Глава 4

После пары мы с Олей пробиваемся в студенческую столовую. Воздух густой от пара, запаха жаренных пирожков и свежеиспечённых булочек. Покупаем у розовощёкой улыбчивой буфетчицы чай и пару пирогов с картошкой.

— Ну, рассказывай! Что там было до меня? — требует Оля, отпивая чай из бумажного стаканчика.

Я, сгорбившись над своим пирожком, коротко пересказываю утренний кофейный апокалипсис. Оля слушает, широко раскрыв глаза.

— Да они вообще охренели! — возмущенно шепчет. — Про маму... это уже за гранью. Надо было ему по яйцам дать, этому Коляну!

— Ага, и сразу вылететь с бюджета, — мрачно отвечаю я. — Тогда уж точно Ксюше лекарств не видать.

Замолкаю, мысленно подсчитывая в голове сколько ещё нужно достать денег, чтобы купить сестре лекарства на следующий месяц.

— А новый-то... Глеб Николаевич... — Оля мечтательно вздыхает, прерывая мои мысли. — Он на тебя, кстати, несколько раз посмотрел. После того как к тебе подошел.

— Не выдумывай, — отмахиваюсь я, но щеки предательски начинают гореть. — Он просто проверял, не рисую ли я еще.

— Ну да, ну да, — подмигивает Оля.

Я уже готова ей что-то колкое ответить, как наш стол накрывает тень. Перед нами стоит Васильев, а за его спиной ухмыляются Колян и Светка.

— Что, Рябова, бюджетный обед? — презрительно щурится он. — Пирожок за пятьдесят рублей и чай из пакетика? Безобразие. На зарплату официантки даже в столовой нормально не поесть.

— Васильев, отстань, — устало говорю я, не глядя на него.

— А я вот не отстану, — он упирается руками в наш стол, наклоняясь ко мне. — Ты блузку Вики испортила. Она плачет в туалете. Собирай свои гроши и компенсируй.

— Сама она себе её облила! — вскакивает Оля. — Яся просто рядом стояла!

— Не стояла, а вертелась как шальная, — вступает Света.

Я сжимаю стакан так, что костяшки пальцев белеют.

— Сколько? — срывается у меня вопрос, от которого тут же становится тошно.

Васильев усмехается.

— Пять тысяч за химчистку.

У меня в кошельке тысяча рублей до конца недели. Ком в горле растет с каждой секундой.

— Вам заняться больше не чем? — раздается спокойный, знакомый голос.

Мы все разом поворачиваемся. Глеб Николаевич стоит в нескольких шагах, держа в руках бумажный стаканчик с кофе. Он не выглядит сердитым. Его выражение лица — такое же, как на лекции: аналитическое, немного отстраненное.

— Глеб Николаевич, это не ваше дело... — начинает Васильев, но тут же умолкает под взглядом преподавателя.

— Во-первых, студент Васильев, это моё дело, когда в учебном заведении занимаются откровенным вымогательством, — говорит Глеб ровным тоном, подходя ближе. — Во-вторых, стоимость блузки, не является основанием для компенсации, если инцидент был случайным и спровоцирован вашими же оскорблениями. Я всё слышал.

Васильев открывает и закрывает рот в поисках нужных слов.

— А в-третьих, — Глеб делает паузу и поворачивается ко мне. Его взгляд скользит по моему лицу, по испачканной футболке, по скромному пирожку на тарелке. — В-третьих, Есения, вам не за что извиняться. И уж тем более — платить.

Он переводит взгляд на Васильева.

— Я предлагаю вам и вашим друзьям удалиться. И если я ещё раз услышу что-то подобное, мы решим этот вопрос на уровне ректората. С понятными последствиями для вашего дальнейшего обучения. Я доступно объяснил?

Васильев, не говоря ни слова, кивает и, бросив на меня злобный взгляд, отступает вместе со своей свитой.

Глеб Николаевич переводит на меня взгляд.

— Не позволяйте никому так с вами общаться, — говорит серьёзным тоном. — Вы этого не заслужили.

Он разворачивается и уходит, оставив меня с перехваченным дыханием и Олей, которая тихо ахает.

— Боже... — выдыхает она. — Он тебя... защитил.