, как молния, нападения невиданного размера и наглости брогге на юге. При этом никаких следов обычно мелких пакостников посланным воинам найти не удалось. Лишь констатировать нанесенный ущерб. Конечно, по сравнению с другими событиями, проблемы скогге, может, и никакая не трагедия — ведь не было пролито ни капли крови его подданных, и, возможно опытные садоводы севера вскоре найдут причину, но все же еще одна темная краска в общей тревожной атмосфере. И на фоне всего этого ему еще приходилось выслушивать взаимные склоки и претензии торговцев, ходящих за Завесу за всяким никчемным барахлом из мира Младших, по поводу повышения цены на товар. Тучи сгущаются, а они в этом видели лишь возможность больше нажиться и не могли договориться лишь между собой о величине барыша.

Во имя Богини, зачем ему еще и это дерьмо? Надолго деспота не хватило, и он велел вышвырнуть всех, кроме воинов, прибывших из дозоров, и лазутчиков с территории драконов. И вот сейчас, выслушав последнего, Грегордиан и задался в очередной раз вопросом: когда, в какой момент положение архонта стало тяготить его?

Может, вообще почти с самого начала, как только схлынуло первое чувство эйфории после победы и объявления его во всеуслышание новым архонтом Приграничья и полноправным владетелем Тахейн Глиффа? А ведь сейчас он даже не мог хоть на секунду возродить в душе это самое ощущение торжества. Оно стерлось, перестало быть значимым, утратило неоспоримую весомость. Нет, конечно, за все эти годы архонту не пришла сумасшедшая мысль, что стоило проиграть в том поединке своему брату. Он ненавидел его тогда и продолжал ненавидеть сейчас. За… все. Поэтому да, тогда он поступил верно, заставив проглотить каждую боль и обиду, оставив его лежать на земле при последнем издыхании, пусть даже самому это почти стоило жизни. Истекать кровью и чувствовать всю глубину унижения в глазах смотрящих. В ее глазах. Вот только сейчас он не мог вспомнить отчетливо эти самые глаза. Они ведь были зеленые? Да, это его память сохранила. Как и то, с чем их сравнивал, задыхаясь и воспевая их в каждом слове, кажется, почти умирал, не увидев их свет хоть раз в день. Самый великолепный, невиданной чистоты изумруд? Насыщенная зелень сочнейших лугов? Идеальное сияние яркого луча, на рассвете пронзающего молодую листву? Да уж, он в те времена был прямо-таки скулящим о желанных прелестях поэтом и натуральным посмешищем. Пока его не ткнули в реальность, как жалкого проигравшего слабака тыкают в жесткое каменное крошево ристалища. И вот сейчас, столько лет спустя, даже делая усилия, он не может вспомнить те лишавшие воли и принесшие столько боли глаза, потому что каждый раз, когда пытался, их затмевали совсем другие. Те самые, что вспыхивали искренним, каким-то беззащитным восхищением, которое не скрыть ни за пологом густых ресниц, ни за наигранно холодным выражением лица. Те, что смотрели, не пытливо высчитывая, угадывая, как наверняка свести его с ума, подчинить, а будто лаская его кожу. Те, что часто загораются честным, обжигающим гневом и непокорностью, вместо вечной расчетливой податливости, липкой угодливости, чья цель приручить к себе, подсадить на изощренную чувственность, как на наркотик. Те, в которых он каждый раз видел тягучую поволоку истинного, не наигранного наслаждения, такого, что заставляет мужчину любой расы и из любого мира ощутить себя всемогущим повелителем вселенской страсти и желать именно эту конкретную женщину бесконечно. Теперь, когда он познал это чувство, распробовал, обсмаковал его на вкус, упился неоднократно допьяна его запахами и звуками, ничто меньшее его не устроит, и самая искусная имитация не обманет. Просто утоления похоти больше недостаточно. Зачем ему иллюзорное, чисто физическое обладание над самыми прекрасными телами на все готовых прелестниц, после того как он познал, каково обладать всем существом женщины, полностью ею без остатка. Громким стонам вожделения, приправленным фальшью, не обмануть его после того, как он слышал настоящую щедрейшую песню сжигающего дотла желания из уст Эдны.

