Эпилог

— Почему ты не хочешь мне рассказать, как все было на самом деле, Грегордиан? — Если бы кто-то другой проявил такую настойчивость, деспот наверняка был бы по меньшей мере раздражен.

Но не на свою будущую жену, нет. Конечно, у нее была потрясающая способность пробуждать его гнев, и делала она это довольно часто. Грегордиана временами просто из себя выводила эта ее парадоксальная манера видеть все под совершенно иным углом зрения. И самое поразительное — каким-то непостижимым образом и транслировать это ему, не давая игнорировать и заставляя переосмыслять некоторые вещи и реакции. Поступки, свои и окружающих, которые ранее, казалось бы, укладывались в правильный, накатанный годами сценарий, часто теперь не выглядели однозначными благодаря иногда всего паре замечаний, ввинченных Эдной в самый «подходящий» момент. И именно от этого его всегда с легкостью вспыхивающая ярость почти мгновенно оседала. Грегордиан все чаще поступал совсем не так, как привык, не следовал своей прямолинейной, годами отточенной логике, которая утверждала, что лучшее решение любого вопроса, упреждающее какие бы то ни было неприятности в будущем — это сокрушительный удар. Взять хотя бы тех же фоетов. Куда уж проще было бы их прикончить, чтобы не проболтались никому о том, где он спрятал женщин. Быстро, эффективно, абсолютно надежно. Даже в случае его поражения никто не узнал бы, где искать, до тех пор, пока Эдна не смирилась бы с тем, что он не придет, и не воспользовалась артефактом. Так нет же — пришлось вырывать языки и запирать в темнице, а все потому, что упрямая женщина едва не со слезами на глазах настаивала на том, чтобы сохранить им жизнь. Просила — получила! Летуны смогут болтать по-прежнему где-то через неделю, так чем она оказалась в итоге недовольна?

— Грегордиан? — Эдна завозилась на смятых и местами разодранных им простынях, поднимая голову и пытаясь разглядеть выражение его лица. Для ее глаз в спальне была жуткая темень, а вот он видел все. Растрепанные, в том числе и его грубыми пальцами, темные волосы, легкий румянец от недавно пережитого многократного удовольствия и даже красноватые пятна потертостей на ее подбородке и скулах от его отросшей щетины. Припухшие, многострадальные губы, истерзанные им в ненасытных поцелуях и искусанные самой Эдной в этот такой знакомый ему потрясающий момент, пока она ещё отчаянно цеплялась за собственный контроль, прежде чем сорваться и отдаться ему так, как не умел больше никто. Всецело, каждый раз с непостижимой окончательностью, выжигая и его и себя дотла, ничего не оставляя на потом, будто новой их близости уже никогда не будет. Она так делала всегда, но вряд ли ему стоит рассчитывать на то, что однажды волшебным образом его перестанет лишать рассудка наблюдение за этой метаморфозой, как и ощущение выворачивающего душу слияния в финале. Только этой женщине дана была сила опустошать его, наполняя при этом собственной сутью щедрее некуда.

— Я тебе уже все рассказал, как оно и было, женщина, — Грегордиан поднял руку и приласкал ее щеку, соскальзывая большим пальцем на нижнюю губу, и тут же ощутил, как накатила новая волна ещё совсем недавно утоленного вожделения. — Все было именно так, как в твоем плане. Мы прилетели, никто нас не ожидал, обрушились как гнев мирозданья на их головы, победили и улетели. Все.

