Глава 20

Деспот все еще продолжал неотрывно смотреть на лицо недавно уснувшей Эдны осваивая буквально на ощупь это новое странное, но совершенно не чужеродное ощущение в душе — полнейшее умиротворенное облегчение. После всего через что пришлось пройти, испытать, испробовать в его жизни оно было сродни какому-то неожиданному открытию, незнакомым и слегка шокирующим. Отличным от истощения и торжествующей обессиленности в завершении одного из бесконечного множества сражений в его жизни, когда каждый мускул наполнен усталостью и болью, но сознание упивается победой. Абсолютно не похожим на опустошение и сытую расслабленность после изнурительного долгого секса, даже того что был у него с Эдной, а ведь он уже престал противиться тому, что в его мыслях их близость была действом на абсолютно ином уровне, чем весь его прежний опыт.

Единственно знакомые ранее Грегордиану состояния покоя не подходили для описания его состояния после почти бесконечного неспешного разговора с Эдной. Даже за всю жизнь ему не случалось говорить так много, уж за одни сутки точно. Тем более, когда темой этой беседы был он сам. Естественно он привык за эти годы к тому что люди при встрече приветствуют его, желают удачи, здоровья, благосклонности Богини. На празднествах и пирах большинство тостов и речей тоже были посвящены его свершениям и восхваляли бесконечно. Когда являлись просители или жалобщики, все их внимание тоже было сосредоточено на его персоне. Но все они обращались, взывали, хвалили, молили грозного архонта Грегордиана. Того кем он и является сейчас по факту, кто способен убивать, миловать, одаривать, защищать. Его слово было весомым и окончательным, часто судьбоносным, вот поэтому только архонт Грегордиан и имел для всех значение. Это в его постель пытались попасть прекрасные монны, ему угождали, его благосклонности искали. И именно он, грозный необходимый всем архонт, кажется, имел меньше всего значения для этой женщины. Эти слова, сказанные Эдной, про то что это не весь он …что-то делали с ним. Ему бы стоило насторожиться из-за этого ее стремления заглянуть глубже, привычно небрежно оттолкнуть, но нет. Аномальное, почти дикое для деспота желание открыться, вот что он испытывал. Не просто продемонстрировать ей свою силу, жесткость, возможности, щедрость, умение побеждать, не смотря ни на что, этому Эдна и так уже была свидетельницей. Глупый, почти неестественный импульс узнать, как эта женщина станет смотреть на него узнав всего, не деля на того любовника, что встретила в мире Младших, жестокого архонта и зверя, явно заслужившего ее благосклонность и привязанность. Ему бы стоило почувствовать себя каким-то жалким от этой мотивации быть в ее глазах цельным, но сейчас, когда здесь были лишь он и она, это вдруг перестало иметь такое уж решающее значение. А может все дело в том, что у Эдны была эта странная способность противостоять ему, иногда доводя все до предела, но лишь тогда, когда он сам давил. Но никогда она не была той, от кого он испытал бы даже крошечное желание защититься. Испытывающее, буквально поджигающее его заживо противоборство — да, но настоящее нападение, прямая ли то атака или коварный, хорошо просчитанный удар исподтишка, в коих могут быть столь совершенны именно женщины — нет. И дело совершенно не в том, что сама мысль о ее способности нанести ему вред была смехотворной, а в том, что от Эдны никогда, даже в моменты отчаянья и ярости не исходила разрушительная аура.