Эдны, которая остается. Именно так и больше никак. Решение почему-то не оказалось сложным, совсем нет, хоть и не было неожиданным. Просто планы и намерения Грегордиана изначально были одни, а вот после неудачного круиза стали другими. Его право! И судя по тому, что деспоту сразу стало легче дышать, решение было правильным. И, конечно, оно не заставило бунтовать запертого зверя. Да во имя Богини! Уж его зверь был только сто тысяч раз «за»! Для него, похоже, вообще никогда не было никаких «но» и «если» касательно Эдны. Кроме разве что «но, если, ее не будет с нами, то всех ждет небольшой такой ядерный взрыв, стирающий в пыль все, где ее нет, подчистую. А когда эта самая пыль благополучно уляжется, мы отправимся на поиски единственной, приносящей умиротворение».

Годами, десятилетиями Грегордиан боролся со зверем и его агрессией, необузданными желаниями. Привередливому монстру вечно было не то, не так, недостаточно интенсивно, мало-мало-мало! Затрахать за ночь не одну неутомимую кадани — недостаточно! Иссушить напросившуюся в его постель гостью Таххейн Глиффа — опять недосыта. Зверь вечно грыз его непримиримым голодом и жалобами и рожденным от этого раздражением. Компенсировал тоску и неутоленное стремление к свободе бесконечной бескомпромиссной сексуальной ненасытностью. И вдруг — хлоп! С появлением этой женщины возникла звенящая тишина. Даже единственный за ночь оргазм Грегордиана опустошает, иссушает, исчерпывает дочиста, наполняя при этом умиротворением до такой степени, что, если чуть больше, то просто разорвет, не уместившись внутри, и деспот станет ходить, мурлыкать, блаженно улыбаться каждому встречному. Его вечно негодующий и алчный зверь онемел, но, как оказалось, только для того, чтобы помешаться бесповоротно на Эдне. И совсем не утоления сексуальной жажды он хотел. Ласки, тепла, присутствия, доверия. Близости абсолютно иного рода, оставив теперь все животное ему, Грегордиану. Странно? А не страннее ли было не видеть в упор изначально собственных желаний и противостоять им? Он ведь не слепой к интуиции и неоспоримым потребностям тела и души человек! Он фейри, хоть и дини-ши! При всей циничности, похотливости и коварстве даже асраи способны рассмотреть истинное за мнимым. Может, потому Алево так и вьется около Эдны? Конечно, асраи осознает, что ему ее не получить никогда, и попытка хоть пригубить будет смерти подобна. Но, наверное, чем более выгоревшая душа, тем сильнее она стремится к тому, что еще способно гореть яростно, так, чтобы обогреться и отпугнуть холод внутри. Но Эдна его и только его, Грегордиана, источник тепла! И до тех пор, пока сам факт ее присутствия согревает, она останется, не смотря ни на что!

— Мой архонт? — склонился воин, боясь, что размышления Грегордиана привели его к гневу, адресованному ему.

Деспот отмахнулся, отпуская его, и, не отвлекаясь от размышлений, стремительно направился в свои покои.