Нет, в принципе он не лгал, лишь умалчивал о деталях, и так это и останется. Зачем ей знать, что на подлете к ночному походному лагерю Хакона и его дварфов драконы учуяли магию их бога в маскирующем мороке, испугались его гнева и тут же взбунтовались, отказываясь подчиняться своему принцу. Кто же знал, что у поганых рептилий есть подобный дар? Они стали сбрасывать его воинов одного за другим, и хоть проклятые создания и в самом деле не ожидали такого их появления, но что может сделать горстка против целой армии, действующей как единый организм? Он взял с собой десятерых лучших из лучших, тех в чьей храбрости, боевом опыте и мастерстве не сомневался. И лишился четверых, в том числе и Сандалфа, прежде чем прикончил Χакона и смог прийти им на помощь сам, и за ним же последовал и единственный не убоявшийся пойти против воли Беленуса дракон. Высоко поднятая в его руке отсеченная голова вероломного брата подействовала на дварфов как волшебное заклятье, развеивающее их смелость и способность драться вместе ради единой цели, и только благодаря этому их не смяли количеством, разрывая и пожирая заживо. Даже Раффису пришлось бы туго, не дрогни ряды их врагов при осознании, что их благословенный Богом Освободитель был убит и обезглавлен в считанные секунды. Нет, всего этого Грегордиан Эдне не расскажет. И не потому, что пока говорить об утрате тех, кто был рядом и бился с ним бок о бок десятилетиями, не хотелось. В конце концов, все они были воинами, как и он сам, и такой исход являлся обыденной ежедневной вероятностью, и не пристало грустить об этом больше, чем следует. И даже не потому, что тогда придется признать собственное невольное восхищение драконьим выползком, которое деспот старательно прятал. Несмотря на первое замешательство, мальчишка преодолел свой страх перед неминуемым гневом Бели и не остановился, не подвел его. Более того, Раффис просто снес собственного соплеменника, пытавшегося в воздухе перекрыть им путь вперед. И именно он, принц драконов, руководствуясь нюхом на магию, безошибочно принес его в место ее максимальной концентрации, где и скрывался под плотным мороком Хакон. Раффис прикрывал его спину, пока Грегордиан расправлялся с зарвавшимся братцем, и без колебаний вступил в дальнейший бой, чтобы обратить потерявших руководство дварфов в паническое бегство и спасти оставшихся в живых спутников деспота. Конечно, Грегордиан знал, что все это Раффис сделал отнюдь не бескорыстно, но мужество исполнения данного им обещания не могло не впечатлить его как воина. И как мужчину, каким он стал с появлением Эдны, тоже. Ведь пойдя вперед там, где остановились остальные драконы, принц обрек себя на статус катара, богоотступника, обреченного теперь на изгнание из среды своих. Но промолчит деспот о том, что был на волосок от гибели потому, что не хотел снова подвергнуть свою женщину тому всеобъемлющему страху, что увидел в ее глазах в первое мгновенье, когда вернулся за ней. Конечно, вспыхнувшее вслед за ним облегчение и радость оказались бесценным подарком для него, сделавшим одержанную победу в миллионной степени более значимой. Его пронзило осознание, что в ее широко раскрытых, заплаканных глазах он узрел не просто ликование от благополучного завершения, а собственное будущее, в котором познает, что же такое есть счастье. Эдна глядела на него, будто он солнце… да что там солнце — целый мир, внезапно явившийся взору прежде незрячего человека. Никто и никогда не смотрел на него так раньше. Но отныне и всегда он хотел добиваться этого благословенного огня в ее глазах другими способами, не заставляя прежде падать в бездну отчаянья. Так что пусть его Эдна верит, что и эта победа, и все, что будут после, далась ему легче легкого. Пусть считает его почти неуязвимым, способным сберечь ее от чего угодно, ибо с ее появлением он таким и стал. Когда-то Алево тревожился о том, что чувства к хрупкой и беззащитной человеческой женщине станут уязвимостью Грегордиана, но асраи ошибался. Его Эдна не только не слабая сама по себе, она еще и сумела стать источником таких сил в нем самом, о существовании которых он не мог и помыслить.

— Ты нужна мне! — прошептал он, поражаясь незнакомой дрожи не только в голосе, но и в самой глубине души и накрыл собой, желая в очередной раз познать неповторимый вкус их полной близости.

* * *

— Эдна, само твое предположение, что я позволю подобное, абсурдно! — зарычал Грегордиан, пытаясь вогнать меня в землю взглядом, ну или, по крайней мере, устрашить настолько, чтобы я отступила. Но нет. Не сработает.