Вот поэтому эта почти исповедь далась ему так тяжело и так легко одновременно. Конечно у деспота не было проблем с тем чтобы сухо изложить факты своей жизни. Рожден от союза двух чистокровных дини-ши, единственный ребенок, которого снизошла подарить Гволркхэйму, тогдашнему владетелю Тахейн Глиффа и архонту Приграничья Мюрхейн Свободная. Одна из последних женщин дини-ши. Их раса никогда не была многочисленной и в силу просто патологической неспособности уживаться двум чистокровным в одном пространстве становилась лишь все более редкой. Гволрхэйм на тот момент был сильнейшим из дини-ши в Закатном государстве и именно поэтому Мюрхейн решила соединиться с ним и дать жизнь потомку. Покинула она Тахейн Глифф едва ее сыну Грегордиану исполнилось три и вернулась в свои пределы, к бескрайним морским просторам востока и великолепным, судя по рассказам, островам и сомну прущих извне чудовищ, в сражении с которыми Мюрхейн и проводила свою жизнь, как и должно дини-ши. Больше Грегодиан никогда ее не видел. Гволрхейм не был обременен проклятием четвертого в роду и поэтому имел еще детей от своих многочисленных фавориток, среди которых и пришлось расти деспоту. Его отец питал слабость к прекраснейшим моннам асраи и все его братья и сестры были полукровками, и гораздо старше самого Грегордиана. К дочерям Гволрхэйм был совершенно безразличен и с легкостью отпускал их с матерями, когда желал сменить одну фаворитку на другую. Сыновей же оставлял подле себя, хотя не считал нужным не только выделять кого-то из своих детей, превознося над другими, но и не считал их достойными какого-либо особого статуса по сравнению с его воинами. Жили сыновья самого владетеля Тахейн Глиффа на нижних ярусах, в спартанских условиях, вместе с новобранцами и проходили обучение наравне с ними. Столько лет, вспоминая иногда о своем детстве и юности Грегордиан не позволял себе испытывать ничего кроме гордости, что выжил и возвысился над братьями, не смотря на то что был младше, и никто ему не помогал до появления новобранца Алево, и не щадил. Наоборот, зная какой силы он достигнет, войдя в полную силу, братья искали способ избавиться от него так или иначе.

Добывать свой статус владетеля Тахейн Глиффа Грегордиану пришлось, сражаясь в поединках со всеми единокровными братьями и еще с несколькими высокородными асраи, прибывшими из столицы, и пожелавшими претендовать на положение архонта Приграничья. Конечно, его отец мог просто передать ему все лишь пожелав, но упрямый дини-ши, перед собственным освобождением захотел получить весьма наглядное подтверждение, что его чистокровный потомок и правда этого достоин. Именно с отнюдь нелегкой руки Гволрхэйма по сей день в Тахейн Глифф иногда являются ищущие власти и славы, а точнее смерти идиоты, мечтающие оспорить положение архонта у Грегордиана.

— Твой отец не простил матери ухода? — тихо спросила Эдна и Грегордиан насмешливо фыркнул на это глупое, чисто человеческое предположение. Что в его рассказе могло привести его женщину к столь нелепому выводу? Но при этом тончайшие, невесть откуда взявшиеся, ручейки сомнения поползли из центра груди к разуму, сливаясь там в одно и обретая неожиданную силу и объем.

Всегда Грегордиану казалось, что его отец устроил те испытания лишь для того, чтобы он, тогда еще слишком юный, никогда не смел забывать кем рожден и каждый такой вызов должен был стать напоминанием об этом. Но сейчас, когда деспот чудным образом позволил себе взглянуть на это глазами Эдны, ему вдруг померещилось, что поступок отца и его всегдашняя подчеркнутая холодность к младшему своему отпрыску, был ничем иным, как местью за что-то. Но ведь чушь полнейшая! Между Гволрхэймом и Мюрхэйн никогда не было никакой романтики, деспот это знал, был просто уверен. Единственной целью их соединения было его рождение. Вот только неожиданно ему припомнилось ворчание не заметившего его брауни, прислужившего одной из капризных отцовских фавориток — асраи о том, как хорошо жилось в Тахейн Глиффе при Мюрхэйн Свободной, когда здесь не было ни единой заносчивой монны. А еще то, что, не смотря на обилие любовниц после ухода матери больше детей у отца не родилось. Но во имя Богини, было это так давно и сам Грегордиан так ненавидел в те времена этих злобных, язвительных стерв, что вполне мог и придумать себе бурчание брауни, а отсутствие еще детей вообще не показатель.