Если этот гоет скажет, что обряд будет фатален для Эдны и Грегордиан не сможет получить столь долгожданного наследника без того, чтобы она потеряла хоть какую-то часть себя, он прогонит его прочь. Сейчас, когда у него есть эта женщина, ожидание освобождения уже не так тяготит его. Его звериная ипостась ощущает себя дома рядом с ней и никуда больше не стремится. А разумная, человеческая получает свой глоток свободы каждый раз, когда его мозг взрывается в момент оргазма с ней. В эту секунду вся его злость, раздражение берут краткую передышку, и деспот не ощущает себя пленником своих бесконечных обязанностей. Наоборот. Именно то обстоятельство, что он, архонт Грегордиан, четвертый в роду чистокровный дини-ши, обреченный проливать живое семя лишь в единственную предназначенную женщину, рожденную вне их мира, привело к тому, что Эдна появилась в его жизни и теперь принадлежит ему. Неважно, кто она и в каком качестве пришла. ОНА ОСТАЕТСЯ! А что касается Илвы и наследника… Да, в конце концов, он еще совсем не стар, и с этим можно подождать. Пусть живет себе на правах его невесты в Тахейн Глиффе, если у этого колдуна ничего не выйдет. Больше ему не горит, так что времени сколько угодно! Ведь не нужно забывать, что есть еще темные магические искусства драконов, поклоняющихся Беленусу. Не напрасно же шепчутся, что они не признают тех ограничений в обрядах, которым следуют гоеты Закатного государства. Совсем прижмет — и Грегордиан отправится сам с преданными воинами в земли драконов и захватит парочку тамошних магов. Но это все потом, подумал Грегордиан, входя в темноту собственной спальни и глубоко вдыхая теплый запах Эдны. Тут же все в нем натянулось струной и совсем не от возбуждения, и даже надежно запертый зверь взбеленился и яростно бросился на стены своей темницы. Пахло кровью. Кровью его женщины.

— Эдна! — рявкнул деспот, оказываясь одним прыжком у кровати. — Эдна, что случилось?!

Слишком неподвижная под этими черными гладкими простынями, слишком. Его пульс грохотал, зверь ревел и бился, даже глаза, кажется, потеряли способность видеть в темноте из-за сотен ярких точек, выплясывающих в них. Она ведь не может снова попытаться покинуть его, сбежав в единственное место, где ему до нее не дотянутся, не вернуть? Хотя, почему же не может? Это почти произошло дважды, он успевал удержать ее в нескольких шагах до края, но последний раз она не выглядела счастливой, вернувшись. А сейчас деспот и зверя запер. Но вину он отказывался признавать. Грегордиан знал, зачем убрал вторую ипостась с дороги! А ведь он что-то замечал, чувствовал последние два дня, после того, как поручил Алево найти кого-то, кто утолит любопытство Эдны насчет Дану и ее домочадцев. Почему не придал этому значения, почему душу не вытряс из асраи, требуя объяснить, в чем причина странной задумчивости и рассеянности его женщины? Боялся выставить себя еще более уязвимым и больным именно ею? Ведь, если подумать, — глупость и трусливое лицемерие! И так уже только разве что слепым и глухим не очевидно, что Эдна важна для него. Вот когда жалкий, когда-то обиженный и раненый мальчишка вылез из него, руша что-то значимое сейчас, много лет спустя. А ведь всего за несколько часов до этого Эдна выглядела почти счастливой. Грегордиану так казалось. Видимо, напрасно он позволил себе поверить в это, игнорируя предупреждения зверя! Женщины, проклятые загадочные создания, словно созданные, чтобы мучить его непредсказуемыми и нелогичными поступками и выбором и способные ранить взглядом, словом, отказом! Алево прав в этом, Богиня была одной из них и обрекла любого, даже самого сильного, циничного и несокрушимого страдать от их ребусов и непредсказуемых реакций! И вот он, логический результат! Деспот бухнулся на колени, протянув дрожащую руку, желая доказательств жизни его Эдны, потому что предательское зрение отказывалось сказать, дышит ли она. Схватив за плечо, Грегордиан опрокинул женщину на спину.

— Ай! — хрипло и сонно вскрикнула она. — Что я опять такого сделала, что ты хватаешь и трясешь меня спросонья, Грегордиан?

Едва распахнувшиеся глаза сверкали в полутьме возмущением. В этот миг они со зверем были единым существом, запрокинувшим голову и издавшим долгий рык такого облегчения, для выражения которого просто не существовало слов. Одновременно ему хотелось и сбежать отсюда, с места свидетельства крайней степени его слабости и зависимости от одной конкретной женщины, и подмять ее, вдавливая, вминаясь в ее живое тепло в требовании заверений, что никуда она не делась. Но первое облегчение было кратким. Потому что запах крови никуда не делся, стал лишь отчетливее, а еще Эдна вдруг подтянула колени к животу и сдавленно простонала, снова пугая его до невменяемости. Рванув с ее тела простынь, Грегордиан хотел осмотреть ее тело в поисках ран, но неожиданно Эдна намертво впилась в ткань, прикрываясь от него и сжимаясь в комок, будто он снова ее пугал. Наверное, в этот момент на его лице слишком уж отчетливо отразилось желание убивать, но с этим Грегордиан просто ничего не мог поделать. Зверь ломился наружу, круша магические оковы, да и сам деспот кипел от ярости. Вот только страхом от его женщины не пахло. Сквозь густой запах крови пробивался аромат смущения, такой сильный, что вызывал щекотку в его носу и сбил с толку.

