Глава 3.4

А Михаил прошел в кухню и огляделся. Кухня как кухня, маленькая, чистенькая, уютненькая. Из клетки на холодильнике на него с подозрением покосился лимонно-желтый попугай. Филатов неожиданно улыбнулся: у Ани на кухне стояла старая электроплита «Мечта», — такая же в точности, как была у них с мамой в старом доме в детстве.

Он вспомнил парной запах молодой картошки с зеленью и холодное молоко в кружке. Самая вкусная картошка и самое вкусное молоко… куда там Петьке Афанасьеву. Михаил глубоко вздохнул, отгоняя воспоминания. Взгляд его переместился на гитару, стоявшую в углу кухонного диванчика. Он улыбнулся. Его странная секретарша еще и играет на гитаре.

Или это не её?

Он осторожно вытянул руку, провел по шероховатым струнам, и они отозвались тихим гудением. Порожки на грифе подстёрлись, лак на корпусе кое-где потрескался, но инструмент был хорош. Очень хорош… Сколько лет он не брал в руки гитару? Восемь? Десять? Пятнадцать? И где же тот Мишка, походник и автостопщик, где его звонкий юношеский тенорок?

В санузле зашумела вода. Попугай громко чирикнул. С фотографии на широком подоконнике ему улыбались три весёлые девчонки на морском пляже. Слева — Нинка, рот смеётся во всю ширь, через плечо — толстая чёрная коса. Справа — незнакомая ему тоненькая девушка с вьющимися волосами, вся в деревянных бусах и плетеных фенечках. Аня — посередине, загорелая, довольная, с распущенной гривой золотистых волос.

Он и не догадывался, что у неё такие роскошные волосы. Они же все время стянуты в косу. У всех троих на лбах — плетеная тесьма. Это придавало им какую-то загадочность, необъяснимую привлекательность. Филатов смотрел на фотографию пристально и долго. Потом на него нахлынула неожиданная злость, и он со стуком поставил рамку на место.

Вся эта загадочность имеет одну только цель — соблазнение особей противоположного пола и устройство собственного благополучия. Если бы его секретарша хоть раз попробовала ему так улыбнуться, он бы с легкостью и сразу выставил её вон. Но она не пробовала. Ни разу! И это, как ни странно, злило больше всего.

— Это мы на Чёрном море, — сказала Аня у него за спиной. Теперь она была в свежей футболке и широких льняных штанах, волосы расчёсаны, приглажены и стянуты в тугой хвост.

— Вот как, — без интереса отозвался Филатов. — Чем же вам Японское не угодило?

— Оно прекрасно. Просто мы путешествовали.

— Автостопом? — почему-то спросил Михаил.

Аня искренне удивилась.

— Да. Откуда вы знаете?

Филатов почувствовал, как тоскливо сжимается сердце. Аня, всё больше изумляясь, смотрела, как он берет её гитару, садится и уверенно пробует звучание, прислушиваясь и чуть подтягивая колки. Она, боясь спугнуть его порыв, осторожно опустилась на стул. Он взял несколько пробных аккордов, и Аня почувствовала его смутную неуверенность, словно он не играл уже очень давно.

— Не знаю, слышали вы такую старую песню или нет… вряд ли, конечно.

Он начал играть, и Аня мгновенно узнала песню. А голос у него был приятный, хотя пел он негромко:

Нет мудрее и прекрасней средства от тревог,

Чем ночная песня шин…

Аня тихонечко подхватила:

Длинной-длинной серой ниткой стоптанных дорог

Штопаем ранения души…

Он перестал петь и взглянул на неё.

— Знаете, — сказал он тихо. — Всё-то вы знаете.

— Нет, — сказала Аня так же тихо. — Не всё. Я-то думала, что вас я узнать успела. Оказывается, ничуть.

Филатов поставил гитару на место, и Аня ощутила сожаление.

— Вы думали, что я сатрап, правда? — он усмехнулся.

— Я никогда так не думала и сейчас не думаю.

— А что же вы обо мне думаете? — он постарался задать вопрос небрежно, словно ответ его вовсе и не интересовал, но вдруг понял со всей серьёзностью, что ждёт этого ответа, как ничего другого в жизни.

— А разве вам интересно, что о вас думают ваши… сотрудницы? — невинно поинтересовалась Аня.

— Ах, вы, колючка! — тихонько рассмеялся Михаил, и она тоже улыбнулась, почти как на фотографии. По окнам колотил дождь, и он вдруг ощутил такую расслабленность и нежелание никуда идти, и такую острую потребность щелкнуть клавишей электрочайника и завести долгий неспешный разговор… ну хотя бы о Чёрном море и об автостопе. И он так испугался этих неожиданных мыслей и ощущений, что резко поднялся, запахивая плащ.

— Прошу извинить меня, Анна Егоровна, но у меня сегодня еще встреча в мэрии.

— В чем же цель вашего… неожиданного визита? — спросила Аня вежливо и холодно, хотя ей прекрасно была ясна эта самая цель. Как ненадолго он открылся… думала она мучительно… как мало я успела узнать.