Да уж, это погружение в прошлое в сопровождении Эдны и ее кратких, задумчивых комментариев, то еще оказывается приключение с метаморфозами. Никому он раньше о себе не рассказывал. Да и кто бы осмелился его расспрашивать? И зачем? Все, кто был свидетелем его взросления и так все знали и помалкивали. Остальные довольствовались сплетнями или просто не интересовались. Одно, из всем известных, правил их мира — не важно, как ты достиг чего-бы то ни было, если у тебя хватило на это сил, значит так и должно быть. Но в том-то и главная штука, что Эдна не обременена моралью и восприятием мира Богини. И под ее наполненным собственными печалью и сожалением, но при этом сосредоточенным взглядом, он ощущал себя все более странно. Это пристальное внимание будто магическим образом трансформировало все что он ей рассказывал, меняя и воздействуя и на его собственное восприятие давно минувшего. Там, где он помнил себя несгибаемым, упрямым зверенышем, никому не дававшего спуску, она умудрилась рассмотреть одинокого, лишенного тепла ребенка. Грустным вздохом и кратко оброненным «А у меня никогда не было братьев и сестер. Хотя…и быть-то не могло, теперь выходит» Эдна вдруг резко сдвинула куда-то в сторону его столько лет царившее довольство от того, что он, став владетелем Тахейн Глиффа, выгнал к проклятым созданием всех тех, кто был связан с ним одной кровью, мстя за все обиды детства. И поэтому, когда она задумчиво поглаживая линию его челюсти, спросила был ли он влюблен когда-то, Грегордиан замер и вовсе не от приступа дикой злости, которую извечно и непременно вызывало у него любое упоминание об этом позорном моменте его жизни. Много лет он бесился, когда кто-то или что-то напоминали и просто отказывался перебирать в памяти все подробности своей унизительной слабости. И опять на краткое время сердце загрохотало, вливая в кровь долго сохраняемую ненависть, но потом откуда-то изнутри мягко накатила волна этого нового, исходящего от Эдны обезболивающего умиротворения и оно медленно, но уверенно вернулось к прежнему размеренному ритму.

— Ну, если это можно так назвать, Эдна, — сдержав желание скрыть истинные чувства за презрительной усмешкой, ответил деспот.

— Если я попрошу рассказать, прикажешь мне заткнуться? — тонкие пальцы, посылающие волны уютного удовольствия, замирают на его подбородке.

— Есть такое искушение, женщина, — чуть опустив голову, Грегордиан кратко прихватил зубами один из них, нахально намекая на продолжение. — Не много ли откровений для одного раза?

— Не могу судить, — чуть пожала плечами Эдна и снова вернулась к поглаживанию. — Мне было не с кем и не о чем откровенничать особо в жизни. О самой главной тайне, связанной со мной, я и сама была не в курсе, подруг у меня не было, любовников, которым хотелось бы открыть душу, тоже. Так что тебе решать, много или мало, Грегордиан.

При упоминании о прежней жизни Эдны, особенно о жалких человеческих мужчинах, с которыми она делила постель, внутри у деспота заворочалось что-то огромное, злое, лишающее комфорта. Остро захотелось опрокинуть ее на спину, прижать всем своим весом к постели и стребовать имя каждого, а потом отправиться в мир Младших и притащить их сюда, прямо на главную площадь Тахейн Глиффа и, подвесив за ноги, выпотрошить, заставив Эдну слушать, как они будут рыдать и выть. Но, во-первых, Эдне сейчас было и так плохо, добавлять к этому еще хоть каплю боли Грегордиану совершенно не хотелось, во-вторых, он был абсолютно уверен, что эта женщина не оценит по достоинству подобное, а значит, вся демонстрация исключительности собственных на нее прав теряла смысл. Кровь, проливаемая по какой бы то ни было причине, не возбуждала Эдну, совсем нет.

— Был ли среди твоих любовников кто-то, о чьей потере ты сожалеешь? — сделав несколько раздраженных вдохов, спросил деспот.

— Мы же вроде говорим сегодня о тебе! — напомнила Эдна.

— Эдна! — предупреждающе рыкнул деспот, стискивая волосы на ее затылке и вынуждая смотреть в глаза. Богиня, как же ему хотелось наказать ее жестким поцелуем за то, что мысли о ее прошлом колеблют его контроль. А может, вовсе не по этой причине, а потому что это просто дико нравится ему. Но сейчас это будет излишне. Хватит с него и многочасового состояния полуготовности, новая боль от неутоленного взрывного возбуждения совершенно ни к чему.

На секунду Грегордиану показалось, что его ждет очередной приступ неповиновения, но потом Эдна качнула головой, мягко высвобождаясь из его хватки.

— Нет, Грегордиан, не было. А у тебя?

Будет ли умно отвечать на такие вопросы честно, добровольно признаваясь в хоть и давней, но уязвимости?