— Вот ведь черт! — с неожиданным упорством и силой борясь с ним, прошипела Эдна. — Да ради бога, отпусти же ты эту проклятую тряпку, Грегордиан! И позови, пожалуйста, Лугуса, а сам уйди!

Озадаченный зверь был готов повиноваться в ту же секунду, без раздумий, услышав лишь нуждающуюся интонацию в ее голосе. Но, естественно, не архонт Грегордиан. Да что это вообще, во имя Богини происходит! Он что, тупая животина, что следует приказам капризной девицы?

— Ты гонишь меня из моей же спальни?! — взвился он и дернул простыню сильнее, легко побеждая в этой смехотворной борьбе.

И увидел, наконец, источник крови. И от этого словно кто-то подрубил его колени и всадил клинок по самую рукоять в живот.

— Кто это сделал с тобой? — взревел Грегордиан, шаря по телу своей женщины взглядом в поисках новых следов.

— Да какого черта, Грегордиан! — закричала Эдна, кажется в отчаянии, сжимая колени и силясь хоть как-то прикрыться. — Ты что, дикий, что ли? Кто со мной что сделал?

— Это! — ткнул он в разводы на ее бедрах, и, кажется, от этого жеста у Эдны дыхание пресеклось. — Кто посмел?

— Матушка природа, мать ее! — выкрикнула женщина, отбирая у него ткань, чтобы прикрыться, и только сейчас он заметил, что она буквально задыхается от смущения. — Это долбаные критические дни! Я собиралась спросить у Лугуса, как с этим быть тут у вас… но, похоже, со всеми этими… неприятностями неверно рассчитала! Какого хрена так беситься?

Голос Эдны ломался, и одной ладонью она прикрыла глаза, будто надеялась хоть так от него спрятаться. До Грегордиана же доходило медленно. Кровь чрева. Ну, конечно. Дурацкая и абсолютно, на его взгляд, никчемная особенность человеческих женщин. Алево как-то вскользь упоминал. Не то чтобы ему вообще когда-то случалось сталкиваться с подобным. Женщина в такой фазе организма в принципе не могла оказаться в его постели, а вне ее они не занимали Грегордиана до сих пор настолько, чтобы вникать в подобные тонкости. Да что там говорить о человеческих? Он особо понятия не имел о подобном и у женщин фейри. И зачем оно ему было до сего момента? Моргая, Грегордиан все смотрел и смотрел на Эдну, а она в ответ на него, напряженная и будто затаившаяся в ожидании его реакции. Чего она ждет? Как обычно ведут себя эти чертовы человеческие мужчины, столкнувшись с таким состоянием своей женщины? Ему бы сейчас совсем не помешал Алево, чтобы хоть жестами подсказал, что делать, говорить. Вот только Эдна вряд ли оценила бы его присутствие, учитывая ее и так буквально полыхающие щеки, шею и даже грудь, отчетливо видимые даже в темноте.

— Прости за твои простыни, я попытаюсь это исправить, — сглотнув, прошептала Эдна и стала сползать с его постели. — Думаю, я заберу их и сама найду Лугуса. И… все такое. Надеюсь, это не какое-то жуткое прегрешение с моей стороны, а то очень похоже, что ты решаешь, каким образом меня правильнее прикончить.

Что она несет вообще? Совсем не об этом он думал. Проблема, требующая решения, вот что ее нынешнее состояние, но вовсе не причина для гнева. Глаза Эдны прикрылись медленно и так же открылись, когда она сдвигалась к краю. Долгий выдох, губы сжались в узкую линию, плечи поднялись, а все тело будто стало слегка деревянным. Деспот безошибочно узнал эти признаки. Его Эдне больно. Очень. Она борется с этим и скрывает, но его не так просто обмануть. Язык тела выдает ее, сворачивая ему нутро злостью и бессилием. Эти… критические дни настолько они мучительны?

