Глава 50

— Только не вздумай в воду полезть в одежде! — Первый же возмутительно-краткий поцелуй по пути сбил дыхание и подхлестнул ритм сердца. — Потом ее мокрую целую вечность стягивать придется. И вообще. Почему не постель?

— Без разницы, — проворчал Грегордиан, позволяя в двух словах всему сжигающему его плотскому голоду прорваться наружу, и тот потек дразнящим шелком по мне, свиваясь спиралями предвкушения в голове, в груди, в низу живота.

— И то верно! — засмеялась я, откидывая голову и упиваясь тем, как беспечно, счастливо прозвучала даже для собственных ушей.

Но Грегордиан мгновенно пресек мое веселье, заграбастав волосы в кулак и повернув голову, чтобы захватить мой рот с яростным напором, будто желая мгновенно сломить любую попытку обороны. Боже, как же я безумно люблю этот его безупречный, почти зверский натиск. Никаких дегустаций, прицеливаний и «позволь мне», а только безошибочное требование, не подразумевающее отказ, одно лютое «дай мне мое немедленно!». И я не просто даю — всю себя вливаю в этот поглощающий поцелуй, преподношу себя как кубок — пей, любимый, не жалея, и дай упиться тобой допьяна. Вдавливаю пальцы в колючий ежик волос на затылке, сама настаивая на ещё большем вторжении, и дерзко атакую в ответ. Извиваюсь и трусь, настойчиво и целенаправленно прижимаясь пылающей промежностью к желанной твердости, чью нетерпеливую пульсацию ощущаю даже через разделяющую нас одежду. Содрогаюсь, всхлипываю, когда давления в истекающем уже влагой центре становится почти слишком много, но не отстраняюсь, продолжая пытать себя и вымогать у моего деспота большего и прямо сейчас. Тот самый момент, когда жадного контакта ртов и даже самых бесстыдных объятий и трения становится недостаточно, чувствуем мы, кажется, абсолютно синхронно. И хоть прерваться — почти мучительно, Грегордиан позволяет мне соскользнуть вниз и отстраняется.

Едва поставив меня на ноги, деспот схватился за подол моего платья и вздернул его до самой головы, да так и оставил, предоставляя дальше бороться с ним самой. И пока я тянула с себя ткань, получила единственное предупреждение о том, что случится в следующее мгновенье, когда широкие грубые ладони прошлись по внутренней стороне моих бедер, требуя раскрыться шире. Зная особую тягу моего мужчины к оральным ласкам, удивлена я не была, просто думала, что этот раз будет только для него, учитывая продолжительность вынужденного воздержания. Потеряв равновесие, я врезалась лопатками в стену, изгибаясь во властном захвате Грегордиана и открываясь так, как он и желал. Но и этим деспот не удовольствовался. Закинув себе на плечо мою правую ногу, он оставил меня абсолютно беззащитной, распахнутой до предела для его обжигающего дыхания, взгляда, прикосновений. Вид его, такого огромного, способного, не напрягаясь, переломить мой позвоночник как соломинку, все ещё полностью одетого, сидящего между ног у бесстыдно обнаженной меня… Уже от одного этого внутренние мышцы зашлись в сокращениях от неумолимо накатывающего оргазма. Черт возьми, мое тело настолько хорошо знало то наслаждение, которое он мне дарил, что готово было взорваться авансом, лишь от обещания, что это случится. Грегордиан поднял на меня глаза, и в них читалось одновременно и полное понимание того, что со мной творит, и мужское торжество, и свирепый, сжигающий его самого голод.

— Еще нет! — рыкнул он и сжал до боли мои бедра, вынуждая чуть распуститься стиснувший тело и сознание болезненно-сладкий узел.

И только убедившись, что его приказ исполнен, Грегордиан скользнул в меня пальцами, раскрывая, и прижался ртом безошибочно точно и именно с тем давлением, что вырвало из меня хриплый, почти страдальческий стон.