— Я сожалею лишь о собственной слабости и близорукости, но думаю, что их вполне оправдывает моя тогдашняя молодость и чрезмерная похотливость, свойственная возрасту.

И с каких это пор он вообще ищет чему-то оправдания?

— То есть сейчас ты уже не так похотлив? — тихо засмеялась Эдна, сотрясаясь на его животе.

— Если бы я был таким же ненасытным, как раньше, то не лежал бы сейчас тут с тобой, а вбивал в постель до утра другую, — что его ответ был чрезмерно резким, Грегордиан понял по тому, как сжались челюсти Эдны и затвердело еще секунду назад мягкое, расслабленное тело женщины.

Улыбка, только что ласкавшая его сознание, исчезла, не оставил и тени, а губы стали жесткой, чуть болезненно искривленной линией.

— Ну, это ведь лишь дело времени, причем самого ближайшего, — изображая безразличие, Эдна перевела взгляд с его лица на стену и, глубоко вздохнув, дернула подбородком, будто отмахиваясь от навязчивых мыслей. Зверь заерзал, посылая деспоту волну упрека за сквозившую болезненность этого мимолетного движения и резкую смену настроения. Эдна не отстранилась ни на сантиметр, но вдруг стала ощущаться бесконечно далекой, пребывающей в том пространстве, куда он в принципе смог бы добраться, но не знал, какие законы там царят. Был там чужаком, лишенным всей своей мощи и влияния. Грегордиан отмахнулся от зверя, веля ему знать свое место, но на мгновение испытал острое желание иметь хоть что-то, любое возможное средство, чтобы сгладить или вообще стереть без следа все, что делает его женщину вот такой. Знать, к примеру, слова, способные избавить и его от нежеланной и такой новой тяжести вины за ее боль. Но на самом деле его вины в том, что он рожден тем, кто есть, нет. Так что не смысла ее и испытывать, а значит, искать слова утешения и оправдания. Оправдываться ему не за что, а утешение — что это вообще такое? Все равно как никчемная, якобы лечебная повязка на рану, которая или должна зажить сама собой, или убить того, кому нанесена. В его мире никого не лечат. Зверь вздрогнул и тревожно заметался, когда Грегордиан выбрал столь неуместное сравнение, но деспот его одернул. Второй вариант точно не для Эдны! Он просто не позволит ей умереть, угаснуть, покинуть его. Если она не в состоянии будет сама выздороветь от травмы, наносимой необходимым появлением в его жизни Илвы, то он постарается научить, как с этим жить, отвлечь чем угодно, заставить, наконец. В конце концов, это же не навечно, а все временное можно и перетерпеть. Она научится.

— Так что, услышу я рассказ о первой любви архонта Грегордиана? — горечь никуда не делась из голоса Эдны, хотя она и попыталась изобразить легкомысленный тон.

— Архонта? — усмехнулся деспот. — Нет, тогда никакого архонта Грегордиана не существовало, а был глупый мальчишка, подпавший под чары первой женщины, проявившей благосклонность и одарившей плотской близостью.

И снова он нахмурился, напрягая память. Силясь вспомнить каждую когда-то так пленявшую его черту. Но его разум отвергал давнишний образ, а глаза смотрели и видели лишь лицо Эдны.

— Первой? — удивленно блеснули глаза женщины в темноте. — А как же Фир Болг и все эти гостеприимные кадани?

— У меня в силу возраста еще не было отцовского позволения на посещения Фиг Болга, в отличие от старших братьев. — Ну да, он тогда только и мог, что краем уха ловить их смешки и похабные комментарии о хорошо проведенных ночах, завидуя и мучаясь стояком. — Так что да, когда Сайв однажды сама постучала в мою дверь и заявила, что хочет меня, я наверняка выглядел полным идиотом, у которого примерз язык. Так что первый раз почти всю работу ей пришлось сделать самой.

Едва поерзала, опять разворачиваясь к нему и прикусывая нижнюю губу, опять искушая его ненужным сейчас возбуждением.

— Трудно представить тебя робким юношей, — пробормотала она, щурясь и всматриваясь в его лицо, будто надеясь рассмотреть его прежнего. — Хотя понятно, что никто не может уже родиться сразу с опытом. Эта Сайв… она была красива?