— Сам подумай, ну что за наставник для юной неискушенной девушки Алево? — и не подумала сдаться я. — Вот чему хорошему он может ее научить?

— Меня это больше нисколько не касается, и тебя не должно, — пренебрежительно отмахнулся деспот. — Пусть Илва переходит в мир Младших и делает что вздумается! Единственное, чем должны быть заняты твои мысли — это мной и тем, как максимально удержать мой интерес.

Удержать интерес? Он это серьезно? Да если этого «интереса» станет хоть на каплю больше, моя левая нога вскоре забудет, как выглядит правая, из-за того что встречаться им не придется вовсе!

— А что не так с твоим интересом? — недобро прищурилась я. — Уж не хочешь ли ты сказать, что всего за месяц отсутствия я перестану привлекать тебя?

Грегордиан пытается сыграть на моей ревности, заставив поверить, что его надолго нельзя оставить без доступа к телу?

— Или ты имел в виду, что стоит мне отвернуться, и твой член уже поведет тебя на приключения?

Случалось вам видеть выражение лица мужчины, который понял, что ляпнуть что-то, было не очень хорошей идеей? Вот именно так и выглядел мой деспот. Прямо аж целых секунд десять, но потом снова стал самим собой. Оттеснил меня к стене и вжался в живот своей, похоже, никогда не спадающей эрекцией и потерся, прекрасно зная, как подействует на меня. Если его и можно было назвать вечно голодным по мне мужчиной, то мне смело стоило присвоить звание всегда готовой для него женщины. Идеальное совпадение, однако.

— Месяц, женщина? — теперь рык трансформировался в обольщающее урчание сродни кошачьему, и, опустив голову, деспот лизнул и пососал кожу на моей шее, на что мое тело тут же покорно вспыхнуло ненасытным желанием иметь его внутри немедленно. — Ты нужна мне постоянно и безотлагательно, так же как и я тебе. Так что нет, ты не будешь сопровождать Илву, и на этом — все!

Просунув между нами руку, я сжала его член и стала потирать сквозь ткань, с удовольствием наблюдая, как подернулись чувственной поволокой любимые глаза и стало набирать обороты дыхание деспота. Он сдавленно застонал, толкаясь в мою ладонь. Вот так, любимый, в играх с сексуальным манипулированием я тут тоже слегка поднаторела.

— Грегордиан, подумай сам, — я убрала руку с уже окончательно отвердевшей мужской плоти и уперлась в грудь Грегордиана, создавая дистанцию, необходимую для нормального функционирования мозга у обоих. — Что Илва, что Раффис не имеют представления о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной, не говоря уже о нормах морали и приличий в мире Младших. Чему хорошему их может научить этот похотливый засранец Алево? Он же наверняка устроит отвязную групповушку сразу после перехода!

Если честно, я была, мягко скажем, удивлена, когда Илва решила не только повременить с переходом, но и открыто предложила принцу последовать за ней, вместо того, чтобы скрыться без объяснений. Естественно, тот согласился без малейших колебаний. Мне кажется, что предложи она ему сигануть в гиену огненную, он прыгнет без наводящих вопросов.

— Ну и что? — саркастично ухмыльнулся мой будущий супруг. — Дракону будет что почерпнуть из постельной акробатики асраи. Да и Илва, между прочим, взрослая женщина, так что знание о том, как доставить наслаждение мужчине, ей не помешает.

Ну да-ну да! Магическое превращение двух девственных существ в лишенных тормозов шлюшек под чутким руководством готового щедро делиться опытом Алево! Нашептывает мне моя интуиция, что со стороны Раффиса это может вылиться в смертоубийство, а новости будут выходить под заголовком: «Драконы действительно существуют!»

— А я против! Неправильно углубляться в плотскую составляющую, не выстроив никакой эмоциональной связи!

Грегордиан до предела поднял бровь на поврежденной части лица и ехидно ухмыльнулся.