Смотреть на лицо деспота, пока он с безупречным мастерством заставлял свиваться все мои ощущения в один огромный пылающий клубок, шаровую молнию, предназначение которой разнести меня в пыль, было невыносимо до сумасшествия, но и отвести глаза я была не в состоянии. Понятия не имею, как мне так долго удалось удерживать себя от падения за грань, а может, считанные секунды показались вечностью, но когда Грегордиан наконец рыкнул в мою терзаемую им плоть: «Ну же!», зашлась в отчаянном қрике освобождения мгновенно. Господи, да. Я до черных мушек перед глазами могу отстаивать свою правоту в чем угодно перед моим деспотом, но с тем, что в чувственном плане он владел мною безраздельно, исключительно, полностью, я спорить не могу. И если раньше я противилась этой мысли из-за того, какие отношения были между нами, и того, что моя раз за разом происходившая капитуляция оседала после горечью внутри, то сейчас во мне кипело, рвалось наружу абсолютное счастье.

Поднявшись, Грегордиан стремительно стянул с себя одежду и, лишив меня возможности хоть немного полюбоваться его телом, обхватил за талию и потащил к бассейну. Вода оказалась совсем не теплой, и я зашипела от сотен ее укусов на моей г орячей, потной коже. Откинув голову на бортик, деспот усадил меня поверх себя.

— Только так все будет происходить в том темпе, после которого ты сможешь ходить! — криво усмехнулся он, но предельное напряжение всех его мышц и мучительное содрогание, прокатившееся, едва я обхватила его член, показали, что от юмора мой мужчина чрезвычайно далек.

После пусть и недолгого перерыва впускать его в себя было просто убийственно-восхитительно, но наблюдать за его лицом в этот момент — удовольствие, почти перекрывающее собственное. И без того всегда резкие черты Грегордиана обострились до предела: лоб весь покрылся глубочайшими складками, брови сошлись как будто в крайнем проявлении гнева, челюсти сжаты до хруста, верхняя губа вздернута как в оскале, глаза, широко распахнутые и при этом почти невидящие, устремлены сқвозь толщу идеально-прозрачной воды туда, где его каменно-твердая плоть вторгалась в меня.

Когда проникновение достигло своего апогея, огромные ладони стиснули камень бортика так, что казалось, пальцы войдут в его толщу словно в масло, а мощные бедра рванули вверх, почти полностью поднимая меня над водой, требуя немедленного движения. И я вняла этому яростному молчаливому ультиматуму, сразу выбрав беспощадный темп, от которого мои собственные мышцы запылали уже спустя минуту. Теперь я оценила выбор Грегордиана. Прохладная вода в бассейне омывала мое пылающее тело, полностью захваченное лихорадочной погоней за взаимным наслаждением, и не будь этого, я оказалась бы на грани спонтанного самовозгорания.

Грегордиан, несмотря на то, что я видела, как его колотит и выгибает, не требовал от меня большего, отдав все управление нашим безумием мне одной. И только в его диком взгляде я читала огненные письмена, гласящие: «Еще!», «Сильнее!», «Жестче!», и от них устремлялась по спирали нашего вожделения все выше, утаскивая моего деспота за собой. Когда мой позвоночник прошило в великолепном финале, Грегордиан наконец сорвался и, вцепившись мне в бедра, догнал меня за несколько мощных, сокрушительных толчков. Его рев был первобытной смесью облегчения и болезненного наслаждения и подействовал на меня словно волшебный катализатор, продливший мой собственный высший кайф необыкновенно долго.

— Внимательно послушай меня, Эдна! — голос деспота был хриплым, но строгим, в противоположность его рукам, без остановки мягко ласкающим мою спину и ягодицы.

Я лежала распластанная на широкой груди Грегордиана и все ещё захлебывалась дыханием и вздрагивала от медленно утихающих волн экстаза, беспорядочно бьющих в какие-то чувствительные зоны повсюду в теле, а он уже решил поговорить о чем-то серьезном?

— М-м-хм-м, — только и смогла ответить я и даже попыталась поднять голову.

— Прямо сейчас я увезу тебя из Тахейн Глиффа, спрячу и дам тебе артефакт Короткого пути, обладать которым так хочет монна Илва. — Вот теперь моя голова поднялась сама собой. — И предвосхищая твои вопросы — обманывать ее я не собираюсь, и ты сможешь вручить его ей собственноручно, если все завершится именно так, как задумано.

