58

Максим

Воздух вырывает из легких внезапным ударом под диафрагму. Знакомый, до тошноты знакомый тупой взрыв боли.

Сгибаюсь.

— Кретин! — над головой.

Отцовские псы подхватывают под руки, чтобы я и не делал лишних движений.

Сразу второй удар. Всё что до первой крови — не считается. Он не будет объяснять, за что наказывает, пока её не увидит.

Бля… Будто снова шестнадцать. Дежавю.

Десна поддаëтся с третьей попытки. Сплевываю алую струю на персидский ковëр. Рисунок повторяет контуры синего цветка.

— А я надеялся, что ты поумнел, — отец отходит к столу, его охрана отступает.

А я надеялся, что ты, как к психиатру начал ходить, успокоился. Садист старый. Но, видимо, ждать, пока могила исправит.

Язык нащупывает расщелину между зубом и распухшей плотью. Вовремя я, конечно, Март с родными решил познакомить. Нужно позвонить ей, сказать, что передумал.

Обидится, но лучше так, чем застать главу семейства в приступе гнева. Объясняй ей потом, что я в мать пошëл.

Отец закуривает.

Из окна кабинета видно лужайку. Шарики. Столы. Цветочки-веночки. Что, блядь, могло пойти не так? Полчаса назад он хохотал беззаботно во дворе, внучку за пузо тискал.

— Ты меня подвëл. Всех нас, — начинает, затягивается глубоко.

— Как же?

Взглядом стреляет исподлобья. Злым. Непослушным вырос его щенок. Несмотря на дрессировки. Голос посмел подать без команды.

— Бабу выбрал ещё паршивее прошлой, — выплёвывает.

Челюсть сводит. Слюна с железным привкусом. В груди разливается ярость. Что-то из запоздалого подросткового протеста.

Отголоски нерешённой ненависти.

— Не смей так говорить о ней, — рычу.

Он усмехается.

Мой отец — настоящий ублюдок. Всегда таким был. Пляшешь под его дудку — свой. Шаг в сторону — чужой, с чужими разговор короткий.

Но я его сын. Единственный. Он может отказаться от всего, но не от меня. Пытался. Не вышло. Назад позвал. Делал вид, что с годами обмяк, но я всегда видел его настоящего.

Две затяжки, и он тушит сигарету в пепельнице.

— Твоя шлюха вела прослушку. Сейчас здесь будет маски-шоу, — на часы смотрит, — через двадцать минут. Она с самого начала знала, что ты им нужен. Мы. Я нужен!

Он влепляет по пепельнице, та с дребезжащим грохотом врезается в угол тумбы. Рассыпается на осколки.

— И еблом светить тебя позвали, чтобы подставить! — орëт.

Кровь наполняется адреналином. Мозг отказывается верить.

— Нет. Василиса…

— Что? Не такая? И как много ты напиздел, пока она тебе отсасывала? А? Скоро узнаем! Очень скоро. И ещё дохуя, кто узнает. Прямо в эфире.

Отец не блефует.

Эта суета в доме. Вот к чему. Шныряющая служба охраны. Меня вели сюда мимо сваленной в гору техники. Служащие у винного погреба. Там тайный ход, которым никогда раньше не пользовались.

И он думает, что Василиса причастна?

Моя Вася?

Невозможно.

— Это ошибка. Она здесь ни при чëм, — говорю, а у самого кровь ледяная.

— Нет! Сын, услышь меня хоть раз до того, как снова похеришь свою жизнь ради суки, которая тебя просто использовала. Не наступай на те же грабли, — подходит, руку кладёт на плечо по-отечески, убираю сразу.

— Я слышу, но знаю, что ты ошибаешься.

Жду удара. Готов. Но вместо этого в меня летит усмешка. Снисходительно.

— Журналистка, сын, — сдавленно хрипит, как по секрету, — они же хуже проституток. Твоя сама призналась в том, что крысила для конторы. Сама. Ртом своим мне об этом сказала.

Внутри обрывается что-то. Вася… Нет же. Не могла она. Зачем он лжёт? Прямая, наглая манипуляция.

Когда они говорили?

— Где она? — сердце не унять. Как у загнанного зверëныша часто и мелко колотится.

Он взглядом сканирует. Насквозь всего просматривает. Видит, потому что слишком хорошо меня знает.

И то, что видит, его злит. Чистую животную ярость вызывает.

— После всего, что я сказал, ты за неё боишься? Может, до тебя не дошло, сын?! Может, при воспоминании о её светлом лике, вся кровь бахнула к члену, и ты недопонял? Эта сука! Тебя! Использовала! Чтобы слить кураторам — меня! Так понятнее?

Из пустоты в груди достаю последнее, что меня интересует:

— Что ты сделал с Василисой?

Порываюсь вперёд. Охрана активизируется ещё до того, как успеваю первый шаг сделать. У отца кулаки сжимаются. Напрягаю пресс.

— Ты сделал, сынок! — он достаёт телефон, — только что сделал… Ты — ребёнок, недостойный своего отца, но несмотря на это, я тебя люблю. Люблю! Да. И не могу потерять тебя снова. Не могу позволить тебе снова выбрать женщину, а не семью. Я просто не дам тебе возможность выбирать.

— О чëм ты говоришь?.. Нет!

Блядь!

Выбора лишит? Чтобы только семья осталась?

Из крепких лап не вырваться. Отец никогда не экономил на грубой силе. Мне заламывают руки, сгибают. За волосы держат, чтоб не рыпался. Дëргают. Тупая боль прошивает от локтя к плечу, по позвоночнику.

Двое по бокам. Двое на подхвате.

Отец кому-то звонит.

— Максим. Однажды. Когда у тебя будет свой сын. Ты меня поймёшь. И будешь мне благодарен, — потом обращается в телефон, — Степан, отвези журналистку Садовнику, передай, пусть покажет ей Оранжерею.

Садовник… Нет… Это же самый отмороженный маньяк из отцовской шайки.

— Отец! Не делай этого! Степан, нет! Блядь, папа! Мы можем поговорить. Нахер она мне сдалась. Она же просто обычная девушка, просто журналистка. Отмени приказ! — в голос выкрикиваю, похуй, что громко и на эмоциях, похуй, ведь он и так знает, в каком я отчаянии.

Загнал.

Нашёл моё слабое место. Я и сам в ахуе от того, насколько оно слабое.

Вася моя. Девочка моя.

Никогда не чувствовал себя настолько жалким ничтожеством.