— Да неужели? А наш первый раз — прямо яркий образчик твоих убеждений, Эдна! — поддел он меня.

— Вот именно! — даже не моргнув глазом осталась на своем я.

Конечно, я не любила тогда Грегордиана как сейчас, но, между прочим, и первым встречным он не был. Хотя мне кажется, деспот до конца в мою тайную влюбленность так и не поверил, и ему нравилось считать, что неуклюжее судьбоносное приглашение на чай было результатом чисто его непреодолимого животного магнетизма. Ну да и Бог с ним!

— Объясни, почему для тебя это важно на самом деле, Эдна, без отсылок н а дурное влияние Алево, и, может, я пойму! — насмешка испарилась, и Грегордиан смотрел на меня с искренним вниманием. Как же все-таки молниеносно способно меняться его настроение!

— Просто я хочу… нет, даже чувствую, что должна сама показать ей все, что было у меня и чего оказалась лишена она, — открыто посмотрела я ему в лицо, стараясь выразить то, что в слова пока не складывалось.

— Это не твоя вина! — моментально нахмурился деспот.

Это его стремление оберегать меня от всего, даже от моих собственных негативных мыслей, прямо умиляло.

— Дело не в вине или ее отсутствии. Ну, мне это нужно, понимаешь? Вроде как из рук в руки передать то, что и так принадлежит ей, но временно было моим. Сводить на мамину могилу, показать все фото и рассказать, когда и по какому поводу сделаны… Множество таких вещей, о которых, может, еще и сама понятия не имею. И еще я не хочу, чтобы в свои первые дни в чужом, по сути, мире она была одинока. Понимаешь?

— С ней будут дракон и асраи. — Нет, он не понимал ну или делал вид. — В чем проблема-то?

— Для Раффиса мир Младших такой же чужой, как и для Илвы, а для Алево он вообще… парк дармовых сексуальных развлечений! — я встала на цыпочки и заглянула в глаза Грегордиану, очень надеясь, что выгляжу трогательно-умоляющей. — Пожалуйста, я тебя очень-очень прошу, зверюга ты мой обожаемый.

Грегордиан заворчал, изображая недовольство, но я его уже поймала на том, что ему нравилось, когда так называла.

— Одна неделя, — как с барского плеча отмерил он.

— Месяц!

— Неделя! — рыкнул он уже раздраженно.

— Ну хотя бы две! — продолжила торговаться я.

— Семь проклятых дней, Эдна! — отрубил Грегордиан. — И с каждым новым возражением их будет становиться на один меньше!

Я со вздохом закатила глаза.

— Ладно, беру что есть, — согласилась и с благодарностью обняла его мощную шею.

Грегордиан тоже обнял меня, но как-то целомудренно, то есть его ладони не стиснули, по обыкновению, мои ягодицы и не пустились бродить по телу, провоцируя взаимную похоть. Он приподнял меня и снова уткнулся лицом в изгиб шеи, просто прижимаясь губами и глубоко втягивая мой запах.

— Эдна, скажи, настоящая причина не в том, что ты хочешь взглянуть на свою прежнюю жизнь и взвесить, чего лишилась, застряв со мной? — ворчливо пробормотал он.

Я попыталась отстраниться, но он не позволил.

— А я чего-то лишилась? Что-то не заметила, — ответила, жалея, что он не дает увидеть свои эмоции.

Мы еще какое-то время стояли неподвижно, просто обнимаясь, пока деспоту не надоело, и его руки заскользили по мне в совсем ином, откровенно чувственном ритме.

— Имей в виду, женщина, артефакт Короткого пути у меня не один. — О да, я прямо млею от этих угрожающе-соблазняющих ноток, зазвучавших в его голосе. — Так что будь готова ощутить меня в себе в любой момент, который я сочту подходящим!

Рассмеявшись, я вцепилась в его рубашку, требуя немедленно от нее избавиться.

— Конечно, милый. Я тоже тебя люблю и буду скучать!

КОНЕЦ