— А если нет?

— А если нет, и я, и только я, не приду за тобой, то ты воспользуешься им сама и покинешь мир Старших…

— Нет! — меня словно подбросило, и чувственной расслабленности как не бывало.

Я стремительно села и, хмурясь до легкого жжения на лбу, уставилась на Грегордиана.

— Да, Эдна! — привычно надавил он. — Я приду за тобой позже!

— Не считай меня слабоумной! — ткнула я пальцем в центр его груди. — Если ты не придешь за мной вовремя, это будет означать, что ты… — слово «мертв» застряло в горле, как будто было колючим, ранящим плоть шаром.

— Это может означать что угодно. В любом случае ты пообещаешь мне, что не станешь оставаться дольше и тем самым не предоставишь возможность моим врагам найти тебя! — хоть порыкивающие нотки и пробивались, но деспот все ещё увещевал меня, а не пытался властно припечатать по обыкновению.

— Здесь я остаться не могу? Даже если ты меня запрешь?

— Нет, Эдна, — Грегордиан сел прямее, смещая меня ниже, и его глаза оказались как раз напротив моих. — Я возьму с собой всех лучших воинов, они же и те, кому я доверяю в той или иной степени. А значит, поручить твою охрану мне некому… хотя я не стал бы этого делать в любом случае. Не в нынешних обстоятельствах точно.

Возмущение закипело во мне, и вдруг захотелось иметь какую-нибудь проклятую волшебную силу, чтобы взять и утащить своего мужчину в мир Младших, на волшебный остров, да хоть в чертову пещеру, куда никто и ничто не сыщет дороги, и заставить его позабыть обо всем на свете, принадлежать мне одной и не вздумать лезть в пекло из-за чужого идиотизма. Привет-привет, первобытные инстинкты. Кто бы знал, что вы у меня есть!

— Это несправедливо. Почему все должно быть так? — повысила я голос. — Этот долбаный конфликт возник за тысячу жизней до твоего рождения, и главные его виновники свои головы подставлять не собираются, так почему же именно ты должен быть тем, кто может расплатиться жизнью? Ради чего?

— Во-первых, умирать я не собираюсь, женщина, уж точно не раньше, чем сделаю тебя своей на совершенно новом и окончательном уровне. — Я закатила глаза, но деспот накрыл мой рот ладонью. — А во-вторых, я должен навести порядок вокруг в первую очередь для тебя.

Я сдвинула его руку, не собираясь молчать.

— А какой смысл? Сам говорил, что не одна опасность, так другая будет всегда.

— Будет, а я стану трудиться над тем, чтобы день за днем угроз для тебя было все меньше, да и ты научишься различать их и избегать. Это лишь работа, Эдна. Или тебя это настолько пугает, что ты готова отказаться и от меня, идущего вкупе с этими угрозами?

Да в гробу я видала такую работенку, конечно, но это не значит, что намерена когда-то уволиться по собственному желанию.

— Не надо тут мной манипулировать, Грегордиан! Я от тебя не откажусь, не в этой жизни! Но это не значит, что мне должно нравиться все остальное. К тому же, как будто, даже если я отрекусь от тебя, у меня есть хоть шанс уйти.

— Как там говорят в мире Младших? — усмехнулся деспот. — Без комментариев.

Я сложила руки под обнаженной грудью, гневно глядя на Грегордиана, но он сбил мне весь настрой, мягко сжав и поддразнив оба соска, которые тут же затвердели, стремясь угодить ему. Мелкие подхалимы. Вот, значит, как.

— Ладно, но ты тоже дашь обещание, что не станешь рисковать и драться до конца и отступишь, если поймешь, что прямо сейчас победить не в силах, и я соглашусь поступить, как ты просишь, — собрав всю наглость, сказала я, перехватывая широкие запястья деспота. — Для меня нет разницы, где ждать тебя, главное — быть уверенной, что ты придешь рано или поздно!

