Глава 7

Василиса

— У тебя, правда… болезнь Паркинсона?

Я не верю, что спрашиваю вслух. Глеба.

Которого разглядывать сейчас не мешает ничего. Из-за его спины льется свет. Он касается опущенных плеч, обнимает могучий торс.

Я вижу серебряный блеск у него в волосах. Следы первых морщин.

— Вась, ты грубо спрашиваешь, я грубо отвечаю. Это не твое дело, — отсекает меня. — Готова обсудить теплицы — давай в рабочее время. Злата сказала, что ваша сторона завтра даст детали по переговорам. Я не думал, что это в ноль часов одну минуту…

— Я согласна.

Опешив, хмурится.

— На что?

— Я согласна продать тебе теплицы с условием, что останусь в них управляющей.

Трясет головой, трет лицо.

— Зачем тогда их вообще продавать?

— Замуж выхожу. Не хочу, чтобы новый брак развалился, как предыдущий. А то, знаешь ли, у меня дома частенько бывает молоденькая нян…, — осекаюсь, а Глеб вопросительно выгибает бровь. — Горничная. Не хочу, чтобы и второй муж перепутал родную жену с заменителем пылесоса. Не обольщайся. Я прослежу, что с моими теплицами все в порядке, и уволюсь, найдя себе достойную замену.

Глеб причинил мне очень много боли своим предательством.

Но я никогда не желала ему закончить так.

Я слишком любила Глеба, чтобы представить его немощным и никому не нужным, сгорающим от болезни.

Я даже не чувствую злорадства, когда понимаю, что Марины здесь нет, как и кольца у него на пальце. Хотя в СМИ ходили слухи об их свадьбы, но ни торжество, ни заявления так и не вышли к людям.

Только из публикаций Марины мир и я узнали о рождении Игоря. Но ни Глеб, ни она никаких комментариев не дали. Он исчез, словно никогда и не был на виду.

А теперь вернулся, чтобы испытать мою совесть на прочность.

Я уезжаю, не дождавшись от Глеба ответа. Делаю круг возле дома, проветриваю голову. Я ничего не должна Глебу! Ничего! Он меня бросил!

Но мое сердце разрывается от боли, когда я думаю о его участи.

Домой я возвращаюсь через два часа. Паркую машину с другой стороны дома. Прохожу тихо, чтобы Глеб не заметил. В его окнах уже не горит свет.

В воздухе пахнет воском. Видимо, опять свет выключали. Тимур сладко спит у меня на кровати, а Тося посапывает в кресле-качалке. У нее в руках белая рубашка Марка, а рядом валяется иголка с вдетой нитью. Я вижу их чудом. Просто выпали четко на темный половик.

Устало опускаюсь на край дивана и трясу Тосю за колено.

— Ой, Василиса Юрьевна, — подрывается она и оглядывается, а затем прижимает кусок ткани к груди. — А я здесь, вот, просто…

Протягиваю руку. Тося вздыхает и, поджав губы, передает мне кусок ткани.

— Вы не подумайте, просто валялось... Извините.

Она подпрыгивает с места, а я устало слежу за ее шагами. Мой голос нагоняет Тосю на пороге:

— Тось, — она останавливается и врастает в пол. — Ты хорошая няня, но Марк никогда не раскидывает вещи. Они даже в корзине для грязного белья сложены. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Отрицательно машет головой.

Я отпускаю Тосю, а затем придирчиво разглядываю рубашку Марка. Ищу следы оторванной и пришитой пуговицы. Или что она там делала с иголкой и ниткой?

Но ничего. Рубашка нетронута. Чистая, выглаженная. Помятая там, где ее трогала Тося.

— Дурдом какой-то, — медленно выдыхаю и тщательно рассматриваю пол. Мало ли какие еще иголки здесь есть?

Но ничего не найдя, забываю о ситуации. Перекладываю Тимура к себе. Он морщится во сне, надувает губы.

Как же сильно мой сын похож на Глеба.

На телефоне пропущенный от Марка.

Я лежу, слушаю тиканье часов, смотрю в потолок и ворочаюсь до самого утра.

Просыпаюсь от скрипа входной двери. Слепо поднимаюсь, тру лицо. В доме прохладно. Я передергиваю плечами, морщусь, смотрю на часы.

Ничего не понимаю.

А затем меня догоняет возмущенный голос Тимура:

— Я в пожарного играл!

— И что же ты тушил, пожарный? — раздается с крыльца голос Глеба, пока я медленно покрываюсь льдом.

— Тоськины свечки, — бурчит сын. — Она плохо делает.

— Разберемся. Дверь ты незнакомым зачем открываешь? — Глеб. — Мама твоя где?

Я подпрыгиваю с кровати и растерянно мечусь из одного угла комнаты в другой.

Мамочки, что же теперь делать?!