— Куда-то собралась? — проворчал архонт, подхватывая женщину на руки.

— Мне нужно… кое-что, — попыталась вывернуться она. — Господи, да отпусти же! Я и так уже куда деть себя не знаю! Надо же вот так опозориться, да еще в мои-то годы!

— Не слишком отчетливо и без подробностей, но я понял, что тебе нужно, — ответил мужчина, сдерживая усмешку, так как предчувствовал: если Эдна ее заметит, может случиться небольшой взрыв. — Приведи себя в порядок, а я пока все решу.

Доставив ее в купальню, как можно бережнее поставил на пол.

— Ну да, как я могла забыть, все же должно исходить от тебя и ни от кого больше! — неожиданно ощетинилась Эдна, соскользнув в воду и подтверждая его предвидение. — Мне нужны гребаные прокладки или что-то вроде того. Их я тоже должна была просить у тебя?

Ну вот что ее разозлило? Разве ей не должно быть приятно, что он хотел сам, так или иначе, участвовать в удовлетворении каждой ее нужды? Ну да, надо признать, что изначально он стремился только к контролю и ее безоговорочному подчинению и, чего уж врать, в некоем прессинге так бесящей ее натуры. Но теперь то все разительно поменялось. Ему стало нравиться, что она именно такая. То вроде гибкая, покорная, то тут же жестко отталкивающая, жалящая без всяких поблажек. Даже… нет… не нравиться… Эдна и то, что она излучает, для него не пища, не вино и не эйфория от победы в поединке. Он наслаждался этим. Да, именно так! Кайфовал натуральным образом, как принято говорить в мире Младших! Ему следовало донести до Эдны это как-то яснее? Но ведь она не глупая и должна ощутить, догадаться? Ладно, об этом он потом подумает. Как и о том, что по приезду колдуна у него так или иначе будет работа. Если у Эдны бывает кровь чрева, это, возможно, означает, что она способна зачать, и это нужно исправить. Но знать ей об этом, как и ему забивать себе голову сейчас, совсем не обязательно.

— Нахожу немного неуместным и глупым, что ты злишься и смущаешься от необходимости сообщать мне о подобной насущной надобности, — только и сказал Грегордиан, уходя. — Уж не после того, что уже между нами было.

— Может и так. Но однако же, — пробурчала ему вслед Эдна.

Все же Лугус совершенно незаменим во всех странных штуках, связанных с женщинами. Брауни чрезвычайно быстро умчался, когда деспот, хмурясь и размашисто жестикулируя, наконец объяснил, что ему нужно, и вернулся тоже раньше, чем Грегордиан ждал его обратно.

— Ты уверен, что это то, что нужно? — настороженно прищурился деспот, аккуратно взяв двумя пальцами ядовито-зеленое мягкое и шелестящее нечто из рук Лугуса. — Это ведь вещь из мира Младших, разве нет?

— Да, мой архонт, — поклонился брауни. — Кадани находили их гораздо более удобными, чем необходимые принадлежности из нашего мира. А я заказывал у торговцев, которые переправляют разные мелочи из-за Завесы.

— У наших женщин разве бывает в них нужда? — вот и с чего вдруг он сейчас заинтересовался этим? Жил себе спокойно, не вникая.

— В очень особых случаях, — теперь, кажется, смутился и замямлил брауни. — Есть кадани, не слишком тщательно следящие за использованием особых зелий, не дающих им понести, а некоторые нарочно…

— Так, стоп! — рыкнул Грегордиан, сжимая в руке яркую упаковку. — Не хочу этого знать! Все, ты свободен.

Его злило, что эта штука явно станет напоминанием Эдне о мире Младших, но, с другой стороны, если она в такой момент получит нечто привычное, приносящее знакомый комфорт, это ведь сыграет и ему на руку? Богиня! Он начинал уже думать, как Алево!

— Мой архонт?