Лицо Грегордиана мгновенно изменилось, взгляд стал острым и злым, и мышцы почти во всем теле сократились, делая его твердым подо мной повсюду.

— Я не отступаю, женщина! — отчеканил он.

— Хорошо! Ты совершишь тактический отход! — я влила в голос мягкости, но той самой, за которой спрятана сталь.

— Нет! — рыкнул деспот, агрессивно прищуриваясь.

— Да-а-а! — протянула я и нахально, по-хозяйски прошлась ладонями по твердым грудным мышцам вниз. — Ты утверждаешь, что я принадлежу тебе, и спорить с этим я не собираюсь, но и ты принадлежишь мне. А значит, у тебя больше нет права распоряжаться моим по своему единоличному усмотрению! Я запрещаю тебе бездумно лезть в петлю только потому, что твоя гордыня диктует тебе такое. Отступление — не проигрыш, Грегордиан. Это возможность оценить ошибки, собрать силы и одержать победу в следующий раз с большей вероятностью!

— Что бы ты, женщина, в этом понимала! — проворчал деспот, вместо того чтобы огрызнуться, и довольно бесцеремонно ссадил меня со своего тела в воду, я же только фыркнула, продолжая смотреть на него требовательно.

Избегая моего взгляда, Грегордиан ушел под воду с головой, вытягиваясь на дне бассейна, и пролежал так с пару минут, пока я терпеливо хранила неподвижность, и не думая сводить с него глаз.

— Ладно! — стремительно вынырнув, он сердито зыркнул на меня. — Я обещаю… совершить тактический отход, если того потребуют обстоятельства. Довольна?

— Более чем! — потянулась к его губам, и в кратком поцелуе не было отказано, хоть деспот и не шевельнулся мне навстречу, сердито хмурясь и нарочно глядя сквозь меня. — И еще одно. Я не собираюсь ни при каких условиях бросать Илву, как бы там ни повернулось.

— Как будто такое твое условие я не предвидел заранее, — с изрядной долей ехидства ответил Грегордиан. — Илва будет спрятана с тобой. Артефакт даст возможность перейти вам обеим, только напои его именно своей кровью, иначе место, в котором вы выйдете в мире Младших, может оказаться где угодно. И еще одно! Эдна, умоляю, будь начеку!

— В каком смысле?

— В любом! Когда касается тебя, своей бывшей невесте я доверяю не больше чем остальным.

Выведя меня обнаженной из купальни, Грегордиан подошел к одному из ларей, стоящих вдоль стены, и, нажав на какие-то символы на крышке, открыл его и стал рыться в явно бесценных вещицах небрежно, будто в бесполезном мусоре, хмурясь и раздраженно ворча под нос. Наконец он выудил оттуда гладкую гибкую пластинку в форме капли и, развернувшись ко мне, прижал чуть пониже линии ключиц так, чтобы узкая часть оказалась прямо между грудей. Она тут же прилипла там, будто была намазана клеем. Я поморщилась и вздрогнула от ощущения неприятной прохлады на коже, которая, кажется, не собиралась исчезать, как при контакте с обычным металлом.

— И как это работает? — спросила, рассматривая сложную вязь символов на сверкающей золотой поверхности.

— Вот здесь, — Грегордиан указал на небольшую выпуклость в верхней части артефакта и аккуратно отодвинул нечто, похожее на металлическую шторку, скрывающую плоский, изменчивого цвета камень размером с подушечку указательного пальца. — Когда будет нужно, коснись его, а после — не мешкай. Проход открывается на очень краткий срок, и лучше успеть, потому что для следующего использования артефакту требуется время, а как раз его может и не быть.

Я невольно потянулась к переливающемуся камушку, но Грегордиан перехватил мою руку и закрыл золотую кулиску.

— Эдна, имей в виду, будет немного больно, — строго предупредил он. — Но это не должно тебя испугать или остановить.