— Собственно, все и так ясно, Анна Егоровна. Я пришел просить прощения за своё недостойное поведение и … оскорбление вашего достоинства.

Вышло как-то коряво и высокопарно, и вовсе плохо. А она смотрела на него ледяными глазами, которые еще минуту назад были такими тёплыми и весёлыми. Ему хотелось завыть от злости.

Она могла его здорово и с полным на то правом помучить сейчас, и он ждал этого с обречённостью и остервенением. Она могла посмеяться над ним, даже попытаться унизить. И неизвестно, сможет ли он это выдержать или захлопнет её дверь навсегда. Но она ему нужна, и он не мог просто так отказаться от неё.

Это была суперсекретарша, и ради неё стоило побороться — такой мыслью он пытался развлекать себя всю дорогу до её дома, впрочем, не слишком успешно. Он ждал, ждал её слов, чтобы правильно выбрать тактику, чтобы выйти с минимальными потерями для своей обострённой гордости, но она молчала, и это было хуже всего. Она не нападала, оставляя его в бессмысленной и беззащитной ситуации, и ему пришлось продолжать:

— Вы — ценный сотрудник… Я нуждаюсь в вас.

— Вы нуждаетесь в моих драгоценных мозгах? — уточнила Аня спокойно.

Эта женщина когда-нибудь ответит за все свои колючки, подумал Филатов яростно. Когда-нибудь он сделает с ней что-нибудь… особенное.

— Я нуждаюсь в вас, — повторил он, почти потеряв самообладание. — В вас! В вашем профессионализме, в вашей личности, в вашей энергии. В вашем спокойствии и рассудительности… вашей искренности и прямоте. И в вашем уме, конечно. Я повышу вам зарплату, оплачу санаторий — любой выбирайте, оплачу лечение, — он помолчал и добавил тихо. — Простите меня.

Она смотрела, как он ломает свою гордость — ради неё. Неужели только из-за её профессионализма этот жуткий гордец терпит сейчас такие муки?

Она оценила сию титаническую борьбу.

— Я принимаю ваши извинения. Собственно, я думала, что не вернусь никогда. Но вы меня здорово удивили, Михаил Иванович, придя сюда. Мне очень приятно… — она вдруг охрипла и сильно закашлялась.

Его руки обхватили её за плечи, приподняли со стула, и он повёл её в комнату. Уложив её в кровать и накрыв одеялом, он присел рядышком.

— Я поеду сейчас, Анна Егоровна. Мне действительно пора, — он распечатал ей ещё одну таблетку. — Включите ваш телефон, я буду иногда звонить. Поспите пока. И выпейте, Нина же сказала.

Аня послушно проглотила таблетку и запила.

— Не надо повышать зарплату, и санатория тоже не надо, — прохрипела она, отдышавшись. — Я три дня дома полежу, и всё будет в порядке.

— Надо, — жёстко сказал Филатов. — Я снова ваш босс и нечего спорить.

— Не люблю я санаториев, — рассмеялась Аня, — Я дома быстрее оклемаюсь, правда. И можно мне материалы на дом присылать, у нас же там завал.

«У нас», — повторил про себя Филатов, и ему почему-то стало приятно.

— Глупости, — улыбнулся он. — Я сожалею, но мне нужно ехать.

Аня кивнула и беспомощно улыбнулась, бессознательно вспоминая живое тепло и силу обхвативших её рук.

— Конечно, босс. Дверь сама захлопнется. До свидания, Михаил Иванович.

— До звонка, Анна Егоровна. Поправляйтесь.

Ощущая себя полным идиотом, он рухнул за руль своей оливковой «Тойоты-Лэндкрузера». И что он, спрашивается, сейчас делал? И на кого он был сейчас похож? На главу преуспевающего инвестиционного холдинга «Транс-Инвест»?

Ох, как бы не так!

Хорошо, что водителя он сегодня отпустил, а то совсем бы оконфузился. Он никогда не смущался своих визитов к любовницам и частенько ездил туда с водителем, а сейчас он был счастлив, что о его визите никто ничего не знает.

В мэрию он безнадёжно опоздал. Надо было Ваську-зама посылать, для этого, в конце концов, он и нужен, а то сидит в своём шикарном кожаном кресле, важно надувает щёки, работая, по сути, с мелочёвкой. Дурацкая привычка всё хоть сколько-нибудь значимое делать самому, оставшаяся с прошлых времён, теперь превратилась почти в порок, мешающий жить. Да что там жить — дышать! Дышать уже было некогда!

Он машинально повернул ключ, и двигатель сыто и тихо заурчал. Сердце до сих пор стучало бешено и больно. Отъезжая от слегка обшарпанного двухэтажного дома, Михаил всё же не удержался и бросил взгляд на два окна, в которые продолжал стучаться мелкий дождик.

«Кто же ты, чёрт возьми, такая, Анна Егоровна, и что тебе от меня надо? И, самое главное, что мне-то от тебя надо?»

Подняв тучу брызг из-под холёного оливково-серебряного борта, джип мощно рванулся вперёд и растворился в промозглом владивостокском тумане, чуть подсвеченном начинавшими загораться уличными фонарями.