— Она монна асраи, Эдна, — небрежно пожал плечами деспот. — Внешняя красота — это их главное достоинство.

И единственное. И его слишком недостаточно на взгляд деспота, чтобы хоть немного перекрыть недостатки этих расчетливых алчных мерзавок. Хотя это его сугубо личное мнение.

— Итак, ты влюбился, — подтолкнула его Эдна, располагая ладонь на его сердце. И так странно, что впервые за практически целую жизнь оно не грохочет тяжело, питая застарелый гнев, когда он вспоминает о Сайв.

— Я увлекся. Сейчас, по прошествии всех лет, думаю, что это не было настоящей влюбленностью. — Все же его оскорбленного самолюбия никто не отменя. — До того как она явилась ко мне, я едва выделял ее из всех остальных монн, что гостили или постоянно жили в Тахейн Глиффе и частенько развлекали себя, приходя поглазеть на тренировочные поединки. Они были все для меня одинаково прекрасными, абсолютно недоступными и, само собой, вожделенными. Но в свои пятнадцать я вожделел практически любую женщину, на которую смотрел.

— Пятнадцать? — шокированно приподнялась Эдна. — Тебе было пятнадцать, когда ты переспал с ней? И как к этому отнесся твой отец?

— Ну, точнее будет сказать, это она со мной переспала, на а отцу было плевать. — Грегордиан властно вернул ее голову обратно на свой живот. — Мне было запрещено посещать кадани, но не совать свой член в женщину, добровольно это пожелавшую.

— Сайв была твоей ровесницей? Это считается нормой… ну, начинать заниматься сексом так рано?

— О нет, Эдна! Сайв была почти на десять лет старше меня и отнюдь не начинающей.

Да уж, она всегда прекрасно знала, что и для чего делала, это он был глупым детенышем, трясущимся и ничего не соображающим от похоти.

— Ясно. И что же дальше?

— Дальше все довольно предсказуемо в подобном сценарии, — нахмурившись, деспот решил, что надо форсировать этот рассказ, пока Эдна не вздумала увидеть в нем неудачника. — Я абсолютно потерял от нее голову, в прямом смысле растерял весь разум, интерес к обучению и только и мог целыми днями думать о том, как она войдет в мою дверь ночью и позволит вонзать в свое тело член. Поначалу она одаривала меня лаской каждую ночь, но потом реже. Бывало, я проводил по несколько ночей без сна, ожидая ее. Подниматься на ярусы, где располагались покои для монн, нам было запрещено. Но несколько раз я пробирался. Правда, никогда не находил ее в постели и возвращался разочарованным и злым.

— И сколько это продолжалось?

— Два года, до самого момента испытаний на право владения Тахейн Глиффом.

Нет, все же он поторопился, решив, что эта тема уже не способна вывести его из себя. В голосе само собой стало прорываться рычание, а кулаки непроизвольно сжались.

— Два года… это долго, — Эдна снова провела пальцами по его щетине, но Грегордиан дернул головой, потому что в этом жесте ему почудилась жалость. А к чему ему она? Все закончилось сотни лет назад, и он вышел из ситуации сильно поумневшим победителем.

— Не для фейри, Эдна.

— И как все закончилось?

— Я бы сказал весьма феерично! — саркастично фыркнул Грегордиан. — В вечер перед испытанием я впервые был допущен на празднество в общий пиршественный зал. Как проходят эти наши застолья, ты уже имела удовольствие видеть.

— Ну, удовольствием для себя я бы это не назвала, — хмуро пробормотала женщина. — Но остальные явно себе ни в чем не отказывали.

— Сайв была там. Как всегда — великолепная и будящая мою похоть. Но пришла она туда с моим старшим братом, Хаконом. Тем самым, с кем на следующий день был назначен мой первый поединок.

— Черт, Грегордиан… это, блин… погано, — Эдна снова попыталась приподняться, но он удержал ее голову на месте.

— Я какое-то время смотрел, как мой брат лапает женщину, которую я в своих идиотских мечтах видел уже первой и, пожалуй, единственной своей фавориткой в Тахейн Глиффе, когда он станет моим владением. Она терлась об него и выглядела счастливой и возбужденной, бросая на меня лишь краткие насмешливые взгляды. А я еще ощущал на себе ее запах, что носил с прошлой ночи. И естественно, что мой нрав сыграл со мной дурную шутку.