Одеваться мне деспот велел в «походную» кожаную одежду, которая полностью скрыла наличие артефакта. Жаль, что я сама никак не могла игнорировать его неприятное холодящее присутствие, хотя, может, это и к лучшему — не дает отвлекаться или расслабляться. Деспот собственноручно надел на мою талию уже знакомый драгоценный пояс, проверил крепление ножен и то, насколько свободно выскальзывают клинки. еще два крошечных, но хищно-острых ножа спрятал в невысокие, прилагавшиеся к костюму сапоги, в голенищах которых оказались кармашки, напоминающие ножны. При этом он целенаправленно избегал моего прямого, преследующего взгляда и явно свел все прикосновения только до необходимых, и это словно включило в душе какую-то заевшую пластинку с однообразной, заунывной мелодией, сверлившей дыры в сердце, но я старательно все это игнорировала. Мы пересекли коридор и направились к дверям моих покоев. Тут в гостиной оказалось необычайно оживленно. Толпящиеся фоеты, несколько брауни с какими-то свертками и небольшими мешками, в которых я признала емкости для воды, Илва, в своем изначальном невзрачно-сером платье и с компактной котомкой у ног, и Алево, собранно и отрывисто руководящий всей компанией. Первыми в полет со всей сопутствующей качкой отправили нас с Илвой, и я тут же припомнила, что при приземлении будет еще хуже. Вскоре нас догнали фоеты, несущие деспота, при этом он как-то умудрялся сидеть и осматривать окрестности и периодически сверлить тяжелым взглядом всех летунов по очереди, как будто каждого подозревал в чем-то непростительном. Едва Тахейн Глифф скрылся из виду, он что-то зычно крикнул, и мы так резко сменили направление, что мой желудок подпрыгнул в возмущении. Летели чуть больше часа, когда впереди показалась одинокая голая скала сливочного цвета, торчащая среди морских волн словно чудовищный, указующий в небо перст. Грегордиан опять что-то отрывисто рыкнул, и фоеты стали снижаться, хотя было не очень понятно, как можно совершить посадку на острую каменную грань, служащую верхушкой этой высоченной монолитной глыбы. Но когда стали облетать ее по кругу, оказалось, что в одной из стен есть ниша, а при ближайшем рассмотрении, даже целая пещера с небольшой открытой площадкой перед ней. Сверху она была прикрыта уступом, и если просто лететь над скалой, это естественное углубление ни за что не заметить. Нас опустили по очереди. Сначала Илву, потом меня и, под конец, Грегордиана. Все вместе на крошечной площадке уместиться не могли, и поэтому летуны, несшие меня и Илву, тут же опять поднялись в воздух, уступая место команде деспота. Бывшая нареченная архонта, не мешкая, прошла вглубь пещеры и стала там озираться с таким видом, будто для нее проживание в странной пещерке над обрывом метров в сто — обычное дело. Я же осталась, ожидая, может, еще каких-то указаний или… или, может, других слов. Глупости, Аня, это же Грегордиан, не станет он устраивать тут драматического прощания. Деспот обшарил окружающее цепким взглядом, убеждаясь, что все так, как надо.

— Что это за место? — тихо спросила я сама, так как не похоже было, что он собирался говорить со мной.

— Одно из тайных убежищ Ерина, — ответил деспот, подойдя ближе, при этом он выглядел, наверное впервые на моей памяти, неуверенным, будто не знал, проявления каких чувств я от него жду. — Несколько лет с того момента, как научился летать, он был той ещё занозой, и нам частенько приходилось его искать. Об этом месте не знает никто, кроме самого Ерина, Алево и меня.

— Теперь знают, — покосилась я на любопытно озирающихся фоетов.

— Это ненадолго! — отрезал Грегордиан и глянул на голубых летунов как… как смотрят на покойников.

Я шагнула к нему вплотную, вцепляясь в руку и вставая на цыпочки, так, чтобы прошептать в самое ухо:

— Не надо, умоляю!

— Эдна! — предупреждающе рыкнул деспот, но я зашептала снова:

— Пожалуйста, закрой их в темнице, но не… это!

— Пребывание в заключении не может лишить их способности болтать, — огрызнулся деспот, вжимая меня в себя как в страстном объятии.