— Ну что?

— Вот, это питье помогает снять боль, сгущает кровь и позволяет… хммм… очиститься быстрее! — Лугус протянул ему круглую склянку с плотной притертой крышкой. — Нашим женщинам это очень помогает. И еще. Возможно, монна Эдна захочет немного личного пространства.

Ну да, как же. Без последнего его Эдне как-то придется обойтись.

— Спасибо! — буркнул деспот, стремительно уходя, и даже не успел заметить удивленный взгляд слуги ему в спину.

Эдна все же выставила его из купальни. Причем молча, посмотрев так, что деспот и сам убрался, недовольно проворчав под нос, и бродил по гостиной, почти и не обратив внимания, как еще двое брауни скользнули в спальню, а потом так же бесшумно ушли. Эдна явно колебалась и, похоже, задумала уйти в свои покои. Но Грегордиан пресек ее бегство в зародыше и унес в постель.

— Насколько тебе больно? — спросил он.

— Ну, от пары таблеток обезболивающего в ближайшие сутки я бы не отказалась. Жаль, что их нет, — вздохнув, ответила женщина и улеглась, сворачиваясь клубком и натягивая простынь. — Ты уверен, что хочешь, чтобы я осталась? Для твоих обычных сексуально-прикладных целей я точно ближайшее время не пригодна.

— Лугус принес какое-то средство, сказал, оно помогает в похожих недомоганиях, Эдна, — Грегордиан проигнорировал ее намек на колкость, почти удивляясь, как легко ему это далось.

— А это средство проверено на людях? — немного измученно усмехнувшись, уточнила женщина, и ему только и оставалось, что пожать плечами. — Тогда я не стану пробовать на себе, уж прости. Но спасибо за заботу.

Греродиан колебался совсем немного — уйти или остаться. Но потом поймал на себе снова этот самый взгляд, что беспокоил его у Эдны последние пару дней. Так, словно она что-то все решала для себя, мучительно размышляя, взвешивая… и никак не могла прийти к согласию с собой. И это самое решение касалось его непосредственно. И очень может быть могло ему не понравиться. Что происходит у нее в голове? Она ведь не скажет, если он прямо спросит, ну, то есть потребует выложить как есть. Но ему нужно знать, Грегордиан шкурой и своей, и зверя ощущал, что нужно. Вот просто-таки необходимо. Как, во имя проклятых созданий, ведут эти разговоры с женщинами, которые, если верить глупым фильмам из мира Младших, делают жизнь мужчины хоть немного легче? Деспот забрался в постель и вытянулся за спиной Эдны, прижимая к себе и почти насильно заставив чуть разогнуться, чтобы расположить свою ладонь внизу ее живота. Пару минут женщина была напряжена, но потихоньку расслабилась, сама плотнее прижимаясь к нему и располагая свою тонкую кисть поверх его широкой лапы.

— Спасибо, так гораздо лучше, — неуверенно прошептала она. И хоть физически между ними не было расстояния, деспот опять ощутил это тревожное и ранее незнакомое нечто, повисшее между ними. То, что требовало какого-то разрешения, так или иначе.

— Не хочешь, как обычно, задать мне пару десятков вопросов о чем угодно, женщина? — стараясь не выдавать своего замешательства, спросил Грегордиан. Мужчина не может быть в замешательстве. По крайней мере не он, архонт Грегордиан. Хватит и этого позора с едва ли не истерическим припадком, когда он успел нарисовать и убийство Эдны, и жестокое насилие над ней за каких-то несколько минут.

— Сегодня у меня только один, — после полуминутного раздумья ответила женщина. — И раз уж мне и так уже паршивее некуда, то я его задам. Думаю, тебе совесть, наличие которой ты старательно отрицаешь, не позволит на меня сейчас орать или говорить гадости, потому что как бы ты не прикидывался, ты не злой и…

— Эдна! Просто спроси! — потеряв терпение, деспот слегка сжал зубами ее затылок.

— Ладно… — еще короткое колебание и прерывистой вдох. — Что будет со мной, когда ты женишься?

Мда-а, не этот разговор он хотел бы вести сейчас.