26

На улице ночью холодно. Градусов пятнадцать или меньше. Поверх пижамы надела толстовку, но всё равно зябко.

Тяжёлые, блин…

Волочить по земле такое сокровище моя женская натура не позволила, поэтому несу цветы до самых контейнеров, высоко задрав и прижав к груди. Они закрывают весь обзор на дворовую улочку, но я по этому маршруту двадцать лет хожу, каждую трещину в тротуаре знаю.

Район у меня спальный, и, как и полагается в ночь со среды на четверг, жители его спят.

Вдруг на месте подскакиваю. Собака лает.

Судя по раскатам, целый Цербер. Недалеко. Если она прибежит, решив меня покусать, даже на помощь позвать некого…

Шея сама в плечи вжимается, а в животе появляется сосущий вакуум. Ускоряюсь и до контейнеров за несколько секунд топаю.

Пакет с пальцев легко срывается в мусорный бак, а вот цветы… ну как их выкинешь?

Такие красивые.

Пионы же не виноваты в том, что платëж прошëл с карты очкарика.

Они его даже ни разу не видели! Наверное, их из каталога помощник какой-нибудь выбрал.

Нет, ребята. Вы со мной до самой своей смерти. Считайте, что по дороге мы помирились. Люблю вас так же сильно, как раньше.

Корзину поудобнее перехватив, обратно к подъезду ковыляю.

Сзади слышится медленное шуршание шин. Какой-то сосед припозднился и сейчас будет пытаться втиснуться в ряд припаркованных машин.

Оказавшись за моей спиной, он сбавляет скорость ещё сильнее.

— Ты всюду ходишь с моим букетом? Настолько нравится?

Бли-и-ин…

Останавливаюсь. Подъезжает машина Максима.

— Он мне надоел, выкидываю, — на локти плетëную ручку спускаю.

— Мимо бака прошла.

— Я к другому, — на подъездную дверь смотрю. Если бросить цветы, сколько времени нужно, чтобы скрыться…

— Ты не приехала. Были дела?

— Нет, никаких дел.

Усмешка.

Не привычно видеть Максима за рулëм этой чëрной гробовозки. Он в… серых спортивках и футболке с длинными рукавами. У Миллерова есть что-то кроме скучных пиджаков?

— Помочь занести обратно? — отстëгивается.

— Нет, говорю же — надоел…

— Тогда поедем за новым, — выходя, он отбирает у меня мои любимые цветы. Из рук вырывает! Корзину прямо на грязную землю ставит. Бросает почти. Нельзя же так! Бутоны же повредятся, уже лепестки летят.

— Эй! — руки в бока упираю.

Нельзя воровать подаренное!

— Но сначала поужинаем, — подходит и без спроса кладëт ладонь мне на шею, в щëку целует. И это не милый приветственный чмок, нет. Он задерживается губами на коже и, не отрываясь, скользит к моим губам.

Я отскакиваю, будто током ударенная.

За линзами непонятки.

— Ты против? — спрашивает.

— Да!

— Это потому что мы не полежали, обнявшись?

— А?.. — в шоке от его прямолинейной…

Максим за плечи меня берëт и резко притягивает к себе. Обнимает. Слишком крепко, становится сложно дышать.

— Так лучше?

Я не знаю, что это. Наглость, тупость, наивность, какая-то особая форма психического расстройства, когда полностью отсутствует понимание, что другие люди чувствуют?

Короче, стою, прижавшись к его широкой груди. Место себе нашла. Носом утыкаюсь в лонгслив из тонкого хлопка. Будто нет его вовсе, будто просто к тëплой коже прильнула. Пахнет чем-то свежим, травянистым. Намного лучше, чем его обычный парфюм. Тот больше подошёл бы какому-нибудь важному толстосуму, которому обязательно нужно подчеркнуть свой статус. А этот… дышала бы и дышала.

— Теперь ужинать? — цепи ослабляет, чтобы в глаза заглянуть.

Я, как из речки, выныриваю. Вздрогнув от контраста и накатившего порыва ветра.

— Нет! Поздно уже, — ничего лучше придумать не могу.

— Тогда не ешь.

Я вообще-то не согласилась ещё! Но Макс обхватывает меня за плечи и ведëт к пассажирскому.

— День сегодня сумасшедший. Задолбался. Мой главный аналитик продавливает один стартап. На бумаге по красоте всё, придраться не к чему, чисто сказка. Но порог входа — пиздец, неадекватный. И сроки горят, — открывает дверь, а я почему-то сажусь.

На автомате. Просто подсознательно хотела от его прикосновения уйти, а единственный путь к отступлению — машина.

— Я не одета для ужина, — опомнившись.

Он устраивается за рулём, мои широкие пижамные штаны взглядом голодным облизывает.

— В самый раз, — возвращает глаза на дорогу и на газ давит. Резко! Тут же узкая дорога, жилая зона. Нельзя так.

Мои цветы… Мои хрупкие пионы остались там, на холодной земле…

— Макс, поверни обратно.

— Зачем?

Даже не смотрит в мою сторону, пальцы крепче сжимают руль.

— Холодно на улице, пионы замëрзнут.

Он усмехается, а мне жалко такую красоту дворникам дарить.

— Сказал же, закажем тебе другие. Эти старые уже.

— Это ты для меня слишком старый. Цветы в самый раз.

Машина резко тормозит на выезде. Хорошо, пристегнуться успела, а то бы носом стукнулась.

Он просто ужасно водит!

Макс разворачивается ко мне.

— Старый?

Я так сказала?.. Ну и ладно, сам напросился.

— Мне двадцать пять скоро, тебе тридцать пять, — и очки ещё десятку накидывают, — мы на разных волнах, понимаешь?

Взгляд Максима темнеет. Становится свинцовым.

Что-то я… лишнее ляпнула. Сейчас он обидится и от интервью откажется. Надо срочно отшутиться.

Распахиваю рот, но он тут же этим пользуется. Наклоняется и целует. Я ожидаю привычного грубого захвата, но вместо этого его губы медленно выжигают меня. Парализуют сопротивление.

Тону в этой мягкости. Чувствуется совсем иначе, чем то, что было раньше между нами, но от этого только больше желание продолжить.

Сердце колотится, как в клетке, груди ему мало.

Глупый мотылёк, в паутину угодивший. Не выбраться. И чем дальше, тем кокон только крепче становится.

Вот только… кто из нас мотылёк, Максим?

Он отстраняется немного, в губы шепчет:

— На одной мы с тобой волне, не придумывай.