— Клянусь, что глаз не сомкну эти сутки, и если к нам попытается приблизиться кто-то, кто не будет тобой, я мгновенно воспользуюсь артефактом! — затараторила ему в ухо. — Пожалуйста, нет смысла убивать там, где этого можно избегнуть!

— Ты никогда не перестанешь мне перечить? — со вздохом спросил деспот, впрочем, без всякой злости.

— Я научусь быть паинькой, обещаю, — почти промурлыкала я и потерлась лицом о его колючий подбородок, уже зная, что одержала свою малюсенькую победу.

— Скорее, ты научишься признавать, что иногда стоит принять действенные меры в нынешнем, дабы не иметь больших проблем в будущем.

Ну, может и так, время покажет. Грегордиан отпустил меня и направился к носилкам, а я стояла, не отрываясь глядя и мужественно сглатывая упорно возвращающийся ком в горле. В последний момент деспот обернулся и в несколько шагов достиг меня, сгребая в почти удушающие объятья. Я с готовностью, словно только этого и ждала, подставилась под его лишенный плотской жажды, но при этом совершенно собственнический поцелуй.

— Я постепенно привыкну… к этому, Эдна, — тихо сказал он, стиснул напоследок в объятьях, после чего уже разжал руки и стремительно ушел не оглядываясь.

Фоеты сделали последний круг над скалой, выглядя огромными встревоженными птицами, и унеслись прочь.

Когда я смогла в достаточной мере побороть желание взвыть раненной волчицей и обернулась, Илва уже вовсю хозяйничала в тени пещеры, располагая оставленные нам припасы и свернутые покрывала поудобнее. Посреди светлого каменного пола место старого кострища выглядело черной неряшливой кляксой, возле которой теперь кучей лежали бурые, маслянисто поблескивающие куски горючей субстанции.

— Будет лучше не разводить огня без особой необходимости, — произнесла я, просто чтобы хоть что-то сказать, и, видимо поняв это, Илва молча кивнула.

— Чтобы ни случилось, ты получишь шанс на ту жизнь, которой так желаешь, — продолжила я, не зная, как ещё развеять прохладную неловкость между нами и стоит ли это вообще делать. Мы не подруги не разлей вода, а просто, по сути, случайные попутчики по жизни и очень скоро разойдемся навсегда.

— Я знаю, — ответила Илва, не отрываясь от своего занятия. Ну, собственно, все. Что тут еще скажешь?

Взяв одно из скрученных в плотный тючок покрывал, уселась посреди входа в пещеру так, чтобы не попадаться на глаза тем, кто может пролететь сверху, но при этом иметь максимальный обзор на все пространство до горизонта. Конечно, оставалась слепая зона с обратной стороны скалы, но в любом случае тому, кто захочет здесь совершить посадку, придется облететь ее, и значит, попасть в мою прямую видимость, и я успею среагировать. Через какое-то время глаза стали нещадно слезиться и болеть, и пришлось часто моргать и промокать ненужную влагу в уголках. Думать о чем бы то ни было я себе запрещала, как, впрочем, и подсчитывать время и прикидывать, что сейчас мог бы делать Γрегордиан. Но фантазия — штука упрямая, плевать хотевшая на рациональность и попытки от нее отмахнуться, тем более, когда ты вынужденно бездействуешь, не в силах занять себя хотя бы чем-то монотонным. Илва была неслышной и незаметной до того момента, как коснулась моего плеча, заставив вздрогнуть и ощутить, как же я все-таки внутренне напряжена.

— Если ты не позволишь мне сменить тебя, то очень скоро не сможешь быть достаточно внимательна! — со своей обычной невозмутимостью сказала она.

— Я… — Что? Не могу тебе доверять, потому что так сказал Грегордиан?

Глупость же! Сижу тут, как блоха на лысине, уткнувшись глазами в горизонт, и ничто не мешает Илве стукнуть меня по голове или воткнуть нож в спину и обыскать, чтобы найти артефакт. На самом деле, в душе я ведь точно знаю, что ничего подобного она делать не собирается, несмотря на всю заразность паранойи деспота.

— Спасибо, — только и пробормотала, поднимаясь на онемевших от долгой неподвижности ногах и направляясь вглубь пещеры, где Илва уже обустроила, оказывается, нечто вроде лежанки.