— Ты напал на них?

— Не успел. Как только обратился, на пути встали воины, с которыми Хакон заключил сделку, а потом и вмешался мой отец. В общем, на ристалище на следующий день я выходил, едва оправившись от травм, которые получил, пока меня усмиряли и со скованным зверем.

— Твой брат и эта стерва поступили подло! — наверное, Эдна и не заметила, что в сердцах стукнула кулаком по его ребрам.

— Они поступили как фейри, Эдна. Сайв посчитала, что мой брат имеет больше шансов стать владетелем Тахейн Глиффа, вот и выбрала его.

— Но ты победил!

— Я всегда побеждаю! — ухмыльнулся Грегордиан самодовольно. — Стоило тебе уже это заметить!

— Надеюсь, ты вышвырнул эту сучку Сайв, как только стал хозяином в Тахейн Глиффе?

— Не сразу, Эдна! Она пришла ко мне снова, как только я был объявлен победителем в последнем поединке, и предложила себя как ни в чем не бывало. — Эдна попыталась отвернуться, но деспот стиснул волосы на ее затылке, вынуждая смотреть прямо в глаза. — И я согласился и даже посулил ей место первой моей фаворитки, но предупредил, что стану делить ее с Алево, который был единственным, кто прикрывал мне спину много лет. Она согласилась. И мы неделю трахали ее всеми возможными способами. Потом велел ей ублажать воинов на моих глазах, сказав, что это доставляет мне удовольствие. Она и на это пошла. И только потом я ее вышвырнул из Тахейн Глиффа, объявив, что она не дотягивает до столь желаемого статуса.

Ноздри Эдны нервно затрепетали, а дыхание стало резким, и она дернула головой, но он не отпустил, желая увидеть всю реакцию на свои слова.

— Мне воспринимать это как предупреждение? — гневно спросила она.

— Никаких предупреждений, женщина. Никаких аналогий. Теперь, когда ты моя, у тебя нет никакого шанса уйти. — Грегордиан подтянул Эдну выше, чтобы ее лицо было прямо напротив. — Будешь злиться или бесить меня — стану трахать до тех пор, пока оба не сможем говорить. Не приведи Богиня посмотришь на другого — заставлю потрошить ублюдка собственноручно, как накки. Предашь — накажу жестоко или даже убью, но никогда у тебя не будет шанса освободиться от меня. Что бы ты ни сделала — ты не уйдешь.

— Обязательно надо было под конец все испортить? — раздраженно выдохнув, Эдна подалась вперед, натягивая волосы, и укусила его подбородок, и Грегордиана прошило как молнией чистейшим наслаждением и возбуждением, смывая начисто злость навеянную воспоминаниями и глупыми чрезмерными откровениями.

— Ты сама захотела об этом поговорить, — разочарованно вздохнув и приказывая своему либидо уняться, он вернул Эдну на прежнее место. — Просто решил тебя на всякий случай предупредить. Если уж решишься сбежать от меня, то убедись, что я мертв, иначе приду за тобой, где бы ни была.

— Да куда мне бежать? — расслабившись, Эдна сладко зевнула. — Что было дальше?

Грегордиан начал рассказ о ритуале передачи власти архонта, который всегда вспоминал с особой гордостью, но уже через несколько минут заметил, что глаза Эдны закрыты, и она равномерно сопит, погрузившись в сон. Ну что же, может, и не так это увлекательно и волнительно, как всегда казалось ему, подумал деспот с усмешкой.

За окном уже почти совсем рассвело, и поэтому мелькнувшую снаружи большую тень он засек даже раньше, чем услышал знакомый ритмичный посвист крыльев.

— Что тебе, Ерин? — недовольно проворчал Грегордиан, заметив хрупкую фигурку, мнущуюся в дверях спальни.

— Отец прислал меня сказать, что бирема Белых дев с твоей невестой на борту уже почти причалила к пристани Тахейн Глиффа, — прошептал мальчишка, пялясь с любопытством на Эдну, мирно спящую на деспоте.

— Хорошо, я понял, — нахмурившись, Грегордиан махнул рукой, отсылая отпрыска Алево.

Ну что же, вот это драматичное действо почти и подошло к кульминации.