— Не за что благодарить, Эдна.

Я улеглась и закрыла глаза, надеясь прогнать жжение и противные световые пятна, которые, казалось, выжгли на роговице солнечные блики на волнах.

– Разве это ощущается чем-то хорошим? — донесся до меня голос Илвы.

— Что именно?

— То, что между тобой и архонтом. Я ещё могу понять разделение удовольствия, моменты, приносящие радость, но сейчас ты выглядишь так, будто проходишь через пытки.

Я хмыкнула, даже почти смогла засмеяться, собираясь возразить ей, но потом осеклась, осознав, насколько она права. Больно мне было, где ни ткни, хоть я и старалась это игнорировать, и к страданиям плоти это не имело отношения. Мучительно — не ощущать Грегордиана рядом, ещё хуже знать, что, может, теперь это навсегда. Больно от пронизывающего страха за него и за тех, кто будет с ним и чья возможная потеря глубоко ранит его, каким бы бесчувственным чурбаном он ни притворялся. Но нужно остановиться, не думать-не думать-не думать!

— Когда кого-то любишь, такие переживания неизбежны, — уж не с таким мужчиной, как достался мне, точно. — Но это не повод отказаться испытывать те чувства, что идут в комплекте.

— Почему? Согласись, это ненормально — дорожить тем, что способно делать тебя уязвимой и ранить так сильно, как не способно и железо.

— В мире Младших какие-то ученые в результате исследований установили, что любовь весьма напоминает симптомы некоторых психических заболеваний, — усмехнулась я. — Так что насчет ненормальности ты полностью права.

Вряд ли я та, кто сможет как-то логически объяснить ценность тех чувств, которые сама обрела совсем недавно. еще считанные недели назад была почти такой, как Илва. Так что хоть я и разобралась почти в собственных эмоциях, но найти слова, чтобы их озвучить? Как бы я себе самой, той, прежней, обосновала все это чувство окончательности выбора, смятение, тоску, невыносимое притяжение, что тянуло меня как неодолимая гравитация туда, где ОН, тот самый, единственный, без которого физическое существование, может, и станет длиться дальше, но ЖИЗНЬЮ уже никогда не будет? Никак. Поэтому пусть это будет ее собственный путь познания, любой из нас это заслужил и на это обречен с момента появления на свет.

— Похоже, у вас с архонтом одна болезнь на двоих, так что ты должна верить, что он сильнейший и вернется за тобой, несмотря ни на что.

— Я верю! — Если так, то зачем повышаешь голос, Аня?

Дальнейшие часы до заката мы сменяли друг друга еще дважды и не говорили более необходимого. Когда солнце стало садиться, будто медленно погружаясь под воду, внутри с тало медленно разрастаться отчаянье. Вот сейчас там, в Тахейн Глиффе, Грегордиан собирается повести в бой драконов и своих лучших воинов. С каждым следующим часом мне становилось все хуже, но я этого не осознавала, пока Илва неожиданно не села позади меня и не шокировала, обхватив и прижав спиной к своей груди. Неожиданное тепло извне будто взорвало меня изнутри. Я больше не смогла держаться и зарыдала. Сердце ощущалось громадным и все расширялось, готовое разломать мою грудную клетку, и меня трясло так, что Илве пришлось вцепиться в мое тело намертво, удерживая на месте. Сквозь всхлипы и рыдания я, давясь, говорила ей, какая я на самом деле слабая, как невыносимо люблю Грегордиана, что не представляю, как жить без него, что пусть только вернется, и не отпущу больше никогда, зубами и ногтями вцеплюсь, в кожу врасту, но никогда-никогда-никогда… Илва же не прерывала меня, не пыталась вразумить, не утешала, просто была рядом, пережидая мою истерику. Когда я успокоилась, она так же молча снова отстранилась, но не дистанцировалась от меня, не вынудила почувствовать стыд за срыв. Мы просто продолжили меняться на посту, а у меня снова нашлись силы игнорировать тиканье обратного отсчета внутри. Рассеянный солнечный свет стал разбавлять окружающую темень и постепенно гасить необыкновенно яркие местные звезды, но в небе так никто и не появился. Да, я понимала, что ровно сутки еще не миновали и время ещё есть.

Так же я точно знала, что буду тянуть до последнего, если только Илва не поставит ультиматум или вдалеке не замаячит нечто опасное.

Девушка достала съестные припасы и воду, накрыла импровизированный стол и, подойдя ко мне, похлопала по плечу и указала на него, предлагая сменить. Я нехотя оторвалась от горизонта, признавая, что голодные обмороки сейчас некстати. Всегда потрясающая еда не имела для меня вкуса. Я просто закидывала ее в себя как топливо, необходимое для организма.

— Эдна! — позвала Илва, и тревога в ее голосе мгновенно переключила меня из режима ожидания в состояние предельной концентрации.

Я оказалась снаружи рядом с ней раньше, чем осознала, что двигаюсь. Илва указывала на какую-то едва различимую точку вдали.

— Это дракон! — Как, черт возьми, она смогла это разглядеть? — Всего один дракон, Эдна.

Γрегордиан обещал за нами вернуться в сопровождении всех драконов и собственных воинов, сразу же с поля боя, не залетая в Тахейн Глифф. То, что приближающийся крылатый силуэт был одиноким, могло означать что угодно и не обязательно худшее из возможного. Ведь так?

Сердце пустилось в дикую скачку, а трясущаяся рука невольно потянулась к вырезу на горловине, чтобы отыскать нужное место на артефакте. Но тут же и опустилась сама собой. Я должна верить, что это Грегордиан возвращается за мной, должна, и я верю в это до тех пор, пока перед моими глазами не предстанет доказательство обратного. Я схватила ладонь Илвы и сжала, кратко взглянув ей в глаза, так похожие на мои собственные, тем самым давая ей клятву поступить правильно, но умоляя дать мне ещё время. И она кивнула, стискивая пальцы в ответ, и мы обе опять уставились на стремительно приближавшегося дракона. Он летел в разы быстрее фоетов, просто несся как молния, и очень скоро я узнала знакомые цвета. Я не видела других драконов, так что позволила себе верить, что это Раффис. ещё через пару секунд разглядела фигуру всадника на его спине, и хоть черты еще были неразличимы, я уже знала, знала всем своим существом, что это мой деспот, мой мужчина возвращается за мной, чтобы забрать в свой дом. В наш дом. Меньше чем за минуту громадное тело дракона оказалось перед уступом, поднимая мощными крыльями такой вихрь, что едва не опрокинул нас с Илвой, и пришлось прикрыться от мелкого мусора, который, взявшись тут из ниоткуда, хлестал по лицу. Сквозь щель между пальцами я увидела, как Грегордиан совершил огромный прыжок со спины Раффиса на уступ и встал прямо перед нами. Выглядел он кошмарно. Обнаженный по пояс, грудь располосована, на плече след как от громадного укуса, вырвавшего кусок плоти, весь в копоти и засохшей крови, один глаз совершенно заплыл, зато второй сверкал мрачным торжеством на грязном лице, которое пересекала жуткая рана, идущая ото лба через переносицу к старому шраму на щеке. И как будто всего этого было недостаточно, в руке он держал окровавленную голову, судя по всему, Хакона. Шагнув ко мне ближе, деспот швырнул свой леденящий душу трофей мне под ноги и оскалился в улыбке, способной остановить сердце. Чужое — от страха, мое же — только от любви.

— Никаких тактических отходов, дорогая! — сказал он надсаженным голосом.

Мой варвар, мой зверь, монстр, предназначенный мне одной! Я рванула к нему, перепрыгивая его убийственное подношение и была надежно подхвачена в воздухе самыми желанными руками. Грегордиан вернулся, и это все, что имеет значение сейчас и будет главным в будущем, в котором вряд ли обойдется без повторения таких моих сводящих с ума ожиданий, как и его страхов за меня, вот такую слабую в жестоком мире Старших. Но мы оба сделали свой выбор, и нет во Вселенной силы, способной его изменить!